За несколько дней до кончины Н. В. Гоголя доктор А. Т. Тарасенков написал следующее:
«Он смотрел как человек, для которого все задачи разрешены, всякое чувство замолкло, всякие слова напрасны, колебание в решении невозможно».
В попытках спасти его, граф Толстой обратился к митрополиту Филарету, убеждавшему Гоголя, что «смирение не в посте, а в послушании». Однако, несмотря на ежедневные посещения священников и уговоры друзей, Гоголь отказывался от пищи и слабел.16 февраля А. Т. Тарасенков напишет:
«Увидев его, я ужаснулся. Не прошло и месяца, как я с ним вместе обедал; он казался мне человеком цветущего здоровья, бодрым, свежим, крепким, а теперь передо мною был человек, как бы изнурённый до крайности чахоткою или доведённый каким-либо продолжительным истощением до необыкновенного изнеможения. Всё тело его до чрезвычайности похудело; глаза сделались тусклы и впали, лицо совершенно осунулось, щёки ввалились, голос ослаб, язык трудно шевелился от сухости во рту, выражение лица стало неопределённое, необъяснимое. Мне он показался мертвецом с первого взгляда. Он сидел, протянув ноги, не двигаясь и даже не переменяя прямого положения лица; голова его была несколько опрокинута назад и покоилась на спинке кресел».
18 февраля Гоголь уже окончательно слёг. Его перенесли в самую тёплую часть дома. Собранные Толстым лучшие врачи Москвы, после неудачной попытки гипноза, начали испытывать всевозможные лечения: пиявки, кровопускания, холодные обливания, которое лишь ускорило кончину. Сам же Гоголь во время попыток его спасти говорил: «Как сладко умирать!»
20 февраля он впал в беспамятство, а 21 февраля, в восемь утра, скончался во сне.Рамазанов был извещён об этом после обеда и немедленно, вместе с форматором, отправился на квартиру писателя.
Таким образом, маска была снята примерно через шесть–восемь часов после его кончины.В письме от 22 февраля 1852 года Н. А. Рамазанов писал Н. В. Кукольнику:
«Сего числа после обеда прилег я на диван почитать, как вдруг раздался звонок и слуга мой Терентий объявил, что приехал г. Аксаков и еще кто-то, и просят снять маску с Гоголя. <…> В минуту эту я собрался, взяв с собою моего формовщика Баранова, отправился в дом Талызина, на Никитском бульваре, где у графа Толстого проживал Николай Васильевич.Первое, что я встретил, это была гробовая крыша малинового бархата <…> В комнате нижнего этажа я нашел останки так рано взятого смертию.В минуту закипел самовар, был разведен алебастр и лицо Гоголя было им покрыто. Когда я ощупывал ладонью корку алебастра — достаточно ли он разогрелся и окреп, то невольно вспомнил завещание (в письмах к друзьям), где Гоголь говорит, чтобы не предавали тело его земле, пока не появятся в теле все признаки разложения.После снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживет, это не летаргия, но вечный непробудный сон».
При написании текста использовались исследования Л. А. Ястржембского и Сергея Шокарева, сделанные при «Доме Н. В. Гоголя — мемориальном музее и научной библиотеке», а также сами материалы дома-музея Николая Васильевича.Я чаще появляюсь у себя в тг, но и тут тоже постараюсь не пропадать.
Пожилая пара Блоггсов живёт в графстве Сассекс — это самый юг островной Великобритании, рядышком с Ла-Маншем, в сельской местности, в своём двухэтажном симпатичном домике недалеко от маленького городка.
Всё идёт своим чередом. Типичная уютная картинка английского быта послевоенного времени. Радио, садик за окном, горячий чай и пирог. Но глава семейства — Джеймс — читает газеты и рассказывает о том, что нужно готовиться к нападению русских. Всё-таки Холодная война, время не самое спокойное.
Джеймс приносит домой брошюры о том, как сделать бомбоубежище. Хильда — его супруга — интересуется, почему правительство этим не занимается. Однако оно никому ничего не должно; его задача — просто оповестить и страну защищать. Да и во время войны убежища люди тоже сами строили, герои это время даже с любовью вспоминают.
Да, во время войны и правда было хорошо...
Проблемка только в том, что брошюры сами себе противоречат. В одних написано снять занавески, в других — что, наоборот, их нужно плотно задернуть. О том, что убежище можно построить в подвале, герои даже не думают, ведь в брошюре об этом ничего не сказано, да и у главного героя ревматизм.
В итоге под углом в 60 градусов в комнате на первом этаже вырастает какой-то причудливый домик из дверей. В нём Джеймс располагает матрац, думает, как расставить продукты, воду и горшок. Хильда этого всего не понимает и уверяет, что ничего серьёзного не произойдёт, да и в туалет она в горшок прямо при нём ходить не сможет. Она выйдет из убежища и сходит на второй этаж.
Давай дорогая, заползай, пожалуйста
Сын Рон, что живёт в городе, тоже не придаёт особого значения панике, что поднялась вокруг, поэтому Джеймс выглядит даже немного глупо. Но в какой-то момент по радио объявляют, что началась бомбардировка и через три минуты всех накроет. Только вот бомбы не простые — радиационные.
Нашим старичкам удаётся выжить благодаря убежищу. Они не могут понять, почему вокруг так тихо, почему молочник не приходит, почему нет почтальона, не работает радио. Они ждут, что их непременно придут спасать.
«Мы выжили, всё обязательно образуется, что вообще может с нами случиться, ведь всё страшное уже позади». Джеймс как-то читал в газетах, что после Хиросимы и Нагасаки люди годами продолжали умирать, но вот почему — он никак не мог вспомнить.
Доброе утро, дорогая, как ты себя чувствуешь? Ох, дорогой, у меня все болит и я все еще чувствую себя уставшей Не беда, уточка, это скорее всего шок после бомбы и это ...
Сад полностью разрушен, трава почернела, краска потрескалась. Герои оценивают масштаб работы и продолжают сохранять друг к другу нежность. Верят, что с сыном и внуком всё в порядке. Нет больше цветов, что радовали Хильду. Да и еды с водой нет. Поэтому они собирают капли радиоактивного дождя и с удовольствием пьют чай, ни о чём не догадываясь.
Сегодня действительно чудесный день. Возможно, из-за взрыва установилась хорошая погода. Нам бы не помешало немного погреться на солнышке. Молочник еще не пришел. Он опаздывает
От нежной, тёплой, уютной картинки привычной семейной жизни не осталось и следа. Герои пытаются жить как прежде, пытаются вернуть всё так, как оно было. Но ситуация становится всё мрачнее и мрачнее. Сильные головные боли, тошнота, герои худеют, покрываются синими пятнами и синяками, у них выпают волосы и зубы.
Дорогой, мне так нехорошо. Все будет хорошо, уточка. Не расстраивайся, не плачь, я думаю, это все из-за вибрации, тебя немного укачало
Последнее, что мы видим, — слова молитвы:
«Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня».
Герои в мешках лежат в своём убежище, как в гробиках, или как картошка (так себя назвали сами герои); им плохо, но они поддерживают друг друга. Они верят, что их обязательно спасут и им обязательно помогут. Но после молитвы — лишь темнота и тишина. Никто больше ласково не позовёт словами «уточка» и «дорогой», некому пить чай с пирогом и обсуждать последние новости на этой кухоньке, некому любоваться нежным и голубым небом. Они никогда больше не увидят своего сына и внуков.
Тематика ядерной войны возникла у Бриггса — автора этой истории — после просмотра документального выпуска «Panorama» о том, что делать, если случится ядерная атака. В программе вскрылась несостоятельность гражданской защиты Британии. Художника поразил разрыв между официальным дискурсом «контролируемой» катастрофы и реальным масштабом сценария, который мог развернуться.
Рэймонд Бриггс
Памятки и видео учили строить укрытия из дверей, мешков с песком и пластика, запасать еду и воду. Они рассылались массово, а продавались, знающими людьми, да и обычным гражданами активно критиковались как абсурдные. 12 подземных бункеров для правительства, а людям было сказано оставаться на местах, военные потом придут и будут раздавать чай с одеялами.
Вообще, Бриггс хорошенько так всех шокировал выходом графического романа «Когда дует ветер» («When the Wind Blows») в 1982 году. Он до этого всё-таки рисовал милые работы для детей, а тут вдруг — антивоенщина. Однако популярность не заставила себя долго ждать.
«Когда дует ветер» был адаптирован в радиопьесу для BBC Radio 4, где главные роли озвучивали Питер Саллис и Бренда Брюс, а затем появился и полнометражный анимационный фильм 1986 года режиссёра Джимми Мураками.
Мураками родился в США, но его семья имела прямой опыт атомных бомбардировок. Родственники пострадали от радиации во время Второй мировой войны. Он увидел в книге Бриггса возможность показать параллели между британским «духом Блица» и японским опытом выживания, где официальные инструкции бессильны перед реальной опасностью.
Мураками активно сотрудничал с Бриггсом, сохранив стиль комикса — мягкую графику и покадровую съёмку для аутентичности. Роджер Уотерс написал саундтрек, а Дэвид Боуи исполнил заглавную песню.
Джимми Мураками
После по мотивам графического напишут ещё песню: Iron Maiden — When The Wild Wind Blows. А в тексте песни «Mother's Talk» группы Tears For Fears идут явные отсылки к данному произведению.
И комикс и мультфильм рекомендую к ознакомлению. Смотрели ли уже или читали? Делитесь мнением в комментариях. Я чаще появляюсь у себя в тг, но и тут тоже постараюсь не пропадать.
Жан-Игнас-Исидор Жерар, более известный под псевдонимом Ж.Ж. Гранвиль (J.J. Grandville), был выдающимся французским художником, иллюстратором и карикатуристом XIX века. Родившийся в 1803 году в Нанси и скончавшийся в 1847 году, он унаследовал свой псевдоним от сценического имени своих дедушки и бабушки, которые были актёрами.
Вот таким причудливым образом он изобразил самого себя:
Художник известен, в первую очередь, своими сатирическими работами, где остроумно высмеивал пороки общества, особенно буржуазию Парижа эпохи романтизма. С неё и начнём путешествие в творчество автора.
Книга «Les Métamorphoses du jour» (1829) Ж. Ж. Гранвиля — это сатирический альбом из 73 цветных литографий, где люди изображены с головами животных, но с человеческими телами, одеждой и поведением.
Это острая социальная и политическая сатира на буржуазное общество Парижа эпохи Реставрации и Июльской монархии. Автор высмеивает человеческие пороки (тщеславие, жадность, лицемерие, глупость, амбиции), сравнивая людей с животными — львы как надменные аристократы, совы как педанты, обезьяны как претенциозные артисты, свиньи как обжоры, хищники как спекулянты и т.д. Тогда зоология и физиогномика имели популярность, на них автор карикатур и опирался.
Естественно, некоторые работы запретили. Например, Гранвиль изобразил «семью жуков» — сатира на духовенство как парадирующих в роскошных одеждах. По политике автор тоже хорошо прошёлся. Это привело к тому, что в 1835 году ввели цензуру на карикатуры.
Антиклерикализм, высмеивание духовенства как паразитирующих "жуков" в роскоши. Кормятся за чужой счет, как жуки
Тщеславие и социальное хвастовство буржуазии, слон как символ громоздкости и богатства.
Пародия на артистов и претенциозность.
Бодлер писал о Гранвиле следующее:
Есть некоторые люди, которых Гранвиль забавляет, но что касается меня, то он меня пугает. Когда я погружаюсь в творчество Гранвиля, я чувствую некий дискомфорт, как в квартире, где беспорядок организован по системе, где причудливые карнизы опираются на пол, где картины кажутся искажёнными оптической линзой, где предметы деформированы из-за того, что стоят под странными углами, где ножки мебели висят в воздухе, а ящики вдвигаются, а не выдвигаются на себя.
Гранвиль умер молодым, в сорок три года, но за свою недолгую жизнь он успел поработать во всех жанрах графического искусства, от политической карикатуры до книжной иллюстрации. Его ранний рисунок «Давайте погасим свет и разожжём огонь!» для журнала La Silhouette в своё время будоражил общественность.
Давайте погасим свет и разожжём огонь заново!, из La Silhouette, 24 июня 1830 г.
«Животное на Луне», созданное для издания «Басен Лафонтена» 1838 года, не менее странно, чем его более ранние политические рисунки. Почему бестелесная рука держит крысу за хвост вверх ногами? Что означают выброшенные научные инструменты, у одного из которых человеческая голова? Здесь нет ничего рационального; это, как сказал Бодлер, систематически организованный беспорядок. Гранвиль, без сомнения, согласился бы с этим. Он описывал свой творческий процесс так: «Я не изобретаю — я просто сопоставляю несхожие вещи и переплетаю диссонирующие и несочетаемые формы»
Мистер Стервятник, из издания 1867 года «Сцены из частной и общественной жизни животных»
Наименее спорные работы Гранвиля всегда были самыми популярными. Например, его посмертно опубликованная серия «Олицетворённые цветы», в которой прекрасные женские фигуры превращаются в цветы, остаётся актуальной и во втором столетии после публикации. Как и «Мистер Стервятник», она не нуждается в интерпретации.
Тюльпан из Олицетворения цветов, 1847
Его картина 1844 года «Человек, спускающийся к дикарю» высмеивала интерес современников к эволюции — за пять лет до этого было опубликовано «Путешествие натуралиста на корабле „Бигль“» Чарльза Дарвина. Здесь возраст определённо не делает человека мудрее: юноша «превращается» из классического образа молодости в обезьяну с низким лбом и отвисшей челюстью. В «Сравнительных портретах» принц превращается в лягушку — сюжет, противоположный сказочному. В обоих проектах Гранвиль подвергает сомнению традиционное мышление с помощью рисунков, не требующих пояснительного текста.
Человек, спускающийся к скоту, из Le Magasin pittoresque, апрель 1843 г.
«Сравнительные портреты», из Le Magasin pittoresque, август 1844 г.
В своём последнем письме Шартону, написанном всего за несколько недель до смерти, Гранвиль размышлял о рисунках, которые он отправлял для публикации:
«. . . как нам назвать книгу? „Метаморфозы сна“? „Трансформации, деформации, переформации снов“? „Последовательность идей в снах, кошмарах, грёзах, экстазах и т. д.“? или, скорее, „Гармонические трансформации сна“?»
Эти, по сути, самые настоящие «Ночные видения и превращения». Ведь, именно это он и изображает в «Прогулке по небу», в том, как образы медленно проплывают в нашем сознании, постепенно отдаляясь от повседневной реальности в мир воображения и фантазии. Гриб становится зонтиком, который превращается в сову, и постепенно череда образов сменяется колесницей, влекущей ночных коней к звёздам. . ., сияние которых меркнет по мере того, как сознание погружается в сон. Он часто возвращался к этой теме, создавая своего рода визуальный поток сознания, в котором один образ плавно перетекает в другой. В Метаморфоза сна: птица становится стрелами купидона, в конце концов цветком в вазе, затем прекрасной женщиной, которая постепенно превращается в гирлянду цветов, которая растворяется в ускользающей змее. Толкование сновидений Фрейда было опубликовано только в 1899 году, но, несомненно, доброму доктору было бы что сказать об этих образах.
Прогулка по небу, из Le Magasin pittoresque, июнь 1847 г
«Метаморфозы сна», из «Другого мира», 1844
Из всех проектов Грэндвилля, самый влиятельный в его загробной жизни, был наименее успешным при его собственной жизни, его "Другой мир" 1844 года. Гранвиль хотел сам спродюсировать ее полностью, но ему было нелегко писать:
«Перо в моих руках бунтует, не желая составлять предложения».
Хотя он и писал короткие иллюстрированные тексты для Le Magasin pittoresque, полноценный роман казался ему непосильной задачей, поэтому Другой мир был написан Таксилем Делором, редактором журнала Le Charivari, для которого Гранвиль сделал множество рисунков. Во вступительном диалоге Другого мира между олицетворениями Пера (Писателя) и Карандаша (Художника) Карандаш требует:
«Ты позволишь моим крыльям свободно парить в пространстве; ты никоим образом не будешь препятствовать моему полёту к новым сферам, которые я хочу исследовать». Перо смиренно отвечает: «То есть ты хочешь, чтобы я служил тебе исключительно в качестве секретаря?» — на что Карандаш отвечает: «Именно».
Контракт на Другой мир указал, что роман будет написан в соответствии с заметками Гранвиль, а на то, что Делорд был всего лишь писцом, указывает тот факт, что его имя указано только на последней странице книги, в то время как имя Гранвиль красуется на обложке.
Полное название произведения свидетельствует о его радикальном отходе от литературных норм того времени: «Другой мир»: трансформации, видения, инкарнации, восхождения, перемещения, исследования, странствия, экскурсии, отпуска, капризы, космогонии, грёзы, причуды, фантасмагории, апофеозы, зооморфы, литоморфы, метаморфозы, метемпсихозы и прочее. Тридцать четыре главы книги в полной мере оправдывают это экстравагантное обещание.
Минималистичный сюжет романа служит в основном обрамлением для рисунков Гранвиля — тридцати шести полностраничных раскрашенных вручную гравюр на дереве и ста сорока шести виньеток, выполненных в технике гравюры на дереве, — небольших изображений, вклеенных в страницу с текстом. Эта особенность отличает «Другой мир» от более ранних визионерских и сатирических произведений, таких как «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта или «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, и делает «Другой мир» скорее графическим романом, чем иллюстрированным текстом. Каждую главу можно охарактеризовать вопросом «а что, если. . .?» Что, если бы социальный статус определялся ростом? В главе «Великие и малые» Пафф открывает для себя мир, в котором праздные богачи очень высокие, а рабочий класс — низкорослый. Что, если бы европейский взгляд, объективирующий «других», поменялся местами? В этой перестановке «Китайские тени» (так по-французски называется театр теней) становятся «Французскими тенями», а динамика власти меняется на противоположную: китайская публика наслаждается зрелищем французских артистов.
Великое и малое, из Другого мира, 1844
«Французские тени», из «Другого мира», 1844 г.
Переосмысление ролей было стандартным приёмом в традиционным изображением «перевёрнутого мира», которая веками изображала мужчин, тянущих запряжённые лошадьми повозки, школьников, избивающих учителя, мужчин, ухаживающих за младенцами, и т. д. Такие изображения служили для укрепления статус-кво, демонстрируя абсурдность альтернатив, но работы Гранвиль делают обратное. Они изображают альтернативы, которые демонстрируют абсурдность статус-кво и подрывают его.
В «Апокалипсисе в балете» танцовщица превращается в бестелесные ноги, в механический волчок, а зрители — в хлопающие в ладоши руки, которые расширяются, становятся большими и цепкими, а затем превращаются в клешни краба, хлопушки, винные бутылки, бокалы и песочные часы. Сверху сыплется дождь из монет, венков и стрел Купидона. Может быть, это фантазии балерины?
Что, если бы и мужчины, и женщины могли свободно следовать своим наклонностям? Пафф отправляется в страну, где это возможно, и видит мужчину в ярких чулках и меховой шапке, в то время как женщины ходят с тростями и курят трубки и сигары. Сбитый с толку тем, что во Франции трансвестизм был объявлен вне закона, он обращается к консервативной газете, которая яростно, хотя и явно безрезультатно, критикует эту практику, утверждая, что «они пытаются разрушить традицию ношения одежды и провозгласить вседозволенность в одежде», и заключает: «Пол никогда не утратят присущих ему различий». Но в Другом мире они уже утрачены. (Он явно что-то знал)
Пальто с капюшоном из магазина М*** Пайп, изготовленное мадам*** по патенту Её Величества королевы Помаре, из Другого мира, 1844 г.
Однако Гранвиль сочувствует не только людям и животным. Если у разумных существ есть права, то почему бы не наделить правами и овощи? В главе «Революция в мире растений» они восстают:
«Вы, овощи, трудолюбивая и плодовитая раса, неужели вы позволите им вырывать ваше потомство в самом нежном возрасте, чтобы съесть его в качестве раннего урожая?» . . . . Услышьте крики жертв, которые требуют возмездия со дна сковороды».
«Битва двух утончённых созданий» показывает, к чему привела гражданская война, в которой сахарная свёкла сражается с сахарным тростником. (Смотрите, что вы натворили, вегетарианцы!)
Битва двух утончённых созданий из Другого мира, 1844 г
Даже у простых игральных карт есть свои недостатки: они склонны решать споры с помощью насилия. «Битва игральных карт» вдохновила Льюиса Кэрролла на создание «Алисы в Стране чудес» и, вероятно, является самым узнаваемым изображением Гранвиль для зрителей XXI века.
Битва игральных карт, из Другого мира, 1844. Гравюра на дереве, раскрашенная вручную
Гранвиль не только разрушает наши предубеждения и расширяет наше представление о собственном мире, но и подчёркивает ограниченность нашего банального человеческого сознания перед лицом чуда. Представляя феномен затмения как объятие Солнца и Луны, он предлагает Другой мир сознания. Прозаичная и рациональная аудитория представлена здесь в виде механических научных приборов, которые совершенно не замечают поэтичности происходящего и стремятся лишь измерить и количественно оценить его. Но что, если бы мы могли осознать, что наш мир — всего лишь один из многих? Мы знаем, что существуют другие планеты, так почему бы нам не построить мосты, чтобы соединить их?
Мост ведёт из одного мира в другой, из Другого мира, 1844
На одном из своих самых известных рисунков он демонстрирует ничтожность нашей планеты, находящейся во власти небесного жонглёра, который развлекается, играя с неизвестными мирами. «Мы для богов — что мухи для мальчишек», — сетовал Шекспир в «Короле Лире» несколькими веками ранее. В «Жонглёре» Гранвиль создаёт пугающий образ этой судьбы.
Философ Вальтер Беньямин был очарован искусством художника, хотя он ошибочно утверждал, что Гранвиль умер сумасшедшим. В своем эссе «Париж, столица девятнадцатого века» он отождествил Гранвиль с фантасмагорией современного мира, особенно с его растущей товарной культурой. Гранвиль, конечно, был осведомлен об этой фантасмагории, демонстрируя модных манекенов, буквально состоящих из их одежды — изящных ботинок, трости и цилиндров для мужчин, зонтика и головной убор для женщин. «Зачем нам вообще нужна остальная часть человека?» — спрашивает торговец Пафф.
Иллюстрация из «Другого мира», 1844 г.
Некоторые из самых проницательных работ художника в Другом мире затрагивают эту тему: Соревнование показывает мужчин, пытающихся взобраться по лестнице успеха, размахивающих рекламными листовками и нападающих на тех, кто может их обогнать. Он изображает Моду как богиню, восседающую за вечным вращающимся колесом стилей, но Гранвиль имеет в виду не только стили одежды. Забудьте о циничных пророчествах о том, что в конечном счёте всё будет подчинено моде: «Если мы определяем славу как мирской успех, то, естественно, мы должны отнести искусство к сфере моды». В контексте безжалостных нападок Гранвиля на культуру потребления критика Беньямина в адрес нашего замечательного француза, как её эпигона, кажется неуместной.
Мода из Другого мира, 1844 год
Гранвиль прекрасно понимал, что «Другой мир» не принёс ему того успеха, на который он рассчитывал. В своём последнем письме Шартону, написанном через три года после публикации, он говорил:
«До сих пор, как мне кажется, ни одно произведение искусства не понимало и не выражало мечты (кроме «Другого мира»
, недавней и малоизвестной работы вашего покорного слуги)».
Он был прав в обоих случаях: картина была уникальной, но её проигнорировали. Когда Теофиль Готье в том же году писал некролог, он рассыпался в похвалах «Общественной и частной жизни животных» как «настоящему шедевру» Гранвиля, но даже не упомянул «Другой мир». Книга была издана всего один раз, никогда не переводилась на другие языки и не переиздавалась столетия. В 1963 году было опубликовано факсимильное издание, для которого известный сюрреалист Макс Эрнст создал фронтиспис с надписью: «Рождается новый мир. Вся слава Гранвилю».
И правда, его работы стоят того, чтобы о них знали и помнили.Патриция Майнарди опубликовала большое количество работ, посвященных этому замечательному художнику, они же и использовались при написании статьи.
А что вы думаете о творчестве Гранвиля? Делитесь в комментариях, какая иллюстрация полюбилась больше всего. Я чаще появляюсь у себя в тг, но и тут тоже постараюсь не пропадать.
Повесть «Ночь перед Рождеством» входит во вторую часть сборника «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1832 год). Гоголь писал эти истории в Петербурге в 1829–1832 годах, опираясь на воспоминания о детстве в Малороссии. Он активно собирал фольклорный материал и часто писал матери с просьбами прислать ему как можно больше подробностей. Гоголь вырос в Полтавской губернии, недалеко от Диканьки, поэтому сам был свидетелем тех вечорниц и колядок, упоминания которых полно в сборнике.
Выход «Вечеров» произвел настоящий фурор. Его высоко оценили как обычные читатели, так и критики. «Г. Гоголь, — писал Белинский в „Литературных мечтаниях“, — принадлежит к числу необыкновенных талантов. Кому неизвестны его „Вечера на хуторе близ Диканьки“? Сколько в них остроумия, веселости, поэзии и народности! Дай Бог, чтобы он вполне оправдал поданные ими о себе надежды!»
«П. И. Геллер. «Пушкин и Жуковский слушают Гоголя»
А. С. Пушкин был не столь краток и написал следующее:
Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Фильдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов. Ради бога, возьмите его сторону, если журналисты, по своему обыкновению, нападут на неприличие его выражений, на дурной тон и проч. Пора, пора нам осмеять les précieuses ridicules нашей словесности, людей, толкующих вечно о прекрасных читательницах, которых у них не бывало, о высшем обществе, куда их не просят, и все это слогом камердинера профессора Тредьяковского.
Письмо к издателю «Литературных прибавлений к Русскому инвалиду», автор Александр Сергеевич Пушкин
Пушкин у Гоголя
Говорить обо всех «Вечерах на хуторе близ Диканьки» мы сегодня не будем, но чуть подробнее взглянем на «Ночь перед Рождеством». Всё-таки 7 января — по юлианскому календарю сегодня праздник.
Издавна люди верят, что в Святой вечер (канун Рождества) случаются чудеса: волшебные превращения и даже встречи с нечистой силой. Но перед рождественским праздником нечистая сила должна отступить. В повести Гоголя «Ночь перед Рождеством» таких чудес полно.
В романтической литературе вечер и ночь — особое время. Это время тайн, когда реальный мир встречается с потусторонним, добро — со злом, Бог — с дьяволом. Гоголь добавляет к этому колорит маленького хутора.
Христианские праздники начинаются с вечера накануне, поэтому вечер и ночь — сакральное время. По преданию именно тогда выходит нечистая сила, и люди начинают ей противостоять. С вечером и ночью даже связано много народных примет. Например, не отдавать долги, не выносить мусор, не выливать воду после купания ребёнка. Чёрный конь — символ ночи (не зря чёрт в повести превращается в коня).
Гоголь в предисловии к сборнику упоминает «вечорницы» — это вечера, когда молодёжь собиралась вместе, рассказывала истории, пела песни, шутила, разыгрывала сценки из жизни (ссоры, драки, сплетни). Повесть построена похожим образом: она состоит из отдельных эпизодов, словно короткие истории. Каждая заканчивается так, что хочется продолжения. В «вечорницах» всё смешивалось: бытовое соседствовало с сакральным и мистическим, смешное и страшное присутствовали одновременно. Для них характерно многоголосие, стилевое разнообразие, постоянное обращение к собеседникам.
На повесть повлиял и вертеп — кукольный театр на рождественские темы. Он был двухъярусным: верхний ярус — небесный, с библейскими сценами (рождение Христа), нижний — земной, с весёлыми бытовыми сценками.
В повести Гоголя перед нами предстают типичные для уличных представлений персонажи: Солоха и другие бабы (хитрые и сварливые), дьяк, голова (глупый), кум (пьяный), козак, кузнец Вакула (смелый герой), Оксана (гордая красавица), царица (справедливая). Небесный и земной миры в повести смешиваются, а границы стираются благодаря чудесам и свободной, импровизационной манере повествования.
Ещё одно влияние — обряд колядования. Колядки — это песни, которые пели на Рождество, ещё с языческих времён. В повести к Оксане приходят колядники, все гуляют, поют, шутят. Атмосфера весёлого народного праздника. Люди из разных деревень собираются вместе славить Христа: «Шумнее и шумнее раздавались по улицам песни и крики... Парубки шалили и бесились вволю». Утром все вместе идут в церковь встречать праздник. «Настало утро. Вся церковь еще до света была полна народа...».
Даже начало повести похоже на колядку: «Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа».
Колядки несут тему борьбы света с тьмой, добра со злом, единства людей перед нечистой силой. А вот, что о них писал Николай Васильевич:
Колядовать у нас называется петь под окнами накануне Рождества песни, которые называются колядками. Тому, кто колядует, всегда кинет в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остаётся дома, колбасу, или хлеб, или медный грош, чем кто богат.
Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за бога, и что будто оттого пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж, если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про Рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому.
Замечание пасичника. (Прим. Н. В. Гоголя.)
Гоголь упоминает и щедривки — песни на Новый год (на неделю позже Святого вечера). Один парень поёт щедривку вместо колядки: «Щедрик, ведрик! Дайте вареник...», и все над ним смеются, потому что он перепутал время.
В повести множество элементов из народных сказок: герой и красавица, хитрая баба и её поклонники, встреча с чёртом, договор с ним, чудесные превращения, испытания, поиск волшебного предмета. В финале героев ждёт счастье, достигнутое не только благодаря заветным черевичкам, но и благодаря внутреннему перерождению Оксаны, которая понимает, что любовь важнее вещей.
Тут же нельзя не отметить, что в фольклоре часто встречается сюжет, где гордая или капризная красавица ставит перед влюблённым героем (женихом) невыполнимое задание, чтобы доказать свою преданность и смелость. Оксана требует от Вакулы черевички, которые носит сама царица, — это практически то же самое, что добыча «золотого яблока», «живой воды» или «жар-птицы». Герой должен преодолеть опасности, отправиться в далёкий «чужой мир» (а Петербург уже давно стал городом-мифом, он знает, что нужно человеку, соответствует его ожиданиям и утоляет их) и вернуться с трофеем. Без этого испытания свадьба невозможна, но успех приводит к счастливому финалу и преображению персонажей.
Продолжая тему символики, нельзя не остановиться на образе месяца. Месяц — важный символ у славян. То, что чёрт крадёт его, — прямая угроза миропорядку. Пацюк ест вареники и галушки, которые по форме напоминают месяц. Однако стоит обратить внимание на то, как именно он их ест — без рук, что явно указывает на связь с нечистой силе. Таким образом, в самую волшебную ночь, когда мир и так неустойчив, кража месяца и его символическое «пожирание» нечистой силой ещё сильнее нарушают равновесие мира.
Конфликт Вакулы с чёртом — яркая иллюстрация пословицы «Не так страшен чёрт, как его малюют». В народных сказках чёрт часто бывает обманут героем и вынужден ему помогать. Здесь происходит то же самое: Вакула не только побеждает чёрта, но и заставляет его служить себе, что напрямую связано с идеей победы добра в рождественскую ночь.
Кузнец в старых верованиях — магическая фигура, хозяин огня. Но Вакула — ещё и художник: он разрисовал церковь, а на стене так нарисовал чёрта, что тот его боялся и обижался. Само рисование в этом контексте выступает как оберег от зла, акт творения, противопоставленного разрушению. В финале делается акцент на том, что Вакула всё украсил— и хату, и церковь.
Если мы уж заговорили о пословицах и поговорках, то в повести можно найти иллюстрацию ещё одной народной мудрости: «Баба гірше за чорта» («Баба хуже чёрта»). Солоха изображена весьма привлекательной ведьмой; она напрямую не вредит главным героям, но существенно влияет на ход событий. Мотивы бабьих уверток, проказ, причаровывания и ухаживания являются весьма распространенными в народных сказках. А то, что Солоха-ведьма — мать кузнеца Вакулы вполне естественно. Герой должен пройти определенное духовное испытание и преодолеть действие злых сил, очиститься и выйти к новой жизни.
Именно Солоха отчасти и запускает цепь последующих событий. Всех своих гостей она уложила в мешки.Расстроенный Вакула выносит эти мешки, не зная, что в одном из них чёрт. В результате он не только несёт нечистую силу, но и, оседлав её, летит в Петербург, добывает черевички — и вот вам счастливый конец.
Структура ночи в повести также символична и соответствует народным поверьям, делясь на три части: до полуночи, до петухов и до рассвета. В начале повести события начинаются с того момента, как выглянул месяц и высыпали звезды на небе. Основные события разворачиваются до полуночи и после. Вакула вернулся из Петербурга в свою хату, когда пропел петух, а потом проспал заутреню и обедню.
В развязке повести гармонично переплетаются христианские мотивы (покаяние, прощение, Троица) и народные (сватовство, обмен дарами, ритуальное очищение). Сквозным через всё произведение проходит мотив «славления»: если в начале ночи народ славит Христа, то в финале все славят, то есть восхваляют, мастерство и подвиг Вакулы, что завершает цикл.
Нельзя не вспомнить и реальный исторический контекст, искусно вплетённый Гоголем в сказочную канву повести. Он связан с последней депутацией запорожских казаков к императрице Екатерине II в 1775 году. Казаки часто не подчинялись центральной власти, укрывали беглых крестьян, захватывали земли, а некоторые поддерживали восстание Пугачёва (1773–1775). Императрица приняла решение ликвидировать Запорожскую Сечь. Незадолго до (или одновременно с) её упразднением, делегация запорожских старшин приехала в Петербург, чтобы умолять императрицу сохранить Сечь или хотя бы даровать казакам прежние привилегии. Их принял сначала Потёмкин, а затем и сама Екатерина, но все просьбы были отклонены — решение об упразднении было уже принято.
Именно на этот исторический эпизод наслаивается фантастическое путешествие Вакулы. Он прилетает в Петербург на чёрте и присоединяется к группе запорожцев, которые едут «с важной просьбой» к царице (они проезжали через Диканьку осенью). Во дворце Потёмкин ведёт их к Екатерине. Императрица спрашивает запорожцев: «Чего же вы хотите?» — но Вакула, движимый своей личной, сердечной целью, перебивает их и просит черевички. Царица, развеселённая его простодушием, дарит башмачки, и приём заканчивается — казаки так и не получают возможности озвучить свою просьбу.
Столь яркую и популярную историю просто не могли не экранизировать. Уже в 1913 году Владислав Старевич создал первую немую экранизацию. Однако из-за действовавшего в Российской империи цензурного запрета на изображение в кинематографе особ царствующей династии (за редкими исключениями) ввести в фильм императрицу Екатерину II Старевичу не разрешили. Поэтому в фильме царицыны черевички Вакуле вручает князь Потёмкин.
В 1951 году вышла уже другая экранизация. Этот советский рисованный мультипликационный фильм стал третьим полнометражным мультфильмом студии «Союзмультфильм». Режиссёрами выступили сёстры Брумберг — Валентина и Зинаида, у которых уже был опыт экранизации Гоголя. Любопытно, что «Ночь перед Рождеством» стала их второй гоголевской работой, и сёстры сохранили тот самый узнаваемый стиль, который они создали ещё для своей первой экранизации в 1945 году.
Для этого мультфильма использовали ротоскопирование (обрисовка живых актёров), которая позволила добиться удивительной плавности и выразительности в движениях героев. Именно такой подход и помог передать на экране всю магию гоголевской повести: и чертовщину, и волшебство, и неповторимый народный колорит.
Наверное, самая известная экранизация повести «Вечера на хуторе близ Диканьки» 1961г. Название изменили из-за цензуры, чтобы избежать слова «Рождество» и религиозных ассоциаций. Поработал над фильмом Александр Роу. Съёмки фильма проходили в марте 1961 года, под Кировском в Мурманской области выстроили деревушку, а в массовых сценах участвовали местные жители. Им же, к слову, и посчастливилось первыми увидеть картину 15 декабря 1961 года в своём же Дворце культуры.
Георгий Милляр, который играл Чёрта, вспоминал, что снимались при сорокаградусном морозе. На актёре был только тонкий тренировочный костюм, обклеенный волосами — и в этом ему приходилось падать в снег, нырять в прорубь и выдерживать мощный ветродуй. А чтобы хоть как-то согреться, Милляр принимал внутрь тройной одеколон — водки и спирта под рукой просто не было.
Как относитесь к творчеству Николая Васильевича, смотрели ли какую-нибудь из экранизаций? Я чаще появляюсь у себя в тг, но и тут тоже постараюсь не пропадать. Всех с наступающими выходными и Рождеством!
В фильмах, сериалах и книгах герои часто поют рождественские песни прямо на улицах. Например, у Диккенса встречаются всем известные строки:
God bless you, merry gentleman! May nothing you dismay!
(Первые упоминания этой песни относятся к XVI веку, хотя мелодия может быть и старше.)
Но когда впервые люди стали исполнять праздничные песни на Рождество?
Слово «carol» некоторое время обозначало хороводный танец с песней и, скорее всего, имело языческие корни. Позже оно культурно христианизировалось и стало ассоциироваться в первую очередь с Рождеством. Считается, что первым рождественским гимном является «Gloria in excelsis Deo». Он начинается со слов, которые, согласно Евангелию, пели ангелы при рождении Христа (Лк 2:13-14).
Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis.
Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволения. Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te.
Хвалим Тебя. Благословляем Тебя, поклоняемся Тебе, Glorificamus te. Gratias agimus tibi propter magnam gloriam tuam,
славословим Тебя, благодарим Тебя, ибо велика Слава Твоя, Domine Deus, Rex caelestis, Deus Pater omnipotens.
Господи Боже, Царь Небесный, Боже Отче Всемогущий. Domine Fili unigenite, Jesu Christe.
Господи, Сын Единородный, Иисусе Христе, Domine Deus, Agnus Dei, Filius Patris.
Господи Боже, Агнец Божий, Сын Отца, Qui tollis peccata mundi, miserere nobis.
берущий на Себя грехи мира — помилуй нас; Qui tollis peccata mundi, suscipe deprecationem nostram.
берущий на Себя грехи мира — прими молитву нашу; Qui sedes ad dexteram Patris, miserere nobis.
сидящий одесную Отца — помилуй нас. Quoniam tu solus Sanctus. Tu solus Dominus, Tu solus Altissimus, Jesu Christe.
Ибо Ты один свят, Ты один Господь, Ты один Всевышний, Иисус Христос, Cum Sancto Spiritu in gloria Dei Patris. Amen."
со Святым Духом, во славе Бога Отца. Аминь."
Gloria in excelsis (Italy, 16th century)
Согласно преданию, папа Телесфор (128–139) ввел этот гимн в ночную рождественскую мессу еще во II веке, а позднее папа Симмах распространил его исполнение на воскресенья и праздники. Популярным стал перевод с греческого на латынь, выполненный святым Иларием Пиктавийским (ок. 315–367). Изначально гимн исполнялся только епископами, но к концу XI века «Слава в вышних» пелась как епископами, так и священниками каждое воскресенье (за исключением периода от Септуагезимы до Пасхи, праздника Младенцев Вифлеемских и, несколько позднее, Адвента).
К XIII–XV векам рождественские песнопения стали популярны по всей Европе. Их часто исполняли на латыни в церквях, но благодаря святому Франциску Ассизскому (устроившему в 1223 году первые вертепы в Италии) появились и народные версии на местных языках. Люди пели их во время процессий, сопровождая танцами и игрой на музыкальных инструментах. Многие гимны того времени были веселыми, порой с фольклорными элементами, и звучали не только в церкви, но и на улицах, и в домах.
Так появляется, например, «Angelus ad virginem» (XIII век) — латинская песня о Благовещении, которую упоминает Чосер в «Кентерберийских рассказах» (ок. 1387–1400). В «Рассказе мельника» студент Николас поет ее, пытаясь соблазнить жену мельника.
В XV веке возникает «Boar's Head Carol», описывающая древнюю традицию приносить в жертву кабана и преподносить его голову на рождественском пиру. Самая популярная сегодня версия основана на тексте, напечатанном в 1521 году в сборнике Уинкина де Ворда. Эта традиция уходит корнями в глубокую древность: в скандинавской культуре жертвоприношение кабана было обращением к богу Фрейру с просьбой о благословении в новом году. Голову животного с яблоком во рту вносили в зал на золотом или серебряном блюде под радостные возгласы и пение. На старинных шведских изображениях святой Стефан иногда показан с кабаньей головой на пиру, вероятно, унаследованная от языческих времен. Якоб Гримм предполагал, что подача кабаньей головы — отголосок жертвенного пира во время германского праздника Йоль.
Рождественские песнопения в средневековой литературе часто были частью мистерий — религиозных пьес, разыгрываемых на городских площадях. Эти представления включали песни о Рождестве, исполняемые хором или кукольными персонажами.
Так на улицах начинают исполнять «Coventry Carol» (известна с XVI века, но корни ее — в XV веке). Она происходит из мистерии «Пьеса портных и овчаров» в рамках «Ковентрийских мистерий». Это колыбельная Девы Марии, оплакивающая избиение младенцев по приказу царя Ирода.
Важным событием стал выход в 1582 году сборника «Piae Cantiones ecclesiasticae et scholasticae veterum episcoporum» («Благочестивые церковные и школьные песни древних епископов»). Он содержал 74 латинские песни, некоторые из которых датировались XIII–XIV веками. Этот сборник использовался в католических (а позже протестантских) школах Финляндии и Швеции. Многие песни имели рождественскую тематику и легли в основу современных гимнов. В XIX веке сборник был заново открыт в Англии: в 1853 году британский посланник в Стокгольме подарил экземпляр 1582 года Джону Мейсону Нилу, который перевел многие тексты на английский и опубликовал их в сборниках вроде «Carols for Christmastide».
В наше время некоторые гимны не потеряли популярности и до сих пор исполняются. In dulci jubilo ("Good Christian Men, Rejoice"), Resonet in laudibus ("Christ Was Born on Christmas Day"), Personent hodie ("Let the Song Be Begun" или "On This Day Earth Shall Ring"), Puer nobis nascitur ("Unto Us a Boy Is Born"), Gaudete ("Gaudete")
Естественно, что все это радостное мракобесие с песнями, танцами еще и горячительными напитками нравилась не всем. Некоторые церковные деятели осуждали популярные мелодии и танцы как слишком светские или даже распутные. Самые масштабные репрессии произошли в Англии в 1640-х годах при пуританском режиме Оливера Кромвеля. Пуритане видели в рождественских празднованиях пережитки католицизма, языческие обычаи, чрезмерное пиршество и пьянство. В Библии не написано, когда родился Христос, вот поэтому и нечего тут прыгать, и скакать от радости еще и гедонизму предаваться (это различие во взглядах на праздник по-доброму описывает Г.Б. Стоу в рассказе «Рождество в Поганук»).
В 1647 году парламент отменил Рождество как официальный праздник: магазины работали 25 декабря, были запрещены мессы, украшения и застолья. Исполнение гимнов также оказалось под запретом, а солдаты патрулировали улицы, конфискуя праздничную еду и пресекая публичные песнопения. В некоторых местах это приводило к народным бунтам в защиту традиций.
Однако репрессии не остановили людей, не понимавших, почему внезапно запретили то, что всегда было частью их жизни. Празднование продолжалось тайно. В 1660 году, после смены власти, запреты были отменены, и праздник вернулся в дома.
Новый всплеск интереса к рождественским гимнам произошел в XIX веке, особенно в викторианской Англии. Многие песни были собраны, переработаны или созданы заново. Певцы, подобные нашим колядующим, ходили от дома к дому, собирая пожертвования. Именно тогда Рождество начало прочно ассоциироваться с благотворительностью и помощью ближнему (Привет Диккенсу).
Тогда же стали активно публиковаться сборники рождественских песен. Так, в 1833 году Уильям Сэндис выпустил сборник «Christmas Carols Ancient and Modern», основанный отчасти на работе Дэвиса Гилберта. В нем было около 80 гимнов, включая первые печатные версии таких классических песен, как «The First Noel» и «God Rest Ye Merry, Gentlemen». Сэндис собрал материал из фольклора западной Англии, снабдив его историческим введением и нотами.
Другим значимым изданием стал сборник «Christmas Carols New and Old» Генри Рамсдена Брэмли и Джона Стейнера, вышедший в 1871 году. Благодаря таким сборникам рождественские песни вошли буквально в каждый дом, и праздник уже невозможно было представить без их звучания.
Самыми популярными и записываемыми песням уже в наше время считаются «Stille Nacht» (1818г.) и «Joy to the World» (1719 г.).
А что вы думаете о Christmas Carol, любители ли их послушать перед новогодними для поднятия праздничного настроения? Какая ваша любимая? Я чаще появляюсь у себя в тг, но и тут тоже постараюсь не пропадать. Всех с наступающими выходными и Рождеством!
Братья Коэн смогли создать поистине потрясающую вещь, в которой на протяжении всего фильма напряжение поддерживается за счёт трансформации текста в кино и наоборот. Мы словно читаем книгу и воображаем происходящее. А закончив одну новеллу, возвращаемся к тексту, чтобы читать дальше, пока не достигнем последней страницы и не закроем сборник баллад.
Фильм "Баллада Бастера Скраггса" представляет собой сборник из шести новелл, которые идут друг за другом. Стоит учесть, что всё это выдержано в типичном марк-твеновском духе. Существует даже специальный термин для такой структуры — "yarn" (ярн). Это закреплённый на письме ряд сюжетов, следующих один за другим и объединённых общей сквозной темой. По сути, это словесное состязание между опытным рассказчиком и его слушателем.
В первой же сцене фильма мы видим книгу. Она лежит на деревянном столе — старая, потрёпанная, видно, что её много раз открывали, а края обложки совсем затерлись.
Книга оформлена очень достоверно и содержит все атрибуты, привычные для обычного издания. Можно даже разглядеть год публикации — 1873. Взглянув на следующую страницу, сразу становится ясно, что это истории времен американского фронтира, эпохи освоения диких земель на Западе США.
Согласно законам жанра, первая и последняя сцены фильма должны быть наполнены символами и ключами к пониманию. Именно поэтому первая и шестая новеллы выделяются на общем фоне избытком жанровых условностей и знаков. Приступим же.
«The Ballad of Buster Scruggs». В первой новелле текст описывает раннее утро, жару, природу и ковбоя, который направляется в маленький городок, где много салунов и разбойников, но нет ни церквей, ни шерифов. Главный герой — это сам Бастер Скраггс. В белоснежной шляпе он щеголяет по землям Дикого Запада, поёт свои баллады и является грозой всех местных бандитов.
- Бастер Скраггс, также известный как Певчая Птичка из Сан-Сабы. - У меня есть и другие прозвища, псевдонимы и имена, но вот это, я считаю, я не вполне заслужил. - Мизантроп? - Я не ненавижу людей. Даже когда они надоедливые, угрюмые и мухлюют в покер. Я считаю, это человеческая натура, и если кого-то это злит или расстраивает, то он дурак, что надеялся на лучшее...
Мне особенно нравится, как Бастер ломает четвёртую стену, обращаясь напрямую к зрителю. А в момент смерти мы начинаем видеть мир его глазами. Прямо как в тех мультфильмах, где койот не падает в пропасть, пока не посмотрит вниз. Герой не умрёт, пока не увидит в старинном серебряном зеркале дыру у себя в голове. В этот же миг исчезает и его шляпа — в последующих сценах её просто нигде нет. Рассказчик улетает в облака и там, словно пыль, растворяется.
Здесь же мы сталкиваемся с первым расхождением с текстом, показанным в кадре. В том фрагменте, что нам представляют, Бастера хоронят со словами: мол, «упокой, Господь, его душу, пусть отправится в мир иной, но обратно уж его не посылай, пожалуйста». Ниже же зрителю дают понять, что таких Скраггсов много, и на каждого найдётся свой стрелок, который рано или поздно его заменит.
У каждой новеллы есть свои иллюстрации, которые также довольно сильно разнятся с тем, что мы видим в фильме. Где-то они сбивают с толку, а где-то — расширяют и обогащают повествование. Например, после истории про «соловья-страшилу» Дикого Запада на столе лежат игральные карты. К этому образу мы вернёмся в шестой новелле.
- Должно же быть место, где мужчины не подлецы и не мухлюют в покер. А если такого нет, о чем тогда все песни? Увидимся все там. И споем все вместе. И покачаем головой из-за подлости былой...
«Near Algodones». Вторая история о том, как грабили банк. Она трагичная и комичная одновременно, наверняка все видели мем про первый раз. Вот он как раз взят отсюда.
Первые кадры погружают нас в декорации банка и улицы с колодцем. Сам колодец — это давний прием, отсылающий к висельнику. Он стоит одиноко, прикрывает горе грабителя, да и сцену с перепалкой помогает расширить.
Героя пытаются повесить, но что-то идет не по плану. Во второй раз его жизнь висит на волоске, когда конь, увлеченный травой, отходит все дальше и дальше, натягивая веревку; в третий раз его чуть ли не убивают из револьвера, пытаясь перебить веревку. Когда герой в четвертый раз оказывается близок к смерти, мы непроизвольно расслабляемся. Смотрим на милую девушку в толпе, думаем: «Парень и из этой передряги выйдет сухим из воды», но нет. Темнота. А что в книге? А в книге мы сначала узнаем про долги, про жену, про его ходку в банк, а в конце его снимают с петли, кладут в гроб и думают, где похоронить.
«Meal Ticket». Третья история — о бескрылом дрозде. Этот парнишка — воплощение шекспировского актера, однако у него нет ни рук, ни ног, и, словно заводная кукла, он оживает лишь на сцене. Его прошлое окутано тайной: мы не знаем, где он получил образование и что с ним случилось. Всё, что ему осталось, — это декламировать отрывки из Шелли, Шекспира, Библии и речей Линкольна.
Я встретил путника; он шёл из стран далёких И мне сказал: вдали, где вечность сторожит Пустыни тишину, среди песков глубоких Обломок статуи распавшейся лежит.
Из полустёртых черт сквозит надменный пламень, Желанье заставлять весь мир себе служить; Ваятель опытный вложил в бездушный камень Те страсти, что могли столетья пережить.
И сохранил слова обломок изваянья: — «Я — Озимандия, я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье… Пустыня мёртвая… И небеса над ней…
Перевод Константина Бальмонта
История пронизана глубокой сентиментальностью, и герою невольно сочувствуешь всей душой. Главная ирония заключается в том, что в итоге его заменяет курица — существо, не кончавшее университетов, но приносящее своему хозяину куда больше денег и внимания, чем несчастный артист.
«All Gold Canyon». Четвертая новелла — это классическая история о вторжении человека в природу. Примечательно, что она основана на реальном рассказе Джека Лондона, пусть и с некоторыми изменениями. Тема покорения американской природы — частый и громкий мотив в культуре США. До прихода людей долина была девственной и нетронутой, а после них остаются лишь ямы и разрушения. Сова пристально следит за происходящим, словно страж: человек, может, и смог вторгнуться в этот мир, но правила устанавливает не он. «Будь добр, возьми только то, что тебе необходимо».
Но природа в итоге берёт своё. Когда золотоискатель покидает место своих поисков Мистера самородка, возвращаются и олень, и бабочки из первых кадров. Все ямы и безымянная могила постепенно зарастают травой, и от присутствия человека не остается и следа.
«The Gal Who Got Rattled». Пятая новелла также основана на реальном рассказе, автор которого остаётся неизвестным, а текст был опубликован в одной из популярных антологий того времени. Её герои отправляются на Запад в поисках лучшей доли, строя планы о собственном участке и ферме. «Ох, как они там заживут!» — хочется воскликнуть вместе с ними. Но на протяжении всего фильма лейтмотивом проходит тема смерти, поэтому ни о каком счастливом финале здесь не может быть и речи.
- Если я пойму, что дела плохи, я застрелю тебя, а потом себя, все будет хорошо. Но если меня подстрелят, тебе придется застрелиться самой. Приставишь вот сюда, чтобы не промахнуться. - Нет. - Это серьезно, мисс Лонгабоу. Если вас схватят, вам несдобровать. После того как они заберут всю вашу одежду, изнасилуют вас, вас растянут за руки и ноги, забьют кол через ваше тело в землю и еще кое-что могут сделать, а мы этого не можем допустить...
Особенно примечательно, что визуальный ряд новеллы начинается с собаки (её лая) и заканчивается собакой. Возникает ощущение, что настоящий главный герой этой истории — вовсе не люди, а пёс по кличке Президент Пирс.
«The Mortal Remains». И вот, наконец, шестая новелла. Если присмотреться, всё путешествие начинается на рассвете и завершается на закате. Недаром существует столько литературных тропов, где дорога на Запад — это метафора пути к смерти.
В дилижансе собрались представители разных социальных классов. Между ними завязывается спор, но даже их диалог напоминает череду монологов. Смерть смогла собрать их в одном замкнутом пространстве, но даже ей не под силу заставить их понять друг друга.
- Есть два вида, совершенно разных. - И что это за виды, мадам? Везунчики и неудачники? - Нет, сильные и слабые. Тех, кого сложно побороть, и поникшие. - Это не те два вида. Вы прекрасно знаете эти виды. Один вид. Нету двух видов. Хотя есть охотники и городские жители. Достопочтенные и грешники. - Не глупите. - Глупить? Ах, да. Я знаю: "Занудный дурак". Вы не первая, кто на это жалуется. Я не согласен с тем, мадам, как вы оцениваете людей. Люди как хорьки. - Люди не как хорьки, и это не я придумала, так говорится в Библии. И я знаю, о чем говорю, ведь мой муж, доктор Бетчеман - популярный лектор по морали и духовной гигиене на пенсии. - Моральная гигиена...
Здесь вновь возникает тема покера. Если первая новелла показывала горе игроков, то здесь покер становится философией жизни. Каждый из нас играет свою партию своими картами, и мы не в силах до конца понять другого человека просто потому, что он — не мы. Мы заперты в собственных сознаниях.
- Покер — это игра на деньги. Вы ведете порочную и разгульную жизнь. И вы в этом, несомненно, эксперт, но никакие заключения, вынесенные из этого опыта, не применимы к порядочной жизни. - Жизнь есть жизнь. Карты научат всему, что надо знать. Вы, мадам, говорите о жизни, о муже, который ждет вас, и вы к нему летите в уверенности, что он вас любит как три года назад. Хотя три года. Была страсть. А есть ли сейчас? - Среди порядочных людей отношения вечны. Порядочные люди остаются верными себе и другим. - Жизнь — это перемены. - Вы самоуверенны...
В финале маски сброшены. Изображение темнеет, наступает ночь. Жнец направляет дилижанс к переправе, и они прибывают к мрачному особняку. Так, за время фильма, мы проделываем путь из светлого рая рассвета в кромешную тьму заката, где герои оказываются в подобии ада. Дверь захлопывается. Что будет с ними дальше, нам, живым, не дано узнать. Конец книги.
Мы все любим послушать про себя. До тех пор, пока люди в истории это мы, но не мы. Не мы в конце — самое главное. Звонящий в полночь схватит его, но не меня. Я буду жить вечно.
Вот так, через призму ярна, мы и погружаемся в вестерн — в мир Дикого Запада, ковбоев, индейцев, нетронутой природы и несчастных душ, что не в силах обрести пристанище. Настоящий американец всегда в движении, его повозка неумолимо мчится вперёд, и рано или поздно она повезёт уже не тебя, а кого-то другого. Что-то в этих историях — вымысел, а что-то — нет; где-то декорации стремятся слиться с реальностью, а где-то оказываются ловушкой, замкнутой внутри самих себя. Много условностей, много смертей. Но неопытному слушателю нужно просто слушать, что напевает наш Бастер Скраггс.
Такие дела. Основной контент выходит на Пикабу, но если интересно почитать какие-то отрывки из книг или мини комментарии. на них, то можете заглянуть в мой тг: https://t.me/englishteachersdays
Так уж вышло, что автор книги «Сила и слава» сам по себе является невероятным человеком с большим рвением к путешествиям. Он был во Вьетнаме, в Китае и Корее, в Замбии, в Кении во время восстания Мау-Мау, в Малайе в период «войны бегущих собак».
Он побывал в колонии прокажённых в Конго, был свидетелем коммунистической революции в Праге, дружил с диктаторами Никарагуа и Панамы. Часто бывал в СССР. В Израиле в него стреляли египтяне, в Марселе угрожала мафия. Его дом разбомбили. Он не раз попадал под пули, однажды провёл целую ночь в рисовом поле, выжидая, когда задремлет снайпер.
Неудивительно, что этот человек решился поехать в Мексику просто ради интереса, посмотреть на то, как там вообще эта Красная революция выглядит. С января по май 1938 года он подробно записывал свои впечатления от путешествия. Результатом поездки стала документальная книга «The Lawless Roads» (1939 год). В ней Грин задокументировал антирелигиозные кампании мексиканского правительства.
Мексиканская революция началась как восстание против диктатуры Порфирио Диаса, продержавшегося у власти более 30 лет. Режим Диасапозволял ему купаться в деньгах от территорий, чтобы были во владении, в то время как миллионы крестьян теряли свои земли и жили в нищете. Старт революции был дан 20 ноября 1910 года по призыву Франсиско Мадеро. К движению присоединились рабочие, крестьяне и либеральная буржуазия.
Порфирио Диас
Во время своего пребывания писатель сосредоточился на штате Табаско, где под руководством губернатора Томаса Гарридо Канабаля в 1920–1930-х годах проводились особенно жестокие репрессии против церкви: священников изгоняли, казнили или они вынуждены были скрываться, любая религиозная практика запрещалась.
Однако односторонние гонения переросли в нечто другое: в 1926–1929 годах конфликт между государством и католиками перерос в войну Кристерос (La Cristiada), когда католические повстанцы сопротивлялись антирелигиозным законам. К 1930-м годам война закончилась, но преследования церкви продолжались в некоторых регионах.
Сам Грин был католиком и хорошо знаком с религиозными текстами. То, что происходило в Мексике, его, мягко говоря, не радовало. Вот и получилось, что роман «The Power and the Glory» (1940 год) стал художественным осмыслением реальных событий.
Поездка в Мексику стала для Грина, можно сказать, переломным моментом в его мировосприятии:
«С тех пор как я принял католичество, прошло уже больше десяти лет. Моих чувств вера не затрагивала, я руководствовался рассудком. Там же, в Мексике, я впервые почувствовал веру сердцем. Среди пустых и разрушенных храмов, из которых были изгнаны священники, во время тайных месс в Лас-Касасе, которые служили без колокольчика, среди чванливых pistoleros…» — пишет он в книге «Пути беззакония» (The Lawless Roads).
Действие «Силы и славы» как раз и происходит в 1930-х годах в вымышленном мексиканском штате, где социалистическое правительство запретило католицизм, а священников преследуют и расстреливают.
Главный герой — безымянный whisky priest, последний оставшийся в живых католический священник. Он пристрастился к бутылке во время сухого закона, имеет незаконнорожденного ребёнка и борется с собственными грехами, но продолжает тайно служить верующим, совершая мессы и исповеди.
По ходу романа становится ясно, что главный герой, это маленький человек со всеми его слабостями, — он перестал соблюдать посты, потерял свой бревиарий, окрестил в состоянии опьянения мальчика женским именем, то есть был явным грешником с ортодоксальной точки зрения, — все же героически выполняет свой пасторский долг. Сам герой считает себя плохим падре: «Я плохой священник и плохой человек». Он не достоин стать мучеником, он слишком грешен, но в его сердце таится искренняя вера.
Слово «мученик» очень часто звучит в романе, в основном в связи с центральным персонажем. Разные люди предрекают священнику мученичество: падре Хосе, и добродетельная сеньора в тюрьме, и даже, пусть с насмешкой, сам лейтенант полиции, а тот открещивается, искренне считая себя недостойным, погрязшим в грехе. Да и мать его незаконного ребенка, спасая ему жизнь, все же безжалостно бросает горькие слова:
Допустим, вы погибнете. (…) Вы станете мучеником, верно? Но подумайте, что за мученик получится из вас — посмешище?
Однако Грин опровергает эту мысль, показывая, что опустившийся священник, пренебрегающий обрядами, презираемый и гонимый, теперь ближе к Богу, чем во времена своей «чистоты» и благополучия.
Весь роман — это преследование падре лейтенантом, идеалистом-атеистом, который видит в религии источник социального зла. Роман фокусируется на внутренних конфликтах персонажей, темах страдания, искупления и парадокса благодати, где даже падший человек может быть орудием в руках Божьих. Персонажи рассуждают о том, как это возможно: ужасный грешник может очистить душу, просто исповедовавшись на смертном одре, а благочестивый человек может по глупому стечению обстоятельств умереть в борделе и вознесётся на небеса с неотпущенным грехом на душе.
Если исходить из названия, то «Сила и слава» — это в первую очередь сам священник. У него нет имени, ведь он — собирательный образ, воплощение парадоксов католической церкви: далеко не все священнослужители добросовестно выполняют свой долг и являются образцом добродетели. Священник не всегда может найти подходящие слова для исповеди, он не всегда объект для подражания, он тот, кто тоже подвержен греху.
«Сила и слава» — это также история о страданиях народа и одновременно о любви к нему. Но при этом это ещё и история о самом лейтенанте — у него тоже нет имени, ведь он собирательный образ всех тех, кого обработали, обучили, выбили «всю дурь из головы» и сделали «правильным человеком» режима. Режима, который считает церковь главным злом человечества.
Лейтенант взращён так, что одержим мечтой очистить страну от пороков и заблуждений прошлого; он человек по-своему бескорыстный, однако верный ложной идее построения «светлого будущего», ради которой готов идти на жестокость и даже убийства. Ради, как ему представляется, благой цели лейтенант берёт в деревнях заложников и расстреливает их, если жители не доносят на посетившего их священника:
Пусть погибнет несколько человек, — дело стоит того», — считает он.
Есть ещё один важный герой произведения — дантист. Мы знакомимся со священником именно его глазами. Дантист видит его маленьким, неказистым, с гнилыми зубами. Им обоим нужно было на паром: одному — чтобы забрать эфир для вырывания зубов, а другому — чтобы уехать из этого проклятого места.
Именно в тот день впервые в Мексике произошло что-то по расписанию: паром, как обычно, не задержался. Священник не смог уехать. Тут начинается погоня. Станет ли священник мучеником, станет ли он лучше — мы узнаем по ходу истории.
Его долгий путь скитаний и постоянных побегов здесь и начинается. Заканчивается он так же на глазах у дантиста. Он смотрит, как умирает его старый знакомый-пропойца, и решает, что ему всё-таки нужно уехать.
Самое интересное, что обычно, когда сталкиваются атеист и верующий, они начинают кидаться друг в друга аргументами, доказывая правоту своей позиции. Однако здесь ни один из героев не приводит серьёзных доводов. Лейтенант говорит заученными фразами, а священник даже и не пытается подобрать нужные слова. Однако поступок трусливого священника, в конце концов решившего встретить свою смерть с искренней верой, вселяет сомнение в сердце самого лейтенанта. А что, если его убеждения — ложь и убийство всех тех людей совсем не сделало мир лучше?
Что касается самой страны, то люди живут в грязи и схожи с собаками, рыщущими в поисках пропитания где придётся. Мы неоднократно видим сцены осуждения за какие-то мелочи, голод, смерть и, что самое страшное, — смерть совсем маленьких детей. Мы видим детей, лишённых детства, не знающих, что значит просто играть, веселиться и быть беззаботными. Здесь никому нельзя доверять, на тебя всегда могут донести, соседи увидят и сразу всё разнесут. Вокруг — лишь обветшалые дома, хмурые лица, мёртвые души и скорбь.
Роман «The Power and the Glory» был опубликован в 1940 году, во время Второй мировой войны, и сразу вызвал споры. Ватикан осудил его за изображение священника-грешника, что сочли неуважением к сану. Причём осуждение то снималось, то накладывалось вновь и сильно зависело от того, кто был папой.
Несмотря на это, книга получила высокую оценку в литературных кругах и сильно повлияла на обсуждения тем веры, морали и тоталитаризма в обществе, особенно в контексте религиозных преследований.
Что думаете о книге и верности того, что происходило в Мексике начала двадцатого века.
А никого не смущает тот факт, что Грегор Замза из «Превращения», обнаружив, что стал насекомым, беспокоится в первую очередь о том, что опоздает на ненавистную работу, а не о том, что он теперь гигантский жук и не знает как управлять своим новым телом?
