А сокол поднял свой клюв кровавый, раскрыл и молвил – о глупый пи́нгвин, зачем ты прячешь себя в утесах от бури мира? Тебя забудут – не будет лайков, не будет бабок, не будет девок и вдохновенья не будет тоже. Пора уж влиться в ряды пернатых, свой клич подавших по разнарядке. Там радость мира, там счастье битвы и верный способ клевать от пуза.

Возвысишь голос – тебя пристроят. Еще не поздно найти и койку, и грант достойный. Но ждать не будут, поставят галку, нацелят палку и не допустят потом на елку. Поторопись же, ленивый пи́нгвин – сегодня можно, а завтра вряд ли: наклеют бирку, закроют норку, и англичанка с дубовой ветки тебе обгадит моральный облик.

Ответил пи́нгвин – о смелый сокол, не охуел ли ты от полета? Ты может думал, что глаз мой третий не видит ясно сквозь твой кишечник? Или решил ты, что мир покинув, я стал доверчив и слеп, как камень?

Вот вспомни, сокол, как обосрался ты в прошлом веке, когда трудился на пять разведок, и на охранку работал тоже.А был ведь выбор, был путь достойный. Когда б ты взвился в пучину неба и пал домкратом на лысый череп, не лучше ль было б для той России, что мы пустили под хвост Европе?

Иль ты подумал, что изменилось хоть что-то с дней тех уныло-страшных? Ведь немка та же, и только злее, и англичанка все так же гадит. И в новых циклах, о буйный сокол, свершится то же, что было прежде, и бомбы снова уронит Остров на воскрешенный германский разум.Нет в мире смысла, нет в мире сути – есть хитрость речи и подлость духа. Все остальное – лишь солнца блики на гильотины ноже кровавом. Ни зги не видя, не слыша Неба, как можно звать на погибель малых?

Не мы решаем, где грянет буря, одно мы можем – не делать злого. Мы не изменим устройство мира, но есть дорога к освобожденью. Его природу понять пытаться и устремляться к великой цели, тщету увидев земного тленья – вот мудрость жизни, безумный сокол.

Скажи уж лучше, ответил сокол, что просто струсил ты влиться в битву, боишься грома и молний жизни и выбрал тихий позора угол.

Ответил пи́нгвин – о наглый сокол, ебло не треснет с такой предъявы? Ты мне бакланишь, что я в зашкваре, поскольку вместе с тобой не кычу? Да ты себя-то с трезвянки видел с разводом вафли на подбородке?

Приют мой – скалы, а не курятник, где с петухами лоток ты делишь и козыряешь, когда пердолит друг друга в ж*пу твое начальство.

Какой ты сокол – петух ты сраный, очко продавший по мутной схеме. Но каждый вечер, расправив перья, ты к микрофону идешь с улыбкой, и лепишь гладко, и чешешь лепко, и пиздоглазо с экрана смотришь.

Иди ты нахуй, ебучий сокол, и там убейся со всей хернею, что тлеет в мозга твоем наперстке и гонит в пламя, где будет плохо всем глупым птахам, что за тобою попрутся сдуру.

А твой куратор пусть хуем гаркнет, когда зарежут его сирийцы под новогодний стон муэдзина – или раздавят, рукой недоброй направив фуру с капустой кислой.

Так молвил пи́нгвин, и слился сокол, а мудрый пи́нгвин вдохнул глубоко, чтоб успокоить волненье духа – и повернулся к скале замшелой. Прошла минута, потом другая – и позабыт был кровавый сокол.

Шумели волны, кричали чайки, и в буйном крике пернатой стаи печать открылась непостоянства. И вновь увидел премудрым оком блаженный пи́нгвин, что нет ни чаек, ни скал, ни моря, ни бед, ни горя – а лишь ниббана, лишь берег дальний.

О, я помню… Лето тогда стояло знойное, душное, комары так и вились над головой, а мы, мальчишки, целыми днями по лугам носились, будто бесы. И вот в ту пору, аккурат у нашей деревни, да на берегу Тисы, кино снимали — "Табор уходит в небо" называлось.

Сначала мы и не поняли, что за суматоха: грузовики понаехали, палатки поставили, провода какие-то тянут, лампы огромные привезли — страсть, а не штуки, тяжёлые, будто чугунные. А потом и артисты появились. И сразу видно было: не наши, не деревенские. В них какая-то особая стать была, будто они и ходят-то не по земле, а по воздуху. Особенно та актриса, что Раду играла, — Светлана Тома, как её звали. В жизни она тихая была, скромная, всё больше молчала, но стоило ей в кадр шагнуть — и будто молния пробегала: глаза горят, волосы развеваются, и вся она — как пламя.

А лошадей-то сколько пригнали! Целый табун. Мы, мальчишки, сперва к ним кинулись — уж больно хотелось погладить, за гриву подержаться. Да только не подпускали нас: кони были горячие, норовистые, фыркали, копытом били, будто сердились, что их с привычных пастбищ сорвали. Потом уж узнали, что актёров специально учили с ними управляться: полтора месяца в манеже крутились, привыкали к норову. Видели мы, как один артист, высокий такой, черноволосый (Лойко Зобара играл), к жеребцу подходил: не кричал, не хлестал, а тихо так что-то шептал, ладонью по шее гладил — и конь, хоть и дрожал весь, но голову наклонял, будто слушал. Вот это, думаю, и есть настоящее мастерство: не силой брать, а словом, сердцем.

Но больше всего мне запомнилась та сцена — про которую теперь и говорить-то неловко, а тогда мы, мальчишки, глаз не могли оторвать. Купание Рады в реке. Снимали её чуть ли не на рассвете, когда туман над водой стелется, словно молоко, и воздух ещё прохладный, зябкий. Актриса вошла в воду медленно, осторожно, будто прислушиваясь к каждому шороху, к каждому всплеску. А режиссёр, Лотяну, всё кричал: "Ещё шаг! Ещё! Чувствуй воду, чувствуй воздух!" — и сам, бедный, дрожал от напряжения, будто это он в ледяной воде стоял.

Дублей было много. Мы, мальчишки, прятались за кустами, боялись, что прогонят, да и стыдно было немного, а всё равно смотрели. И знаете, что поразительно: в каждом дубле она была другая. То будто испуганная, то свободная, то будто сама с рекой разговаривала. И вода, казалось, тоже менялась: то тёмная, почти чёрная, то вдруг вспыхивала золотом от первых лучей солнца.

Помню, как после очередного дубля она вышла на берег, вся дрожащая, губы посинели, а на лице — такая усталость, будто не сцену снимала, а целую жизнь прожила. Ассистенты тут как тут — одеяло накинули, гусиным жиром намазали, чтобы согрелась. А она только улыбалась слабо и всё повторяла: "Ничего, ничего, ещё раз…" И снова шла в воду.

И вот ведь что странно: сколько лет прошло, а я до сих пор помню тот рассвет, тот туман над речкой, дрожь актрисы и тихий шёпот артиста, уговаривающего норовистого жеребца. Будто всё это было не кино, а настоящая жизнь, которую мне посчастливилось увидеть одним глазком. И теперь, когда вспоминаю, сердце сжимается от какой-то светлой грусти — оттого, что такие мгновения не повторяются, они уходят, как тот самый табор, растворяясь в дымке, оставляя после себя лишь тихий отзвук, который живёт в памяти до самого конца.

Собаку Азу (черно-белую спаниэль) разместили в прихожей, кошка Зося спокойно ужилась и в комнате (она была дочерью бабулиной кошки Стели, поэтому они не конфликтовали, помнили друг друга). Но Аза не пускала Стелю в туалет (Зосю за компанию она тоже решила не пускать - разграничила свою территорию в прихожей)! Как только кошка высовывалась ночью из двери, раздавался резкий грозный лай с рычанием, от которого все подпрыгивали как на сирену ЧС. Что делать - пришлось перенести стелин лоток с песком из туалета в нашу несчастную комнатку. А места нет! Ставить реально негде: на развернутом диване спим мы с Бабулей, рядом стоит раскладушка с сестрой, на полу перед шифоньером расстелилась мама, а еще тут комод, сервант, стулья, два стола, два кресла, трюмю и телевизор! Хоть и 18 квадратов, но места уже нет. Пришлось лоток поставить на телевизор! Та еще инсталляция... Но проблема не в этом, а в том, что ночью кошки громко копались в этом песке! Я просыпалась, орала, как мне не дают спать и будила остальных. Поднимался кипишь, Бабуля выносила лоток, кошки шли за ней, лаяла собака... В общем, ночи были веселые!

Когда все ложились спать (сестра на раскладушке, мама на полу, и только мы с Бабулей на диване), я в шутку говорила: "Максим Горький - "На дне""! Михаил Костылев у меня был Малыш, Сатин - это конечно же моя сестра (к картишкам она не равнодушна), Клещ - Бабуля (она постоянно чем-то была занята), Анна - мама. Мама не болела, не увядала, но ее образ на полу почему-то напоминал мне именно этого персонажа. Ну а я кто-то типа Луки! "«Всяко живёт человек... как сердце велит, так и живёт... хорош ли, плох ли, а всё — человек!»

Часто моя сестра приходила и уходила среди ночи играть в картишки, чем неимоверно бесила Бабулю, которой все же нужен был хоть какой-то минимально возможный в этих условиях режим дня.

Утром мама отвозила меня в университет (на маршрутке отвозила, вела за руку). Вставали мы часов в 6 утра, торопились, суетились... А Бабуля невозмутимо ходила за нами и подавала нам одежду, полотенца, все складывала, что мы бросали... В принципе, у меня закалка вставать в любую невъебическую рань и куда-то мотаться в любую погоду с минимумом комфорта (в обще-среднем понимании) появилась с тех времен: со школьных и вузовских.

Вечером приезжали с мамой и садились за механику и матан. a = dv/dt...

- Дв по дт... ДТП какое-то... Ниче у вас не понятно! - ворчала Бабуля.

Частенько ко мне тогда приходил мой первый парень. Мы сидели на табуретках на кухне в 8 квадратов и обжимались. Малыш молча заходил на кухню и злился.

- Они хамы!! - неистово потом он жаловался Бабуле, - мало того, что занимают место, так еще и выпили весь мой чай!!!

Малыш нам знатно отомстил. Уже в ноябре, в отопительный сезон, после рыбалки он разложил на батареях рыбу (чтобы она вялилась), а сам уехал ночевать к другу. Две ночи мы спали в рыбных ароматах! Бабуля звонила своей сестре тете Оле (этто мама Малыша) и пыталась призвать его обратно, к справедливости!

Однако после второй бутылки пива, он становился очень общительным и добродушным! Он звал меня к себе в комнату, и мы слушали Nazareth в кассетном магнитофоне. За пивом он всегда брал с собой Азу - она была его верным "собутыльником", и проблема выгула испарялась.

А еще иногда ночью кошки вдруг начинали носиться по всем 18 квадратам комнаты и по предметам в ней, по коврам, стенам и потолкам. Мама задумчиво лежала на полу у шифоньера и смотрела на покачивающегося от движения кошек огромного деревянного орла, стоящего на краю этого шифоньера.

- Я все-таки думаю, что когда-нибудь этот орел меня уклюнет, - также задумчиво произнесла мама и уснула.

После этого в выходные мама все же решила провести аудит бабулиного пространства. Она решила проанализировать кладовку - нельзя ли спать там? В кладовке было много всякого хлама, фотоальбомы, и вдруг мама вытаскивает прямо на середину комнаты два огромных чемодана - как сейчас помню, оранжевый и синий, и занимали они примерно пол площади комнаты (как раз если без раскладушки и маминой постели).

- Боже мой, мама!!! Зачем тебе эти чемоданы?! - обратилась она к Бабуле, - Давай их выкинем!! Ты что, переезжать будешь?

- Иди ты! - отрезала Бабуля, - лишь бы выкинуть!! Пригодятся еще. Вещи хорошие, качественные! Их на века ведь раньше делали!

Поняв, что спорить бесполезно, мама встала прямо на один из чемоданов и стала танцевать твист и петь:

- А ну-ка убери свой чемоданчик! А ну-ка убери свой чемоданчик!...

- А я не уберрру! - пела Бабуля, особо опираясь на звук "Р", - а я не уберру! А я не уберу мой чемоданчик!

И они танцевали уже вместе...

Спустя несколько месяцев, уже после нашего успешного переезда в отремонтированную квартиру, весной был юбилей у тети Оли, и вся многочисленная родня собралась уже в другой старенькой хрущевке, пришли и все мы. Как обычно, шло веселье, люди произносили тосты, шутили... Я в момент какой-то паузы обратилась к Малышу:

- Ну как вы, дядя Володя? По нам-то не скучаете?...

Неожиданно для меня весь стол просто взорвался диким хохотом. Отец дяди Володи даже стучал кулаками по столу, у всех потекли слезы смеха...

- Нет!!! Чего нет - того нет, не скучаю!!! - сквозь смех и слезы ответил Малыш.

Кара́мора — длинноногий большой комар.

Карча́ — затонувшее дерево, бревно, пень.

Кише́ня — мешочек.

Колоба́шка — небольшой круглый хлеб.

Лу́каться — швыряться.

Малежи — пятна на теле.

Оря́сина — высокий, здоровенный парень.

Па́морха — пасмурная погода.

Падо́г — длинная палка, посох.

Пе́щур — дорожный кошель, котомка для хлеба.

Полоротая — крикунья

По́шевни — сани, розвальни.

Пудо́вка в маковку — удар по голове.

Пы́рин — индюк.

Пяти́тка — пять рублей.

Рва́чка — порка.

Семи́шник — монета в 2 коп.

Талман — грубиян.

Трясца́ — лихорадка.

Тузлу́к — рассол, в котором солят рыбу.

Тю́тя — удар кулаком, тумак.

Чапа́н — крестьянская верхняя одежда.

Чоха́ — верхняя одежда с широкими откидывающимися рукавами.

Чка — плывущая льдина.

Чуми́чка — замарашка, грязнуха.

Шабёр — сосед.

Шептала́ — сушеные абрикосы или персики высших сортов