Всем привет!

Вот я, наконец-то, и добралась до одного из четырех классических китайских романов, и сегодня имею возможность рассказать и об этом, одном из известнейших в мире, произведений Китая, и о временах одного из известнейших китайских правителей – императора Тай-цзуна (626-649), личное имя коего было Ли Шиминь. Эту часть, как обычно, можно пропустить, но я всё же рекомендую с ней ознакомиться, чтобы далее легко можно было проследить мою мысль о деталях романа.

О том, как была образована империя Тан, и как Ли Шиминь стал императором, я уже рассказывала в прошлый раз (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»). Но тогда почти ничего не рассказала о его правлении, а рассказать есть, о чём. Впрочем, о его внешней политике я уже частично ранее упомянула – он завоевал Восточно-тюркский каганат и дважды ставил там своих марионеточных правителей, расширил границы империи далеко на запад, до территорий, которые были потеряны со времен заката Западной Хань, тем самым получив контроль над Таримской впадиной и местными правителями и данным участком Великого Шёлкового пути. А позже при нём владения Тан расширились аж до территорий современного Узбекистана и Кыргызстана.

А ещё Тай-цзун воевал с Когурё, ввязываясь в это, не только вняв просьбам королевы Сондок из Силла (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 26. «Сондок: принцесса луны и звёзд» и «Самгук юса»), но и по собственным стратегическим соображениям, поскольку Когурё было довольно крупным и сильным государством, которое потенциально могло доставить немало головной боли…и располагало множеством ресурсов. Однако при жизни Тай-цзуна Когурё довольно успешно оказывало сопротивление и сохраняло свою независимость.

Но, разумеется, такое количество масштабных военных кампаний было бы невозможно без стабильности и процветания внутри страны. И вот тут перед императором открывалось поле непаханое, потому что им с отцом страна после Суй досталась в плачевном состоянии. Тай-цзуну пришлось реорганизовывать госаппарат, упорядочить систему обязательных экзаменов для отбора на чиновничьи должности (кэцзюй), составить новые кодексы законов, и…никого при этом не обидеть и не спровоцировать.

Отдельной сложностью было то, что к тому моменту на территории империи проживало множество не-ханьцев, причем кочевники (например, табгачи) и их потомки в предыдущие столетия расселились по Великой китайской равнине, в т.ч. там, где располагались древние ханьские города и столицы. Выбор тут был небольшой – или изгнание не-ханьцев, или оставить всё как есть (т.е. поддержать разделение по этническому признаку), или же как-то объединить всех этих разнородных товарищей под единым Небом. Тай-цзун выбрал последнее и постарался не только поддержать все слои своего населения от крестьян до интеллигенции всеми доступными способами, но и сплавить в единое общество тех, кто был прежде разделен этнически. И ему это, чёрт возьми, удалось.

Помогали ему в его нелегком деле такие знаменитые люди того времени как историк и канцлер Вэй Чжэн (580-643), государственный деятель и канцлер после смерти предшественника Фан Сюаньлин (578-648) и Ван Гуй (571-639), а также представители степных народов – военачальники тюркского происхождения Циби Хели (ум. 677) и Ашина Шени (609-655), причём второй происходил из семьи правителей Тюркских каганатов, все известные своей честностью, неподкупностью и преданностью как государю, так и государству (про каждого из них есть примечательные истории, так что, если кто-то заинтересуется - в комментах поделюсь). И, несомненно, их помощь и поддержка помогли Тай-цзуну справиться с его амбициозными планами и чрезвычайно сложными задачами.

Но, помимо этого, не последнюю роль в объединении народов империи сыграл и буддизм. Потому что, хотя это не самое удобное учение для тех, кто постоянно ведет войны, зато буддистам всё равно, кто какого происхождения, и они призывают ко всему хорошему против всего плохого, обещая, что в следующей жизни за всё хорошее воздастся. Династия Тан вообще была известна своим покровительством буддизму. Например, ок. 60% статуй в пещерах и храмах Лунмэнь возведены там были при династии Тан.

Интересна тут история про то, как император Тайцзун заключил брачный союз с тибетцами, выдав за их правителя Сонгцен Гампо (604-650) принцессу Вэньчэн. Та привезла с собой в свой новый дом большую статую Будды Гаутамы, считающуюся и ныне (она находится в монастыре Джокханг в Лхасе) одной из главных святынь Тибета. Сонгцен Гампо был тридцать третьим царем Тибетского государства из Ярлунгской династии, но из его предшественников более-менее известны были только Мулонг Кёнпа Тшащи (579-619) и Намри Сонгцэн (ок. 600-629), отец Сонгцен Гампо.

Т.е. в каком-то смысле Тибет стал политически заметен именно при нём и не в последнюю очередь благодаря тому, что он сделал Тибет буддийским (вообще традиционная тибетская добуддийская религия – это бонпо и её более ранние предшественники). А буддизм при нём расцвел не в последнюю очередь благодаря его бракам – он был женат не только на принцессе Вэньчэн, но и на других представительницах известных буддийских династий, в т.ч. на тибетской принцессе Монгса Тричам, на непальской принцессе Бхрикути из династии Личчави, на тангутской принцессе и на дочери правителя королевства Шангшунг (ок. VI-VII вв.). Как ясно по этим уточнениям, Тибет тогда не был ещё единым государством, и процесс объединения, по некоторым версиям, начался именно во времена Сонгцен Гампо. А когда Тибет окреп, то начал войны с Тан. Так что буддизм и брачные союзы помогли не только танским владыкам. Но зато у тибетцев не было Сюаньцзана…

И вот тут-то пора кое-что рассказать о нашем сегодняшнем герое. Сюаньцзан (602-664) родился в семье учёных по фамилии Чэнь и воспитывался в духе конфуцианских традиций. Но сначала в буддийские монахи подался его старший брат, а потом, когда умер их отец в 611-м году, и он сам. Постепенно братья перебрались поближе к столице, а потом в Чанъане Сюаньцзан и вовсе затусил с местными матёрыми буддистами и пришёл к выводу, что все распри между буддистами и их школами – от недостатка знаний. И, видно, так переживал и так много об этом думал, что однажды, в  629-м году, ему во сне приснилась бодхисатва Гуаньинь, которая настоятельно ему посоветовала отправляться на родину Шакьямуни Гаутамы и там взять да привезти на родину необходимые разъясняющие тексты и ценные реликвии. Сюаньцзан счёл, что это не что иное как знамение и обратился к императору с просьбой дозволить ему отправиться в путь.

Но император, хоть и сочувствовал буддизму, рьяному монаху отказал, потому что как раз в это время был очень занят укрощением тюркютов. И ему совсем не нужно было, чтобы к ним в руки случайно попал из самой столицы какой-то странствующий монах…Но Сюаньцзан был слишком одержим религиозным долгом, так что просто достиг западных окраин и уговорил стражников у заставы Юймэньгуань его пропустить и смылся через нынешние провинции Ганьсу и Цинхай.

И, надо сказать, что он в каком-то смысле зря не послушал императора, потому что времечко для подобных путешествий в Индию было, мягко говоря, неспокойное. По пути туда он миновал Турфан, Куча, Аксу, Суяб (столицу Западно-тюркского каганата), Талас (через Чуйскую долину), Чач (Ташкент), Афрасиаб (Самарканд), Термез, Балх, знаменитый Бамиан с его гигантскими (ныне уничтоженными) статуями Будд, Газни, Кофес/Каофу (Кабул), Таксилу, Матхуру, Танесар, Шравасти, Наланду, Паталипутру и дошёл в итоге до королевства Гауда. Обратно он поначалу шёл примерно тем же маршрутом, но потом через Кашмир прошёл к Таримской впадине и двигался уже через Кашгар, Хотан и в родную страну вернулся как белый человек с большим караваном и множеством ценностей через заставу Дуньхуан. И большую часть пути он переходил из одного полунезависимого вассального государственного образования к другому, где правили местные правители.

Так формально города центральной Азии и Тохаристана находились под властью Восточно-тюркского (тогда ещё) и Западно-Тюркского каганатов. А в Синде, на территории Пакистана, тогда ещё, в 630-м году, со столицей в городе Арор (ныне Рохри), правила династия Рай (489-632), которую буквально через несколько лет после того в результате дворцового заговора сменила династия Чач (632-712). У историков много и больших сомнений по поводу этих династий, т.к. сведения о них содержатся лишь в «Чач-наме» (XIIIв.), а Сюаньцзан не вник в местные политические перипетии. Но если верить написанному и в «Чач-наме», и в его описаниях, то в том государстве соседствовали тесно буддизм и индуизм, и там последовательно правили сначала Рай Диваджи, Рай Сахирас I и Рай Сахаси I, о которых почти ничего неизвестно, а потом Рай Сахирас II и Рай Сахаси II, при которых царство достигло наибольших размеров и процветания.

Но первый при этом будто бы погиб в битве с сасанидским военачальником Нимрозом, а второй…Второй потерпел неудачу на семейном поприще. Неизвестно, сколько жён у него было, но ни от одной он не обзавелся наследниками, и среди его жён была также Соман-деви. Да ещё он взял к себе на службу брахмана по имени Чач, на которого обратила своё внимание неудовлетворенная своим браком со стариком Соман-деви. И роман их продержался втайне до самой смерти царя, после которой Соман-деви путем некоторых хитростей привела к трону своего любовника и стала, наконец, его законной женой. Область в районе Мултана при этом будто бы оказалась под властью Бахеры, родственника Сахаси II, и осталась фактически независимой, но и Чач (ок. 632-671) своей власти не утратил, а после его смерти страной стал править его брат Чандра (671-679) и затем раджа Дахир (679-712), при котором королевство было захвачено арабами и вошло в состав халифата Омейядов.

В Кашмире в то время всё ещё правили потомки незакских и алхонских гуннов (Гандхара), а также сначала Вторая династия Гонанда (ок. 400-625гг. н.э., хотя по легендарным сведениям основана была ок. 25г. н.э.), а потом династия Каркота (ок.625-855). Интересно, что алхонские гунны сначала тяготели к буддизму, а потом – к индуизму и, со слов того же Сюаньцзана, даже устраивали гонения на буддистов. И именно гунны повинны в том, что знаменитую Таксилу Сюаньцзан застал уже практически разрушенной и обезлюдевшей. Алхонскими гуннами тогда правили Нарендрадитья Хинкхила (ок. 590-630 гг. н. э.) и Юдхиштхира (ок.630-670), и есть предположения, что алхонские гунны вместе с местными индийскими представителями знати стояли у истоков государства Гурджара-Пратихара. В Кашмире в VI-VII веках правили также представители алхонских гуннов – Туджина и Торамана из Кашмира.

Что касается Незаков, то они вели своё происхождение от правителя алхонских гуннов Хингилы (ок. 430-490) и им принадлежали города Каписи и Удабхандапура, а также нынешние Газни и Кабул, и Сюаньцзан лично встречался с их царем, которого обозначил как Хэцзецзы. Очевидно, наследником данного царя был и Гар-ильчи (ок. 653-661), при котором государство этой династии пало под натиском арабов.

В целом сведения по этим государствам и их правителям очень скудны. Про ту же Вторую династию Гонанда упоминания есть только в третьей книге «Раджатарангини», труде Калханы XII века, хотя были найдены и монеты, имена на которых соотносимы с именами правителей этой династии. Происхождение династии связывают как с альхонскими гуннами, так и с потомками знаменитого кушанского царя Канишки. Но, ясное дело, что теперь уже докопаться до истины трудно. Конец династии наступил так же, как это часто бывало с другими династиями – у царя (предположительно по имени Баладитья) не оказалось наследника мужского пола, а только дочь Анангалекха, которую он выдал за человека незнатного происхождения.

Ну а тот не будь дураком, взял да объявил себя потомком мифического царя нагов Каркотака и его именем назвал новую династию, а сам вошёл в историю как Дурлабхавардхана (ок. 625-661/662), и, очевидно, именно он и его королева привечали у себя знаменитого танского монаха. После него правил некий Дурлабхака (662-712), коего всё та же Анангалекха объявила своим внуком, и именно при нём начался расцвет государства, как в плане торговли, так и в плане военной мощи. Хотя на тот момент все эти кашмирские государства были в тени своего соседа и созданного им огромного государства – Харшавардханы (606-647), который после некоторых событий, приведших его к власти (подробно об этом было тут: ) сколотил довольно большую, мощную и процветающую империю с центром в Каньякубджа (Каннаудже), а не в древнем городе Паталипутра.

Харша не только вёл войны со своими соседями – Гаудой, которой поначалу правил Шашанка (ок. 593-636), а потом его наследник Манава (ок. 636), и империей Чалукья, которой тогда правил Пулакешин II (ок. 609-642), но и заключил союз с царём Камарупы (350-1140) Бхаскараварманом (ок. 600-650), последним из династии Варманов (350-650), но и приглашал к своему двору самых видных людей индийского субконтинента, и, конечно же, он не мог не пригласить к себе и Сюаньцзана, который о нём как о правителе отзывался впоследствии с большим уважением.

И, похоже, эта встреча Харшу очень заинтересовала, т.к. потом он направил посла ко двору Тай-цзуна, а тот в 648-м году направил в ответ к Харше дипломата и военачальника Ван Сюаньце, однако по прибытию его ждал неприятный сюрприз – великий правитель-то уж год как отправился в лучший мир, его трон узурпирован неким Арунашвой (647-649), а империя посыпалась. Этот Арунашва успешно отразил вторжение арабов, но потом неосмотрительно напал на танского посла. Ван Сюаньце бежал в Тибет, где всё ещё правил Сонгцен Гампо, и вроде как оттуда вернулся с войсками, что вылилось в битву при Чабухело. Арунашва попал в плен, а страна, которой он правил, окончательно рассыпалась и на примерно 77 лет погрузилась в раздробленность и борьбу мелких правителей за власть.

Вот такая вот удивительная цепочка причин и следствий. В то время Сюаньцзан ещё был жив, занимался переводами привезенных текстов и основал буддийскую школу Фасян. Вряд ли ему, конечно, понравилась вся эта история, если он про неё узнал (а он наверняка узнал), но что он об этом думал, мы уже не узнаем. Да и личность самого Сюаньцзана можно реконструировать лишь по созданной им книге «Путешествие в Западный край [во времена] Великой Династии Тан», которую я сегодня хочу рассмотреть наравне со знаменитым романом

«Путешествие на запад» У Чэнъэня

Время действия: VII век, ок. 629-646гг. н.э.

Место действия: империя Тан, Сиюй и государства Средней Азии и Индии, в частности империя Харши.

Интересное из истории создания:

«Путешествие на Запад» – классический китайский роман, опубликованный в эпоху Мин, в 1590-х годах, причём анонимно (на тему того, сколько всего известного было написано в ту же эпоху, и сколь узок был мир тогдашней китайской интеллигенции я проехалась тут: ). В настоящее время его автором считается писатель, поэт и чиновник У Чэнъэнь (1500-1582).

У Чэнъэнь жизнь прожил долгую, но сложную. Родился он в небогатой семье, но получил при этом хорошее конфуцианское образование. Однако ему, кажется, это мало помогло, потому что он неоднократно валился на государственных экзаменах, и хз, что бы с ним было, если б его выгодно не женили на богатой девице, и он бы не занялся торговлей. Должность в Пекине он смог получить, лишь дожив до средних лет. Но, видимо, лучше б и не получал – служба ему так не понравилась будто бы, что он с неё свалил и до конца своих дней занимался только литературной деятельностью. Но и тут ему не свезло – и детей у него не было, и денег и славы он так и не добился. Большая часть его произведений ныне считается утерянной, а его авторство в плане романа «Путешествие на Запад», хотя и считается наиболее вероятным, на самом деле и поныне не доказано.

Отчасти сомнения вызваны тем, что это произведение написано на тогдашнем народном языке, что считалось тем ещё моветоном, и затрудняет определение авторства. Хотя, надо сказать, что такой подход не только не сказался на популярности романа, но и скорее даже способствовал ей, как позже это произошло и с другим известным романом – «Цветы сливы в золотой вазе» (1617), который тоже написан на разговорном китайском языке. Хотя ладно, там секрет явно в другом…

«Путешествие на Запад» основано, собственно, на путевых записках самого Сюаньцзана и на поздних легендах, которыми записанная им история о путешествии, со временем обросла.

Вообще сами путевые заметки Сюаньцзана – «Путешествие в Западный край [во времена] Великой Династии Тан» (кит. 大唐西域記, «Dà Táng Xīyù Jì»), оформленные им в завершенное произведение в 646-м году по приказу императора, с одной стороны, представляют собой ценнейший исторический материал, с другой – это само по себе не самое занятное чтиво, которое отчасти похоже на записи другого знаменитого монаха – Фасяня (о нём и его записках было тут – ), т.е. местами Сюаньцзан, как и его предшественник, пишет своего рода ревизорские отчеты о состоянии буддизма в том или ином регионе с точными числами и перечислениями. Хотя это совсем не значит, что читать это неинтересно, потому что Сюаньцзан стал также свидетелем целых исторических событий и тоже попадал в интересные места и интересные истории. Так что с оговорками это реально можно читать как художку а-ля «Роман-путешествие».

Но автору «Путешествия на Запад» всё это, видимо, показалось скучным и унылым реализмом без морали и нравственности, и он придумал свой способ всё это завернуть, и во главе угла поставил не монаха, убежавшего из империи во время войны во имя религиозного долга, а…Царя Обезьян Сунь Укуна. Хотя с тем, что там Сюаньцзан бледен, незаметен и второстепенен, я тоже не согласна.

В целом «Путешествие на Запад» можно отнести как к плутовскому роману, так и, возможно, к романам-аллегориям, и, как часто бывало в старых художественных произведениях, особенно на востоке, в прозаический текст включены поэтические вставки, которые иногда составляют приличную часть глав. Всего в романе сто глав, и его часто бьют на четыре тома.

Первый полный перевод романа на русский язык был выполнен А. Рогачёвым (1-й и 2-й тома) и В. Колоколовым (3-й и 4-й тома) и опубликован в четырёх томах (М.: ГИХЛ, 1959). Он был сделан по изданию 1954 года, вышедшему в пекинском издательстве Союза китайских писателей. И, думаю, излишне говорить, что роман этот был переведен ещё на множество мировых языков и послужил основой для других литературных произведений, фильмов и театральных постановок, а образ Сунь Укуна популярен и в играх. Я, например, с таким персонажем столкнулась в «китайском» моде «Героев Меча и Магии 3».

О чём:

Вопреки многим ожиданиям, история начинается с перечисления временных циклов Вселенной и с того, что на горе Цветов и Плодов из камня возникла необычная обезьяна, которая вся такая была хитрая, подвижная, смелая и дерзкая. И эта обезьяна стала царём среди других обезьян, а потом заскучала и отправилась на поиски магических знаний и бессмертия, и так оказалась у наставника Суботи, который и дал ему имя – Сунь Укун, и даже открыл секреты, которые не открыл другим своим ученикам. Но Сунь Укун хоть и был смышленым, характер имел преговнистейший, и, когда был пойман учителем на хвастовстве и показе своих умений ради почёсывания собственного чсв, отправленным был Суботи восвояси с предупреждением, что ученик его так однажды доиграется и наказом не болтать, что он у него учился, а если проболтаешься, мол, урою.

Так Сунь Укун вернулся к себе на гору Цветов и Плодов и обнаружил, что его что-то очень долго не было, а его подчиненных кошмарят демоны и охотники. И без лишних слов – он всех победил. И тех, и этих. И даже попутно ухитрился устроить погром в Царстве князя Смерти Яньло-вана, вычеркнув и своё имя, и имена своих обезьян из Книги Смерти. И на Небо к Нефритовому императору его позвали, чтобы отвесить по самое не могу после многочисленных жалоб, а потом, вместо этого, назначили конюхом. А когда он смекнул, что его должность ни хрена не почетная, то просто свалил и сопротивлялся всем попыткам наказать его за самоволку и вообще устроил трындец. В итоге ему пожаловали титул «Мудреца, Равного Небу», лишь бы он прекратил, и вернули обратно на Небеса, где позже дали охранять Персиковый Сад.

Хорошего из этого, конечно же, ничего не вышло опять. Сунь Укун устроил Дебош (именно так, с большой буквы) и ухитрился стать бессмертным и неуязвимым теперь на все 100%. И потом никто из тех, кто жаждал его обуздать и наказать, не смогли этого сделать. Удалось это одному Будде, который заточил Обезьяна под гору и велел подумать о своём поведении. И так прошло пятьсот лет, прежде чем мимо прошёл монах Сюаньцзан…

Кстати, о нём там не менее изумительная история. Его отец приехал в столицу империи, чтобы стать чиновником, и по счастливой случайности женился на местной красавице и дочери большого человека, а потом ещё сдал успешно экзамены и получил назначение на юге, и увёз с собой и жену, и мать. Но мать по пути приболела и осталась на постоялом дворе в одном городе на маршруте, коим следовал молодой чиновник, а позже, на переправе, его самого замочили местные негодяи и забрали его жену. Но жена его к тому моменту была уже в положении. И когда родился её сын, она в корзине с кучей опознавательных знаков устроила ему сплав по реке. Мальчика подобрали и вырастили монахи, и он жил там, пока не подрос, и пока не вскрылась правда о его происхождении. К слову, это и был Сюаньцзан. Чтобы освободить мать и отомстить за отца, он и покинул монастырь.

История закончилась фантастически хорошо, а юный монах пристроился в столице и спустя время удостоился особого внимания императора Тай-цзуна…и бодхисаттвы Гуаньинь. И, если б не это двойное внимание, быть может, за священными книгами отправился бы кто-то другой. Но Судьба избрала Сюаньцзана, и вот уж он отправился на Запад в сопровождении ещё двух монахов, не зная, сколько ужасов и испытаний ему предстоит пережить за грядущие годы странствий…

Отрывок:

А благодарственный молебен задумал император провести после того, как побывал в Преисподней из-за того, что не смог спасти Дракона, которому опрометчиво дал обещание спасти его, за что был вызван на суд и временно отошёл в царство мёртвых…

«…Душа его очутилась у Башни пяти фениксов, окутанной пеленой тумана. Неожиданно император увидел своего охранника, который держал под уздцы его боевого коня и приглашал императора отправиться на охоту. Тай-цзун охотно согласился и, как тень, легко и быстро направился к нему. Он прошел довольно большое расстояние, когда вдруг обнаружил, что и охранник и конь исчезли, а он совершенно один идет по какой-то дикой и глухой местности.

Растерявшись, он стал искать хоть какую-нибудь тропинку, но в это время услышал чей-то голос:

– О великий император, прошу вас, пожалуйте сюда!

Император поднял голову и увидел человека, который звал его:

Шапка его из шелка,

Шелк – золотисто-черный,

У пояса рог носорога

Умелой рукой золоченый.

Ленты нежны, прозрачны,

Их ветерок колышет,

Узор причудливых линий

На ярком поясе вышит…

Шелков переливы прекрасны –

Блестит ослепительный бисер…

Волшебные белые туфли

Несут в безграничные выси.

Он знает дорогу в вечность,

Откуда уж нет возврата,

Он стар – и недаром щеки

Заросли бородой косматой.

Прежде он был вельможей

Во дворе императора Танов,

А теперь он – чиновник Ада –

Всесильный слуга Янь-вана.

Тай-цзун подошел поближе. Незнакомец стоял на коленях у обочины дороги и почтительно кланялся ему.

– Простите меня, ваше величество, что я не мог встретить вас раньше.

– Кто вы? И почему вышли встречать меня? – спросил его император.

– Полмесяца назад, – отвечал тот, – в зале Владыки ада я встретил духа Царя драконов реки Цзинхэ. Он приходил с жалобой на то, что вы, ваше величество, обещали спасти ему жизнь, а его все-таки обезглавили. И вот старший судья смерти Цинь Гуан послал демонов, чтобы привести вас на суд. Узнав об этом, я и пришел сюда встретить вас. И вот уж не думал, что опоздаю. Умоляю вас быть великодушным и простить меня.

– Но позвольте узнать, как вас зовут и какую должность вы занимаете? – снова спросил император.

– Имя мое – Цуй Цзюе, – отвечал тот. – При жизни я служил покойному императору. Вначале был начальником округа, затем – распорядителем церемоний. Здесь же, в царстве смерти, меня назначили судьей личного приказа.

Услышав это, император остался очень доволен, поспешил к Цуй Цзюе и помог ему встать.

– Весьма признателен за внимание, – промолвил император. – Очень хорошо, что мы встретились. У меня есть к вам письмо от моего сановника Вэй-чжэна. – С этими словами он вынул из рукава. письмо и протянул его Цуй Цзюе.

Цуй Цзюе почтительно принял послание и, распечатав его, прочитал следующее:

«Ваш недостойный младший брат Вэй-чжэн, почтительно склонив голову, приветствует вас, высокочтимый брат Цуй. Вспоминая наши прежние встречи, я как бы снова слышу ваш голос и вижу вас перед собой. Но уже много лет я не получаю ваших высоких наставлений. В установленные сроки я приношу вам жертвы, но не знаю, доходят ли они до вас. Однако вы были очень любезны, известив меня о вашем высоком назначении. О, почему царство света так далеко от царства тьмы, и мы лишены возможности встречаться с вами! И вот сейчас, когда внезапно скончался наш император Тай-цзун, я подумал, что он обязательно встретится с вами на суде смерти. Поэтому и решил обратиться к вам с глубокой мольбой, в память о нашей дружбе, когда вы были еще в этом мире, сделать все возможное и вернуть нам нашего владыку! Разрешите еще раз поблагодарить вас и на этом закончить свое послание».

Прочитав письмо, судья пришел в неописуемый восторг и воскликнул:

– О том, что Вэй-чжэн несколько дней тому назад обезглавил во сне почтенного дракона, я уже знаю и считаю, что поступил он замечательно! Мне известно также, что он всегда был добр и справедлив к моим потомкам. Не сомневайтесь, ваше величество, я сделаю все, чтобы вы вернулись в мир света и снова заняли свой трон!

Тай-цзун выразил Цуй Цзюе свою глубокую благодарность. В это время появились два отрока в черных одеяниях с огромными императорскими зонтами в руках:

– Князь смерти Янь-ван просит вас пожаловать к нему, – громко провозгласили они.

Император последовал за судьей и отроками. Вскоре они остановились у ворот с огромными золотыми иероглифами: «Вход в царство мрака». Отроки несколько раз взмахнули зонтами, ввели Тай-цзуна в город и вместе с ним пошли по улице. Здесь император увидел своих предшественников: Ли Юаня, своего старшего брата Ли Цзянь-чэна и младшего брата Ли Юань-цзи. Все они бросились к нему с криком:

– Смотрите, Ши-минь пришел! Ши-минь здесь!

Братья стали хватать его за полы одежды, умоляя спасти их. Тай-цзун попытался было проскользнуть мимо, но не успел – они остановили его. К счастью, Цуй Цзюе велел клыкастому демону с черным лицом прогнать их, и лишь тогда Тай-цзун продолжал свой путь. Пройдя всего несколько ли, они очутились у высокой башни, сделанной из бирюзового кирпича. Что за великолепная это была постройка!

Летят облака,

Как букеты прекрасных цветов.

Подкрался туман –

Стал багровым большой небосвод.

Зверей изваянья

Красивы на стенах дворцов,

И птиц на карнизах

В полете застыл хоровод…

Гвоздями из золота

Дверь и стена скреплены,

Порог из нефрита

У двери похож на ковер.

Туман и туман,

И под утро кончаются сны,

И молнии луч

Промелькнул меж трепещущих штор…

Огромные башни

В небесные выси глядят,

Беседки, кумирни

Прелестны при свете зари,

Придворных одежда –

Сколь тонок ее аромат!

Парча и шелка –

Все на утреннем солнце горят!

А слева – похож на быка –

Полководец святой

И справа святой,

Что конем благородным слывет.

Усопшим даруют они

Безмятежный покой, –

Взмахнут белой лентой –

И в рай открывается вход…

Так им повелел

Тот, кто знает всех жизней исход!

Тай-цзун внимательно осмотрелся и заметил, что башня украшена гирляндами, унизанными колокольчиками. Вокруг распространялся чудесный аромат. В этот момент из-за башни показалось несколько факельщиков, за которыми следовали десять судей смерти: Цинь Гуан-ван, Чу Цзян-ван, Сун Ди-ван, У Гуань-ван, Янь Ло-ван, Пин Дэн-ван, Тай Шань-ван, Ду Ши-ван, Ця Чэн-ван и Чжуань Лунь-ван. Они вышли из дворца Князя смерти навстречу и, склонившись, приветствовали императора. Эти почести так смутили Тай-цзуна, что он остановился в нерешительности.

– Вы, ваше величество, – промолвили судьи, – владыка на земле, мы же – Демоны – властители царства мрака. Наш долг – оказать вам почести, и вам не следует проявлять излишнюю скромность.

– Я предстал перед вами за совершенное мной преступление, – отвечал Тай-цзун. – Так разве осмелюсь я даже напомнить о своих правах! – Лишь после долгих уговоров он согласился пройти первым.

Во дворце Князя смерти после совершения полагающихся церемоний все расселись, заняв соответственно места хозяев и гостя. После непродолжительного молчания старший судья смерти Цинь Гуан-ван, почтительно сложив руки, обратился к императору:

– Дракон – властитель реки Цзинхэ подал жалобу на ваше величество. Он обвиняет вас в том, что вы обещали спасти ему жизнь, а его все же казнили. Что вы можете сказать по этому поводу, ваше величество?

– Я видел дракона во сне, – отвечал Тай-цзун. – Он умолял спасти его, и я действительно обещал ему помочь. Но разве мог я подумать, что он совершил тяжкое преступление, за которое должен непременно быть казнен? И так как обезглавить его было поручено моему сановнику Вэй-чжэну, то, желая спасти дракона, я пригласил Вэй-чжэна во дворец поиграть со мной в шашки. Но мне и в голову не приходило, что Вэй-чжэн заснет, и именно в этот момент казнит дракона. Мой сановник совершил казнь во сне, это поистине странно, однако дракона за его преступление следовало обезглавить. Поэтому я не могу понять, в чем состоит моя вина.

Выслушав императора, старший судья с почтительным поклоном отвечал ему:

– Еще до появления этого дракона на свет в Книге смерти Южной Полярной звезды было записано, что дракон будет обезглавлен человеком. Но, поскольку он подал жалобу, мы вынуждены были вызвать вас сюда и разобрать это дело. Теперь мы предадим этого дракона Колесу перевоплощения, и он перейдет в новый вид существования. А сейчас, пользуясь тем, что вы, ваше величество, спустились в наш мир, мы умоляем вас простить нас за те неприятности, которые мы вам невольно причинили. После этого судьи приказали чиновнику Цуй Цзюе, ведающему делами жизни и смерти, принести книги, чтобы посмотреть, сколько времени еще суждено жить императору. Цуй Цзюе поспешил туда, где хранились книги, и разыскал те, в которых значились имена всех императоров Поднебесной. Найдя в списке императоров Южного материка имя Тай-цзуна, он увидел, что императору предназначено умереть в тринадцатый год правления Чжэнь-гуань.

Цуй Цзюе был так напуган этим, что, схватив кисть, густо обмакнул ее в тушь и к первой единице прибавил еще две черточки. Лишь после этого он представил книгу судьям. Старший судья, увидев, что Тай-цзуну предназначено умереть в тридцать третий год правления Чжэнь-гуань, с изумлением спросил:

– Сколько времени вы пробыли на троне, ваше величество?

– Ровно тринадцать лет, – отвечал император.

– Ну, тогда вам не о чем беспокоиться, – промолвил Князь смерти Янь-ван. – Вы проживете еще двадцать лет. Здесь мы уже все выяснили по вашему делу, и теперь вы спокойно можете возвращаться в мир света.

Тай-цзун низко поклонился, поблагодарив за оказанную ему милость. Затем Князь смерти Янь-ван велел судье Цуй Цзюе и командиру Чжу Тай-юю сопровождать императора и вернуть ему душу.

Выходя из дворца Князя смерти, Тай-цзун обернулся и спросил Янь-вана:

– А все ли в порядке с членами моей семьи и не угрожает ли кому-нибудь из них опасность?

– Все они в полной безопасности, – отвечал Янь-ван. – Вот только вашей младшей сестре как будто осталось немного жить.

Тай-цзун еще раз поклонился и с благодарностью сказал:

– Вернувшись в мир света, я хотел бы послать вам какой – нибудь подарок. Скажите, любите ли вы плоды и фрукты?

– Мы всегда получали много дынь и фруктов и с востока и с запада, а вот с юга у нас еще не было, – обрадовавшись, сказал Янь-ван.

– Что же, как только я вернусь, я вам тотчас же пришлю этих дынь, – пообещал император.

После этого он распрощался с Князем смерти и последовал за Чжу, который шел впереди со знаменем духа-праведника. За ним, охраняя императора, следовал судья Цуй Цзюе. Так они вышли из дворца смерти…».

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

С датами и временем в этом романе творится что-то совершенно ужасное. И я, сказать честно, так и не поняла, почему – ошибка это автора, переписчиков, переводчиков, часть замысла? Склоняюсь к версии всё же об ошибках на разных стадиях написания и публикации. И вот почему – не знаю, загадочное это совпадение или же след, но, разбираясь, что, как да откуда, и даже заглядывая в текст оригинала, я обнаружила два любопытных момента в истории как происхождения Сюаньцзана, так и в этой истории об императоре Тай-цзуне.

О Сюаньцзане в романе говорится, что он родился на двенадцатом/тринадцатом году правления Тай-цзуна, что, разумеется, полная чушь. Однако (!) интересно тут то, что реально Сюаньцзан родился в 602-м году, и события, которые по роману, могли привести к его рождению, могли бы происходить в таком случае в 601-м году, а это…действительно был тринадцатый год правления единой империей…Но суйского императора Вэнь-ди, т.к. Чэнь, последнее государство периода раздробленности эпохи Северных и Южных династий, была завоевана империей Суй в 589-м году.

Не менее интересно дела обстоят с тем отрывком, который я привела. Приписанные две черты никак не могли дать ещё тридцать три года, а давали ещё двадцать три (23-й год эры Чжэньгуань – это 649-й год, когда Ли Шиминь реально умер). Сюаньцзан отправился в путь в 629-м году, и тогда Тай-цзун правил не тринадцать лет, а всего три года (эра Чжэньгуань началась в 627-м году). Таким образом, мы можем здесь иметь дело с ошибками переписчиков и/или переводчиков. Поскольку я в переводе, который читала, находила ещё кучу ошибок и неточностей, меня это даже не удивляет.

Что касается самого романа, то…Я и изначально-то, честно говоря, от него многого не ожидала, но его чтение на деле оказалось для меня настоящим испытанием. Если кто-то читал/смотрел арку «Бесконечная Восьмерка» из истории про Харухи Судзумию, то он поймёт, что я имею в виду, если ему арка понравилась, то понравится и этот роман. Мне та арка тоже далась с трудом, но там хотя бы не было 80+ глав про одно и то же. Коротко (и я даже не считаю это спойлерами) данную историю можно описать так – танский монах «по горам пробирался», его замечали жадные до бессмертия оборотни и собирались сожрать (ну ладно, пару раз собирались отнять его ян путем жарких совокуплений), но не успевали, потому что раньше их всех мочил герой Сунь Укун. Только что не жрал. Несколько историй отступали от этой схемы, и их даже было интересно читать, но встречались они нечасто. Первые двадцать глав тоже было читать занятно, но потом…

В общем, я верю, что это мог быть роман-аллегория. Не только из-за того, что события данного произведения очень мало имеют общего с реальной историей Сюаньцзана и после Хами (оазис и город в нынешнем Синьцзян-Уйгурском автономном районе, недалеко от границы с провинцией Ганьсу, до 630-го был в составе Восточно-Тюркского каганата, потом – вошёл в состав империи Тан) увязать места, по которым проходили Сюаньцзан книжный и его спутники, с реальной географией практически невозможно вплоть до Шравасти (город когда-то, а ныне деревня в Уттар-Прадеш, где находился монастырь Джетавана), но и потому что это было бы отличной иллюстрацией для бесконечных петель сансары и влияний кармы. И так, пока не достигнешь цели. И это не совсем то, что было заявлено вначале (конец романа толсто намекает, и в чём-то это даже можно счесть за вот-это-поворот).

Но при этом какого-то духовного роста самих персонажей я лично почти не наблюдала. Да, Сунь Укун со временем, кажется, реально привязался к своему второму наставнику, хотя тот и не всегда был с ним милосерден и справедлив. Но характер его при этом ничуть не изменился – он всё так же требовал к себе особого отношения, разговаривал со всеми свысока, любил тупые шутки на грани издевательств, был до безобразия самодовольным и самоуверенным, даже там, где не стоило, и абсолютно не проникся идеями справедливости и милосердия. Если он кого-то щадил, то только потому что боялся гнева наставника, если кого-то спасал, то опять же, потому что наставник приказал. И к концу книги его просто можно было с трудом терпеть, но симпатии у меня лично он так и не начал вызывать, хотя он и не казался столь же мерзким как Чжу Бацзе. Там вообще, тушите свет, свинья и есть свинья, весь роман он оправдывал свою фамилию.

Но если троице звероподобных учеников Сюаньцзана, в принципе, по чару положено быть такими, какие они были, то сам танский монах вызывает уже реальное удивление. Нет, он вовсе не картонный, как там местами его описывают. У него очень даже есть характер и есть своя роль во всём этом, я бы даже второстепенным персонажем его не назвала. И он не вызывал отторжения – в чём-то это действительно был честный, совестливый, милосердный и сострадательный человек с довольно выраженным чувством справедливости, но…На великого просвещенного праведника он, честно говоря, не тянул, потому что своих червоточин и слабостей у него хватало. Он без зазрения совести мог быть груб со своими учениками, мог причинять вред Сунь Укуну при помощи магического обруча даже тогда, когда это не требовалось, был трусоват, вообще не учился на своих ошибках, да и отношение к убийствам что у него, что у Гуаньинь…скажем так, своеобразное.

Или точнее непоследовательное. Никаким непричинением вреда всем живым существам там и не пахло. Ученики танского монаха мочили животных и тех, кто из них получился, направо и налево. И нет, это не объяснялось тем, что «ну они же оборотни-людоеды». Тот же Ша Сэн тоже был, по сути, демоном-людоедом, но его пощадили и отправили в сопровождающие к монаху, как и коня/дракона.

В общем, я скажу честно – я не поняла, о чём, зачем и для кого этот роман. Да, он действительно содержит интересные бытовые детали, которые можно привязать к эпохе Мин. Но это не делает его уникальным. Как не отличается особой уникальностью, разнообразием и последовательностью и его сюжет. Есть мнение, что там содержалась сатира на чиновников и религиозных деятелей – может быть, но в таком случае она настолько тонкая, что её там как будто почти и нет.

Это роман о буддизме, пути и чём-то подобном? Ну, тоже скорее нет, чем да. Многие вещи с точки зрения буддизма там не выдерживают никакой критики, и героев можно было бы обвинить в лицемерии, если б это реально преподносилось как буддийский роман. Тогда, может быть, это роман о дао и даосизме? Вот тут уже ближе, хотя тоже скорее нет, чем да – помимо элементов, которые принято связывать с даосизмом, в «Путешествии на Запад» есть всё-таки кое-какая идея о пути – ничто не происходит просто так, если возникают какие-то препятствия и страдания, то это неизбежная часть пути и то, что было предначертано для того, чтобы достичь цели. И можно было бы подумать, что это буддийская тема, но там действительно речь именно о предначертанном, а не о карме, о судьбе, а не о законе причин и следствий.

Короче, тут, как у меня уже раньше бывало, нет какого-то единого «читать» или «не читать». Ознакомиться с данным произведением стоит, уже потому что это классика китайской литературы, от которой берет начало очень многое, и потому что других подобных произведений о временах Тай-цзуна я не нашла. К тому же там действительно красивые стихотворные вставки. Но в то же время многого ждать от «Путешествия на Запад» тоже не стоит.

Список прошлых постов здесь:

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 24. «Сказание о Санджане» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 25. «Маска майя»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 26. «Сондок: принцесса луны и звёзд» и «Самгук юса»

Если понравился пост, ставьте лайк, жмите на колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не скрыли для вас мои новые публикации, подписывайтесь, если интерес к теме есть, но ещё не подписались. Буду рада также комментариям и признательна за финансовую поддержку проекта.

Всем привет!

Я собралась с мыслями и силами и смогла, наконец, взяться за следующую заметку. И да, она опять не про Китай (в следующий раз уже точно про «Путешествие на Запад» будет, обещаю). Она про соседей Китая – про корейцев и их Три корейских государства. И если в прошлые разы было про Когурё, крупнейшее из них и ближайшего соседа китайских империй, то сегодня, в основном, про Силлу и немного про Пэкче. Историческая часть сегодня, скорее всего, будет немаленькой, но зато очень насыщенной, так что пропустить можно и читать сразу про книгу, но это было бы упущением для всех, кто всерьёз интересуется историей и Кореей.

Изначально Силла была относительно небольшим королевством на юге современной республики Корея и по легенде основана была в районе современного Кёнджу (который под названиями Сораболь и Кумсонг/Кымсон был столицей Силлы) неким Пак (или Бак) Хёккосе ещё ок. 57-го года до н.э. Предполагаемые курганы первых шестнадцати королей-шаманов Силлы можно и теперь увидеть, и, пожалуй, это самое масштабное (если не единственное), что осталось после их правления.

Интересное начинается, пожалуй, с семнадцатого правителя Силлы – Нэмуля (356-402), современника Квангэтхо Великого (391-413), правителя Когурё. И Нэмуль (тж Намуль) стал первым королем Силлы, имя которого упоминается в китайских хрониках, поэтому достоверно история этого государства начинается именно с него.

Нэмуль установил связи с Ранней Цинь (351-395), по меньшей мере, с 381-го года, когда отправил посла в Чанъань ко двору Фу Цзяня II (357-385). Именно тогда страна Нэмуля была представлена как Силла. Но при нём Силла была, по сути, вассалом Когурё, т.к. нуждалась в защите северного соседа от союза своих соседей – Пэкче (коим тогда правили Кынчхого (346-375), Кынгусу (375-384), Чинмё, Чинса (385-392) и Асин (392-405)), племенного союза Кая и Ямато. Кстати, помните легендарный поход императрицы Дзингу (ок. 346-389), вдохновленный самой богиней Аматэрасу? Если он имел место в действительности, то, вероятно, именно в годы правления Нэмуля (подробно было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»), либо в правление его отца Хёльхэ (310-356). Хотя, возможно, таких походов было несколько, и все они были довольно разрушительны для Силлы.

У Нэмуля от госпожи Бобан, дочери тринадцатого короля Силлы, Мичу (262-284), было трое сыновей, но из-за их малолетства его место занял Сильсон (402-417), сын генерала Ким Дэсоджи и племянник Мичу. Этот Сильсон приличную часть своей жизни провёл заложником в Когурё и известен тем, что заключил союзы с людьми ва (Ямато) и продлил отношения с Когурё, послав и тем, и другим в качестве заложников своих кузенов, сыновей своего предшественника. Наверное, дали б ему шанс, он бы и третьего, Нульчжи, отправил, скажем, в Пэкче в том же качестве, но что-то не сложилось, и в итоге он, пытаясь избавиться, от сына Нэмуля погиб сам, а Нульчжи (417-458) стал новым правителем, причем вдобавок женился на дочери Сильсона, известной как королева Аро.

Есть легенда, согласно которой в 418-м году Нульджи послал верного вассала по имени Бак Джесан, чтобы тот вызволил и вернул его братьев из Когурё и Ямато. Ему удалось освободить Бохо, удерживаемого в Когурё, но он был схвачен, пытаясь спасти Мисахына, отправленного к ва. Отказавшись служить королю Ва (согласно исправленной хронологии это должен был быть государь Нинтоку), Бак Джесан умер под пытками. Вот такая вот, в общем, своеобразная версия сказок про «злую мачеху» по-раннекорейски. Ну точнее в данном случае про злого двоюродного брата.

После всей этой истории Нульджи сделал всё для того, чтобы Силла окрепла и смогла общаться с соседями на равных. И для того, чтобы при необходимости противостоять мощи Когурё, даже сумел заключить союз с Пэкче, и впоследствии этот союз не раз возобновлялся.

Кроме того, Нульчжи установил в качестве правила престолонаследия патрилинейную модель (т.е. от отца к сыну, а не от брата к брату). Так что старший сын Нульчжи от королевы Аро и стал его наследником под именем короля Чаби (458-479), замяв возможный конфликт женитьбой на дочери Мисахына. Известен он был двумя вещами – тем, что при нём пришлось проверить на прочность союз с Пэкче, когда оно было атаковано Когурё (и Чаби послал войска на помощь) и тем, что в годы правления Нульчжи и Чаби стала формироваться (очевидно, на базисе китайской) местная (прежде всего придворная, народная и до того была) корейская музыка (на стенах гробниц того периода можно увидеть флейты хвенджок и чансо, лютни охён-пипха и ванхам, цитры комунго и охёнгым, длинный рог тэгак, гобой пхири и подвешенный барабан тамго). Хотя каягым, корейский аналог гучжэна и кото, появился уже в VI веке.

Примерно во времена Чаби и его наследника Соджи (479-500) стал проникать буддизм в Силлу, хотя в отличие от Когурё и Пэкче, где буддизм, попавший туда из Ранней Цинь и Восточной Цзинь, уже заметно укрепился, Силла всё ещё оставалась страной, где всем заправляли шаманисты, адепты того, что позже назвали мусок (буквально «нравы и обычаи шаманов»). Они поклонялись многочисленным духам природы и особенно чтили небо и Ирвольсонсин, духов солнца, луны и звёзд. Интересно, что проводниками веры в случае мусок выступают прежде всего (и в основном) женщины – шаманки мудан, а также пансу, которые могут быть и колдуньями, и колдунами. Их ритуалы называются кут.

И Чаби, и Соджи, и его троюродный брат и преемник Чиджын (500-514) активно работали над централизацией государства, Соджи многое сделал для налаживания сообщения внутри страны и занимался строительством и улучшением дорог. Чиджын для той же цели тоже принял ряд мер, в т.ч. странноватых – например, переселял столичное, «коренное население» Силлы, на окраины, чтобы бороться с родоплеменной раздробленностью, а ещё старался опереться на богатых крестьян и горожан, особенно торговцев, недовольных самоуправством знати и видевших в усилении централизованного государства больше возможностей для социального роста. И для этого открыл новый рынок в столице, поощрял пахоту на быках, а также судостроение.

К слову, в Силле так же, как и в Когурё и в империях Китая основными сельскохозяйственными культурами были рис, просо, ячмень, пшеница, бобовые (в частности, соя) и конопля. Поля были как суходольные, так и заливные. Из овощей важную роль играли местные сорта капусты (кимчи и его прообразы корейцы стали готовить очень давно) и дайкон, а из фруктов и ягод – груши, персики, хурма и, конечно же, шелковица, чьи листья шли на корм тутовым шелкопрядам. Шёлковые ткани из Силлы ценились особенно высоко. Кроме того, в корейских государствах, включая и Силлу, имелись местные породы крупного рогатого скота – ханву и чёрные чеджу (с острова Чеджу же одна из местных пород свиней и лошадей), кур – чанмигё, лошадей – квахама и, в частности, ханджа (чеджума), и собак – чиндо, нуреонги и позже возникшая тонгёнги.

Поскольку Три государства располагались на полуострове, то потенциально могли включаться в очень широкую сеть морской торговли, что, собственно, и задумывал Чиджын. И, похоже, его замысел дал свои плоды, и Силла вступила в пору процветания. Чиджын первым из силласких правителей объявил себя ваном в 503-м году и уже прочно закрепил название «Силла» за своей страной, а также провёл масштабную административную реформу, разделив территории своего королевства на области, округа и уезды.

Но открытые морские границы привлекали в страну не только торговцев, но и проповедников буддизма. Важным моментом тут было уже то, что в 502-м году Чиджын запретил практику погребальных человеческих жертвоприношений, которая со времен Западной Хань исчезла (за редкими исключениями) в Китае (а Чиджын был одним из первых, кто обратился к китайскому опыту построения государства) и примерно в то же время исчезла или начала исчезать в Ямато. Вероятно, он это сделал по экономическим и политическим соображениям, а не по этическим, но начало было положено.

Наследник Чиджына ван Попхын (514-540) продолжил китаизацию государства – создал ведомства, систему рангов и законы по китайскому образцу, установил дипломатические отношения с Южной Лян (502-557), покорил конфедерацию (союз) Кая на юге полуострова. Но, самое главное, именно Попхын стал первым буддийским государем Силлы. И в 527-м году местные буддисты начали строительство буддийского храма в Чхонгённим, которое, по преданиям, обернулось чудом, позволившим сломить сопротивление знатных последователей мусок и сделать государственной религией буддизм. В итоге к 544-му году былы построены ещё и храм Хыннюнса, и знаменитый Пульгукса. Интересно, что, согласно некоторым источникам, в конце жизни Попхын отказался от престола и ушёл в монахи. Его посмертное имя буквально означает «подъём [буддийского] закона», и погребение произвели путем кремации по буддийскому обряду.

И ещё для нашей сегодняшней истории любопытно то, что у Попхына не осталось после него сыновей, и его власть перешла к внуку, сыну его дочери Чисо, вышедшей замуж за своего дядю Ипчона. Внук этот вошёл в историю как Чинхын Великий (540-576).

Чинхын умело вёл свою внешнюю политику, что помогло ему расширить территорию Силлы – сначала он объединился с Пэкче и отжал земли у Когурё, а потом объединился с Когурё и разгромил Пэкче, уничтожив в решающем сражении всё вражеское войско вместе с их правителем – ваном Сон (523-554). Кроме того, именно при нём были заложены основы института Хваранов, в которые принимали на воспитание и последующую службу лучших юношей страны. В годы его правления были построен знаменитый монастырь Хваннёнса.

После смерти Чинхына его место занял его второй сын от королевы Садо – Чинчжи (576-579), который посылал послов в Чэнь и продолжал вести войны с Пэкче, причем крайне неудачно, что окончательно настроило против него знать, и без того будто бы недовольную его образом жизни. По некоторым сведениям в его свержении не последнюю роль сыграла его тётка, госпожа Мисиль, сестра королевы Садо. Неизвестно, как дело было на самом деле, но будто бы Чинчжи обещал жениться на Мисиль, как только станет ваном, а потом передумал.

Как бы то ни было после его свержения новым правителем Силлы стал король Чинпхён (579-632), племянник Чинчжи, сын его брата принца Тонюна (Доннюна) и госпожи Манхо из рода Ким. Он усилил роль буддизма в Силле и даже себя и свою семью объявил «родичами Будды», активно налаживал дипломатические отношения с правителями Суй и затем Тан, воевал с Пэкче и строил оборонительные крепости, создал новые административные единицы в аппарате государственного управления. И, пожалуй, он был первым, кто реально решил использовать мощь ханьцев для помощи в борьбе с Когурё напрямую, в том числе используя религию как точку соприкосновения.

В общем, Чинпхён был явно сильным и дальновидным владыкой, но на поприще семейной жизни у него случился большой «ой». Его королевой-консортом долгое время была Мая, от которой он, предположительно, имел трёх дочерей – принцесс Тонман (Докман), Чхонмён (Чёнмён) и Сонхва. Потом он женился на госпоже Сынман, но сын от неё умер ребенком. Конечно, у него были и наложницы, включая вроде как и ту самую госпожу Мисиль, но…Думаю, уже многие обратили внимание на то, что браки правителей Силлы были уж что-то ну очень…тесными и близкородственными.

Всё дело в том, что в Силле сложилась система кольпхум, которая подразделяла местную знать на сонголь («Священную кость») и чинголь («Истинную кость»), и вплоть до VII века права на трон имели только представители первой. Для этого и заключались браки в пределах, по сути, одного рода. Так что Чинпхён не мог сделать своим наследником сына от какой угодно из своих женщин. И именно поэтому ему пришлось пойти на беспрецедентное даже в Трёх государствах решение – сделать своей наследницей дочь, принцессу Тонман.

Так что, когда он умер, ко всеобщему изумлению, Силлой впервые стала править женщина, вошедшая в историю как королева Сондок (632-647). Задача перед ней стояла, мягко говоря, нетривиальная, потому что ей надо было не просто привести свою страну к процветанию, а сделать это из явно неблагоприятного старта, т.к. Силла была ослаблена войнами с Пэкче. И…Ей это удалось. Император Тан Тай-цзун (он же Ли Шиминь, о котором подробно было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»), получая от неё просьбы о военной поддержке в борьбе с Когурё, издевательски предлагал ей в качестве помощи мужа из своей династии, который наведет в Силле порядок (жаль, что он не был провидцем и не знал, что в конце века его собственной империей станет править его же бывшая наложница, ха-ха), но помощь, в конце концов, всё равно оказал.

Отличилась Сондок и во внутренней политике, снизив налоги для крестьян и внедрив многие меры поддержки для вдов, сирот, стариков и прочих уязвимых групп. Помимо этого, она стала настоящей покровительницей буддизма и науки. Именно в годы её правления была построена знаменитая обсерватория Чхомсондэ близ Кёнджу, а также храмы и пагоды, в т.ч. Пунхванса и девятиярусная пагода Хваннёнсы (до наших дней она не достояла, к сожалению, посмотреть можно только реконструированные макеты), и да, на её годы пришлись жизнь и деятельность знаменитых монахов Чаджана и Вонхё, а также взлёт карьеры знаменитого генерала Ким Юсина, подавившего восстание Бидама.

После смерти Сондок трон по той же причине, что ранее к ней, перешёл к её кузине, ставшей известной под именем королевы Чиндок (647-654). Обеим правительницам просто не с кем было вступать в брак так, чтобы продолжить линию сонголь. Поэтому после смерти Чиндок произошло ещё одно небывалое прежде дело – трон впервые занял представитель чинголь, сын принцессы Чхонмён и Ким Ёнсу, войдя в историю под именем короля Муёля (654-661). А уже его сын от королевы Мёнмён, сестры Ким Юсина, король Мунму (661-681) прославился как тот, кто покорил Когурё и Пэкче и объединил Корею воедино под именем Объединенной Силла. Позже Объединенной Силлой правила ещё одна королева – Чинсон (887-897), но это уже совсем другая история, и это стало возможно во многом благодаря опыту успешного правления Сондок и Чиндок. И вот о них-то я и хочу сегодня рассказать на примере романа

«Сондок: принцесса луны и звёзд» Ш. Холман и хроники «Самгук юса» Ирёна

Время действия: VI-VII века, ок. 595-647гг.

Место действия: королевства Силла и Пэкче (современная республика Корея).

Интересное из истории создания:

Шери Холман (р. 1966) – современная американская писательница и сценарист. Родилась она в штате Вирджиния, окончила Колледж Вильгельма и Марии в 1988-м году по специальности «театральное искусство», а потом переехала в Нью-Йорк. Постепенно она сошла с пути актерства и театрального искусства и перешла к издательскому делу, и в тот период своей жизни написала свой первый роман – «Украденный язык», который был издан в 1997-м году и переведен на тринадцать языков мира.

Роман «Сондок: принцесса Луны и Звёзд» (англ. «Sondok: Princess of the Moon and Stars») был издан в 2002-м году, и можно встретить версию, что он относится к детской литературе, хотя скорее всё же к подростковой. Данное произведение вошло в серию книг «Королевские дневники» («The Royal Diaries») издательства Scholastic Press, состоящую из 20 книг, изданных с 1999 по 2005 год. Каждая книга там – это история реальной исторической личности из той или иной страны и эпохи, оформленная в виде вымышленных дневниковых записей. Что примечательно, все они посвящены женщинам, королевам или представительницам правящих семей.

Не могу утверждать, что все книги этой серии одинаково хороши и могут подойти даже взрослым читателям, но роман Холман – однозначно да.

«Самгук юса» («Оставшиеся сведения [о] трёх государствах»), в свою очередь, это произведение, написанное монахом Ирёном (1206-1289), которое можно рассматривать как условно историческое наравне с «Самгук саги», но, по сути, оно составляет скорее сборник легенд и историй о прошлом корейских государств и об исторических фигурах, которые не всегда однозначно бьются с фактами. Однако я посчитала, что некоторые из этих историй будут очень кстати сегодня.

О чём:

В год, когда предположительно почила знаменитая принцесса Пхёнган из Когурё (о ней подробно тут История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна» и в более раннем посте), другая корейская принцесса, Тонман, будущая королева Сондок, несмотря на то, что ей только-только стукнуло 15 лет, уже объявлена своим отцом, королём Чинпхёном, наследницей престола Силлы. Не все согласны, что это хорошее решение, но и желающих громко возмущаться тоже до поры, до времени не находится. Поэтому принцесса позволяет себе не только являться на государственные советы (Хвабэк) и рядовые сходки чиновников, но и лезть в другие дела, которые традиционно считаются мужскими. И среди них её истинная страсть…астрономия. Юная принцесса буквально зачарована звёздами и считает, что в них ключ ко всему, и что ей, как будущей правительнице, не помешало бы в этом разобраться. Однако её отец по неясной причине был совсем иного мнения, но особо и не напирал, предпочитая толстые намеки. Всё изменилось, когда зимой, незадолго до наступления года Кролика (595), в Кымсон (Кёнджу), столицу Силлы, прибыл посол из империи Суй – Линь Фан.

Беседы с ним король Чинпхён вёл в числе прочего и об астрономии, поэтому не мудрено, что принцесса сочла, что это её шанс обучиться чему-то новому у настоящего профессионала. Но очень скоро её постигло разочарование – китайский посол был далёк от либеральных взглядов жителей Силлы на женщин и на то, что им можно, а что нельзя, и недвусмысленно дал это понять. И это можно было бы пережить, если б не оказалось, что дружба с императором Вэнь-ди для короля Чинпхёна на фоне войн с Пэкче слишком важна, поэтому Линь Фан задержится на срок гораздо более долгий, чем ожидала Сондок. Но и это оставалось бы просто неприятным соседством, если б король не попросил Линь Фана наставлять его дочерей в учении великого Конфуция, а сам Линь Фан, осознав степень своего влияния, не начал оказывать давление на короля Чинпхёна… Во что это вылилось, предлагаю всем узнать самим. Ну а я кину намёки, которые, впрочем, не раскрывают всего самого важного.

Отрывки:

17 день 1-й луны

«…Когда разговоры о войне наконец завершились, отец сделал объявление по поводу официального календаря. Его решение было столь разочаровывающим, бабушка. Он предпочёл отвергнуть наш календарь и заменить его календарём суйского императора с предсказанным затмением в первый день десятого месяца.

Хоть я и наследница престола, мой пол обязывает меня молчать на подобных собраниях. Но сегодня я не смогла сдержаться.

— Отец, позвольте мне обратиться к вам, — я поклонилась. Он выглядел удивлённым, но кивнул.

— Я тоже рассчитала фазы солнца и луны, независимо от ваших астрономов, и вынуждена с ними согласиться. — Я замолчала и развернула звёздную карту, спрятанную в широком рукаве. — Я представила свои расчёты лорду Линь Фану, но он не позволил себя переубедить, и всё же я должна настоять. С математической точки зрения затмение в десятом месяце этого года невозможно. Я не хотела бы, чтобы мой досточтимый отец тревожил себя напрасно.

Главный астроном отца поперхнулся и закашлялся.

— Прошу прощения у госпожи Сондок... — Он пытался прикрыть меня, но я была готова раскрыть свой секрет.

— Сондок, я приказал тебе прекратить заниматься звёздами, — сказал отец.

— Да, отец. Но я думала о благе королевства...

— Я пытался объяснить госпоже Сондок, что астрономия — наука сложная, — внезапно вмешался лорд Линь Фан, и голос его был тяжёлым и ледяным, как погода за окном. — Не следует доверять её женщине.

— Сондок воображает себя астрономом, — сказал отец, бросив в мою сторону раздражённый взгляд. — Она умная девочка, но иногда не знает своего места.

— Там, откуда я родом, — заявил Линь Фан, — считается, что женщиной в детстве управляет отец, в зрелости — муж, а в старости — сын. Женщина не дерзает высказывать собственное мнение.

— Мне известно, во что верят в Китае, господин, — перебила я, и увидела, как кустистые брови посланника взлетели вверх. Я говорила так учтиво, как только могла, хотя ярость на этого жалкого человека душила меня. — Но мы не в Китае. И не в Когурё или Пэкче, где разделяют ваши убеждения. Мы в Силле. И здесь женщина вправе высказываться, наследовать имущество и даже взойти на престол, что и предстоит мне. Положение человека определяется его костяным рангом, а не полом.

Я зашла слишком далеко. Я тотчас поняла это по гневу в голосе отца.

— Боюсь, наши женщины имеют не такие хорошие манеры, как те, к которым вы привыкли у себя дома, — сказал отец, отказываясь смотреть на меня. — Сондок, ступай к себе и упражняйся на каягыме. Сыграешь для меня после ужина.

Я собрала свои карты в смятении и гневе, бабушка. Быть отосланной прочь и получить приказ заниматься музыкой, как бесполезная девчонка! Уходя, я поймала взгляд Чаджана — полный жалости. Он был единственным, у кого хватило мужества посмотреть мне в глаза…».

1 день 10 луны

«…Не помню, чтобы когда-либо испытывала такое напряжение, как стоя на помосте рядом с отцом этим утром. Все наши придворные астрономы собрались. Весь двор заполнили знатные господа и дамы, а также простой люд, набившийся поглазеть на ритуал отвращения бедствий. Двор объяла абсолютная тишина, неестественная для столь большой толпы. Я смотрела на море бледных, встревоженных лиц — женщины на грани обморока, мужчины кусают губы до крови. Рядом со мной моя маленькая кузина Чиндок тихо захныкала. Я сжала её руку и сказала, что всё будет хорошо.

Когда приблизился час, предсказанный Линь Фаном, отец подал знак барабанщикам. Поднялась такая какофония звуков — медные колокола, пронзительные свирели, гулкие удары гонгов. В страхе огромное собрание мужчин и женщин принялось голосить и причитать, добавляя свои голоса к общему неистовству. Отец распростёрся на помосте, вытянув руки перед собой, как последний из просителей. За ним монахи возносили молитвы к Небесам, моля солнце не покидать их и пролить свои целительные лучи на поля Силлы. Напряжение было почти невыносимым, и на мгновение я подумала — не броситься ли на землю рядом с отцом и не молить ли Небо о прощении.

Но даже когда шум нарастал, даже когда стон рвался из моего собственного горла, я подняла глаза к небу и увидела...

Ничего.

Сияющий голубой, безоблачный день, знаменующий начало зимы. Ни тени луны. Ни Огненного Пса, кусающего за пятки наше благословенное солнце.

В общем возбуждении, думаю, участники ритуала едва заметили, что небо по-прежнему сияло и ни один солнечный луч не померк. Но по мере того как тянулись долгие мгновения, Линь Фан начал тревожно оглядываться. Он крикнул придворным астрономам проверить солнечные часы и убедиться, что они не ошиблись со временем. Но всё было верно. Я заметила, как отец приподнял голову из своего распростёртого положения и устремил на Линь Фана яростный взгляд. Сынман, Сонхва и Чхонмён обступили меня — наполовину в восхищении, наполовину в страхе перед гневом отца, если затмение так и не наступит. Он будет унижен — именно этого я и боялась.

Нужно было что-то делать, бабушка. Барабанщики стали сбиваться, а небо оставалось чистым. Если бы пошла молва, что отец не знает воли Неба, его правлению был бы нанесён непоправимый урон. Я должна была действовать.

Я шагнула вперёд и крикнула, чтобы барабаны смолкли. На толпу пала тень оцепенения, но я возвысила голос — торжествующе.

— Народ Силлы, сегодня вы стали свидетелями чуда! Благодаря могущественному заступничеству короля Чинпхёна Огненный Пёс не посмел покинуть своё логово. Затмение было предотвращено. Сколь же велик король Силлы!

Из толпы простого люда вырвался одобрительный крик, и я испустила огромный вздох облегчения. Линь Фан, однако, выглядел так, будто готов был взорваться. Лицо его потемнело от ярости, и я искренне верю — посмей он, он задушил бы меня голыми руками. Но я спасла лицо отца. Я не могла допустить, чтобы он был унижен руками этого высокомерного человека…».

«Самгук юса» рассказывает историю также о ване Му из Пэкче и о ещё одной сестре Сондок, Сонхва:

«…Имя тридцатого [правителя Пэкче] государя Му-вана [600-641] [было] Чан. [Его] мать жила одиноко, построив [себе] дом на берегу пруда, [расположенного на] юг [от пэкческого] столичного города. [Обитавший в этом] пруде дракон вступил [с ней в] связь, и [она] родила [сына]. Детское имя его было] Содон — ‘Ямсовый отрок’. Степень [его] одарённости трудно [было] измерить. [Содон] постоянно копал дикий ямс [и] продавал [его], [чем] обеспечивал [себе и матери] средства [к] существованию, [и] поэтому жители [той] страны дали [ему] имя согласно [его занятию].

[Содон] услышал, [что] царевна Сонхва, иначе пишут — Сонхва (другие иероглифы), третья [дочь] силлаского государя Чинпхён-вана [579—632], [в] красоте [и] очаровании не имеет [себе] равных. [Тогда он] сбрил волосы [и] пришёл [в] столичный город [Силла]. [Он] оделил диким ямсом всех отроков [из] местных селений, [и] все отроки [стали] доверчиво следовать [за] ним. Тогда, сочинив песню, [он] научил всех отроков [её петь], и [те стали повсюду] распевать её. [Слова песни] гласили:

Сонхва-кончжу, царевна [наша],

От прочих тайно вышла замуж.

К Содону ночью в дом идёт,

В охапке <ямс> ему несёт.

[Эта] песня отроков распространилась [по] столице [и] дошла до запретных дворцовых [покоев]. Все чиновники усиленно увещевали [государя] отправить царевну [в] изгнание в далёкие края. [Когда царевна] собралась уйти [из дворца], царственная государыня одарила [её] одним ту чистого золота, [и девушка] пустилась [в путь].

[Когда] царевна направлялась к месту [своего] изгнания, Содон [с] поклоном выступил на дорогу [и] изъявил желание заботливо оберегать и сопровождать [девушку]. Хотя царевна не знала, откуда он пришёл, [она] невольно доверилась [ему и] обрадовалась [его предложению]. Поэтому [он] пошёл вместе [с девушкой и вскоре] тайно [вступил] с ней [в] связь. После этого [царевна] узнала имя Содона [и] тогда поверила, [что так] исполнилось [прорицание из] песни отроков.

[Супруги] вместе прибыли [в] Пэкче…»

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Начало на самом деле показалось мне несколько затянутым. Юная Сондок пишет почти каждый вечер своей бабушке, госпоже Манхо, и поначалу это выглядит как просто детско-наивная переписка девушки-подростка со своей бабулей…И только потом читатель узнает, что бабуля давно в мире предков, а Сондок просто больше некому поведать о своих мыслях и чувствах так, чтоб это не возымело последствий, в том числе политических.

Поначалу её увлечение астрономией и конфликт на этой почве с отцом выглядит как просто подростковый бунт, наткнувшийся на косность её родителя, но чем дальше, тем больше начинаешь понимать, насколько всё сложнее, потому что это не просто история одной взрослеющей девочки с её подростковыми проблемами, это история, прежде всего, наследницы короля страны, переживающей сложные времена, из-за чего этому королю приходится принимать сложные решения, которые просто не могут оставить довольными всех, и во многом его конфликты с дочерью вызваны тем, что он и не хочет на неё всё это наваливать (и как отец, и как мужчина), и не может порой поступить иначе, чем поступает. А Сондок довольно долго этого не догоняет.

Прочитав эту книгу, я просто отказываюсь признавать её подростковой. Возраст героини там вообще не имеет значения. Год рождения реальной Сондок неизвестен, Холман взяла почему-то за основу версию про примерно 580-й, но есть версия, например, и про 600-й, и это мог бы быть, например, 619-й год, а Сондок могла оказаться 19-тилетней девушкой, или 30-тилетней женщиной. И ничего бы не изменилось – она точно так же сталкивалась бы с неприятием себя в качестве будущей правительницы из-за своего пола, так же бы запрещала себе любить того, кого, как ей казалось, ей нельзя любить, так же сталкивалась бы с недомолвками и непониманием со стороны своего окружения, так же бы пыталась найти своё правильное место и баланс, который она в итоге отыскала. Потому что её жизнь ей полностью не принадлежала, и нужно было учитывать ещё много всего. И не всегда учёт приводил бы к верным выводам.

Мне не понравилось то, что Холман так и не объяснила, почему отец Сондок был против её занятий астрономией, но я вынуждена признать, что, несмотря на это, она просто блестяще поработала с историческим материалом, изящно сплела в красивую и правдоподобную картину некоторые вещи, и её история на, казалось бы, до безобразия заезженную тему не выглядит скучной и шаблонной. Так что этот роман я прочитать рекомендую однозначно, даже несмотря на то, что на русском языке я опять его нигде не нашла, и читать пришлось англоязычное издание.

Зато «Самгук юса» есть на русском. И её чтение в сочетании с «Самгук саги» однозначно расскажет всем интересующимся историей Кореи больше и цельнее, чем даже те художественные произведения, которые я нахожу…хотя и менее ярко.

Список прошлых постов здесь:

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 24. «Сказание о Санджане» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 25. «Маска майя»

Если понравился пост, ставьте лайк, жмите на колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не скрыли для вас мои новые публикации, подписывайтесь, если интерес к теме есть, но ещё не подписались. Буду рада также комментариям и признательна за финансовую поддержку проекта.

Всем привет!

Знаю, я обещала про Китай, но про Китай читать долго и тяжко, и я справилась на четверть. Так что сегодня будет… про Гватемалу, Белиз и майя. Помню, просьбы об освещении их цивилизации были, так что…«и вот этот день настал». И для начала, как обычно, относительно краткий исторический экскурс. Краткий, конечно же, по меркам места и времени. Читать полезно, но не обязательно.

В прошлый (он же первый) раз про цивилизации Мезоамерики я рассказывала аж 2 года назад. Тогда речь шла об ольмеках (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 27. «Конец священного круга»). Жили они чуть западнее полуострова Юкатан, на территориях современных мексиканских штатов Табаско и Веракрус в XV-IV веках до н.э. Одновременно с их городами существовали города Тлатилько (ок. 1250-800 до н.э.) и Куикуилько (ок. 700 г. до н. э. – 150 г. н. э.) в долине Мехико, а уже им на смену пришёл Теотиуакан (ок. I-VIII вв. н.э.), который и задавал тренды всему региону, как минимум, до начала классического периода цивилизации майя.

Я честно пыталась найти что-то художественное про этот город, но меня постигла неудача. Да и классический период истории майя начался в середине III века н.э., а я ничего не нашла и про это время, и даже про IV, V и VI века н.э., хотя к тому моменту существовали уже многие самые известные города майя. И сегодня я хочу сделать акцент на четырех из них, хотя довольно значимых государств майя в классический период было, как минимум, четырнадцать, и это не считая небольших совсем городов-государств.

Вообще цивилизация майя вроде как начала формироваться ещё во времена ольмеков в т.н. предклассический период (ок. 2000 до н.э. – 250 н.э.), и предполагается, что их народ(ы) зародился (-ись) на территории современного Белиза. Как и соседние народы, они построили своё хозяйство вокруг выращивания маиса, фасоли и тыквы (и других овощей и фруктов), что определило и их религиозную систему (например, культ Ицамны как бога неба и жречества, Иш-Чель как богини плодородия, бога солнца Кинич-Ахау и бога дождя Чака, миф о происхождении кукурузы и др.), и, как следствие, социальное устройство, и культуру, и науку (майя особенно преуспели в астрономии). По сути, жизнь майя, как и других мезоамериканских народов, крутилась вокруг земледелия, войны и торговли, но под это была подведена мощная всепронизывающая религиозная база.

Древнейшее поселение, которое связано с ними, находится в Куэльо и возникло вот ок. 2000г. до н.э. и существовало вплоть до 1000г. н.э. (хотя есть датировки, которые данное поселение значительно "омолаживают", вплоть до 1200 до н.э. как даты возникновения). Кстати, там был найден жемчуг, место добычи которого находится за 400км от этого места, так что, если кто-то говорит, что майя и другие народы Мезоамерики не контактировали с другими своими соседями и на юге, и на севере – не верьте им. Потому что, по сути, в Америке был свой аналог Великого Шёлкового пути, только проходил он не с востока на запад, а с севера на юг.

С территорий Белиза предки майя расселились по территориям ещё четырех современных государств – Гондураса, где возник город Копан и вокруг него царство Шукууп; Сальвадора, где существовали такие города, как Тасумаль, Сан-Андрес и Сиуатан, а также находившееся под влиянием культуры майя царство Кускатлан; Гватемалы, где выросли многие города майя, включая Тикаль, Наранхо, Вашактун, Ишкун и Киригуа; и, конечно же, Мексики, где построены были Цибанче и Калакмуль, столицы Кануля, Паленке, столица Баакуля, Бонампак, Яшчилан, Тонина и более поздние города, уже постклассического периода (хотя о них в другой раз).

Одним из крупнейших городов классического периода (ок. 200/250-900гг. н.э.) был Тикаль, столица Мутульского царства/королевства, одного из сильнейших в регионе. Возник он, похоже, ещё в древности, ок.  IV века до н.э., и реальное его название, если судить по надписям на стелах – Йаш Муталь или Йаш Мутуль, что значит «Первый Муталь». И ещё Тикаль – самый изученный из всех крупных равнинных городов майя, благодаря длинному списку правителей, гробницам, памятникам, храмам и дворцам, построенным из камня.

Основателем первой династии правителей Тикаля считался Яш-Эб-Шок, живший в I веке н.э. (по другим оценкам –  между 219 и 238 годами нашей эры). После него правили ещё 7 неизвестных по именам царей, а потом несколько известных, включая Сиях-Чан-Кавиля I, при котором приносились жертвы богам-покровителям династии, что впервые установили по записям о его правлении, и первая женщина-правительница города Иш-Уне-Балам, оба жили в IV веке. А в 378-м году Чак-Ток-Ичак II был свергнут в результате вторжения с севера, а вместе с ним пала и династия.

И тогда наступило время второй династии, которая правила с 378-го по 562-й годы, и поклонялась богам, чьи культы происходили из Теотиуакана, т.к. сама династия, похоже, вела происхождение от теотиуаканских правителей. Основателем той династии выступил, по сути, Хацом Кух, который сделал правителем Тикаля своего малолетнего сына по имени Яш-Нун-Айин I (378-404), а во времена уже его сына и преемника Сиях-Чан-Кавиля II (411-456) Тикаль быстро стал распространять своё влияние на соседние земли и города, и в 426-м году родственник правителей Тикаля Кинич-Яш-Кук-Мо отправился на территорию современного Гондураса и основал в долине реки Мотагуа царство Шукууп со столицей в Копане. Тут же стоит отметить вторую правительницу Тикаля по имени Иш-Йокин (511-527+), ставшую королевой в возрасте 8 лет, и её сначала регента, а потом мужа Каломте-Балама, который к династии не относился, но был полководцем.

Следующим правителем стал предположительно их сын Чак-Ток-Ичак IV (после 527-537), а последним в династии брат Иш-Йокин по отцу – Вак-Чан-Кавиль (537-562). А последним из-за того, что Тикаль ввязался в войну с другим могущественным государством – Канулем, которым тогда правили Как-Ти-Чич-Ах-Мокиль (ок.551-561) и Ут-Чаналь (ок. 561-572). Причем, как это часто бывало, страдали при этом и союзники враждующих сторон. Так войска Тикаля ок. 560-го сожгли центр Пьедрас-Неграс, города-союзника Цибанче (тогдашней столицы Кануля), а позже устроили карательную операцию в Караколе, уже бывшем союзнике самого Тикаля, переметнувшемся на сторону Кануля.

Всё это вылилось в прямое военное столкновение, и в той заварухе Тикаль потерпел сокрушительное поражение. После 562-го года Вак-Чан-Кавиль больше не упоминался, из-за чего был сделан вывод о его гибели (либо в бою, либо его могли принести в жертву), Тикалем стал править Кинич-Эт, основатель третьей династии, а сам город оказался на 80 (или даже 130, смотря, как оценивать) лет в упадке. Даже имя наследника Кинич-Эта неизвестно, он фигурирует в исторических материалах как «23-й правитель Тикаля» – в городе попросту перестали возводить памятные стелы и, вероятно, упал авторитет царей.

Наследник 23-го правителя известен под именем Кинич-Муван-Холь II, но годы его правления остались непроясненными. Предположительно и он, и его предшественник правили в первой половине VII века. Что-то более-менее конкретное известно лишь про Нун-Холь-Чака I (649-679), который являлся сыном Кинич-Муван-Холя и известен тем, что при нём город снова вляпался в войну с Канулем, и тоже весьма неудачно.

В 629-м году его брата, Балах-Чан-Кавиля, отправили в на тот момент недавно основанный форпост в качестве номинального правителя. Форпост превратился в город Дос-Пилос, и успех так вскружил голову его правителю, что он вознамерился отложиться от Мутуля и создал то, что позже стали называть Южным Мутульским царством. Это фактически породило междоусобицу, которой успешно и воспользовался царь Кануля Юкном-Чен II Великий (636-680-е), называвший себя (и не без основания) каломте (верховным правителем земель майя). Дело приняло оборот настолько скверный, что Нун-Холь-Чаку в какой-то момент пришлось бежать, а потом вместе с братом признавать себя вассалами Кануля. Спустя несколько лет затишья он попытался обратно отвоевать Дос-Пилос, откуда он выбил Балах-Чан-Кавиля, и тот тоже ударился повторно в бега (в первый раз, когда Юкном-Чен завоевал его город).

Балах-Чан-Кавиль не придумал ничего лучше, кроме как обратиться за помощью к сюзерену, и тот решил – «Почему бы и нет?». В итоге в союзе они начали войну против Нун-Холь-Чака I, и для последнего всё закончилось плачевно – в конце концов, после отступлений, бегств и возвращений он-таки принял бой с войсками Кануля и потерпел поражение. Дальнейшая его судьба неизвестна, но, как и в случае с последним правителем 2-й династии, есть предположения, что он был принесен в жертву богам.

Впрочем, что интересно, это не стало концом 3-й династии, как можно было ожидать. Власть в 682-м году перешла к сыну Нун-Холь-Чака по имени Хасав-Чан-Кавиль I (682-734), и вот он-то, наконец, вернул своему городу былое могущество и восстановил честь своего отца и рода. При нём впервые за минувшие примерно 120 лет была установлена памятная стела и алтарь (Стела 30 и Алтарь 14), возведены некоторые строения Центрального Акрополя, Храмы I и II. И ещё он объявил себя каломте, бросил вызов Канулю, который тогда был могущественнейшим государством майя в регионе и…сумел одержать победу. В 695-м году он взял в плен правителя Калакмуля (хотя большую часть той войны Калакмулем правил Юкном-Йичак-Как, возможно, плененным царем был его преемник Чохот/Хина-ахат,) и принёс его в жертву.

Союзником Цибанче и Калакмуля долгое время было царство Канту со столицей в Караколе. Настоящее название этого города Ошуица, и он официально был основан в 331-м (хотя само место было заселено ещё ок. 1200 до н.э.) Те-Каб-Чаком (ум. ок 349), первым известным правителем Канту. Если это так, то потом было некоторое количество неизвестных царей, прежде чем в 470-м править там стал Как-Ухоль-Кинич I, а потом его сын от принцессы Шультуна Яхав-Те-Кинич I (484-531). И он, и уже его сын, Каан I, были известны тем, что установили некоторые стелы и алтари.

Но по-настоящему бурная жизнь у Канту и Караколя началась во времена сына Каана Яхав-Те-Кинича II (553-593), потому что за влияние над ним уже тогда активно начали бороться Кануль и Мутуль, причем на момент воцарения Яхав-Те-Кинича II город явно находился под протекцией Вак-Чан-Кавиля, правителя Тикаля. При этом симпатии каракольского правителя, похоже, обратились в сторону Кануля. И да, Караколь от этого, конечно, как я сказала выше, пострадал, но потом оказался на коне, в то время как Тикаль был побежден и пришёл в состояние упадка. А ещё у Яхав-Те-Кинича II было, по меньшей мере, две жены – неизвестная по имени принцесса 1 и госпожа Буц-Эк (или Бац-Эк). Первая стала матерью Кнот-Ахава (599-613), а вторая – Каана II (618-658).

Каан II, к слову, находился под большим влиянием своей матери вплоть до её смерти и уже открыто признавал себя вассалом Юкном-Ти-Чана (619) и, вероятно, его брата Тахом-Укаб-Кака (622-630), владык Кануля, сыновей Укай-Кана (ок. 579-611) и внуков Яш-Йопаата (572-579). Отношения у правителей Караколя и Калакмуля, кажется, были довольно тёплые. Война, которая привела к упадку Тикаля, вспыхнула во многом из-за того, что Кануль взялся отомстить за нападение на своего новоявленного союзника. Кроме того, известно, что при Каане II в Караколе устанавливались памятные стелы, указывающие на события в жизни его сюзеренов, и в 627-м году правитель Кануля передал вассалу подарок.

При этом, похоже, именно покровительство Кануля дало возможность Канту без особых проблем расширять своё влияние, в т.ч. военным путем – в 626-м Канту напало на город Ко-Бент-Кауак, а в  627-м – на город Цам. Кроме того, примерно с 626 по 630-й имело место военное противостояние между Канту и царством Сааль, столицей которого был Наранхо.

Наранхо – это тоже современное название, а так вообще майя свой город называли Вак Каб’наль (или ещё Са'аал). Заселено то место было между 500 и 300 до н.э., а покинуто ок. 950-го. Находится Наранхо примерно в 50км от Тикаля, так что неудивительно, что между ними существовали тесные, в т.ч. иногда, союзнические отношения.

При этом о правителях Наранхо сведений куда меньше, чем о правителях Тикаля, Калакмуля и Караколя. Точные даты правления удалось установить только с VI века – с 35-го правителя Сааля Ах-Восаль-Чан-Кинича (546-615), преемника Кинич-Тахаль-Чака, правившего в первой половине столетия, и Наац-Чан-Ака, правившего предположительно на рубеже V и VI веков.

К слову, во времена Ах-Восаль-Чан-Кинича Наранхо стал союзником Кануля. А его преемник, Кушах-Чан-Кинич (ок. 615-630), собственно, и вёл войны с Караколем. Причем есть мнение, что к тому моменту союз между Канулем и Саалем обнулился, и обиженный Юкном (ок. 630-636) помог в этой борьбе Караколю, что для Наранхо закончилось очень печально – в 630/631-м город был захвачен каракольцами, а Кушах-Чан-Кинич убит. Его место занял Какх-Чан-Чак (630-680/682), который долго копил мощь и в 680-м смог сполна отомстить Канту, захватив Караколь. Впрочем, долго радоваться ему не пришлось – потому что обиженный Караколь под властью Как-Ухоль-Кинича II (658-680-е), сына Каана II, после этого вновь позвал на помощь своего сюзерена, и они нанесли жёсткое поражение Саалю, да так, что аж правящая династия прервалась в Наранхо.

Во всяком случае по основной мужской линии: новый царь, Как-Тилиу-Чан-Чак (688-720), был сыном родича царей Сааля Как-У-?-Чан-Чака и его жены, королевы Иш-Вак-Чан-Ахав, дочери правителя Южного Мутуля со столицей в Дос-Пиласе. Поскольку царство её отца находилось в союзе с Канулем, его правителю Юкном-Йичак-Каку (686-696+) вот пришла гениальная мысль, как посадить на трон Наранхо своего человека. Интересно тут то, что Иш-Вак-Чан-Ахав формально была регентом, а по факту правила Саалем вплоть до своей смерти и укрепила связи с Канулем так, что это потом очень помогло её сыну. Но об этом как-нибудь в другой раз.

В общем, по истории взаимодействия этих четырех царств становится примерно понятно, как выглядела политическая жизнь майя в классический, особенно в позднеклассический, период их истории – это бесконечные войны за влияние и расширение территорий, заключение союзов, в том числе брачных, чтобы сподручнее было влиять и расширяться, принесение в жертву богам вражеских правителей, случаи женского правления и установление памятных стел и алтарей по самым разным поводам, благодаря чему мы теперь всё это знаем. И да, задавал тон в регионе в то время всё-таки Кануль, но центром повествования Хуан Марторель сделал три других города – Тикаль, Караколь и Наранхо в своём приключенческом романе

«Маска майя»

Время действия: VII век, ок. 610-630 гг. н.э., во флешбеках также представлены события 584-го и 600-го годов. Параллельно идёт линия современности – 2001 г.

Место действия: Мутульское королевство со столицей в Тикале, королевство Сааль со столицей в Наранхо и королевство Канту со столицей в Караколе (современные Гватемала и Белиз). События современности также происходили во Франции и Мексике.

Интересное из истории создания:

Хуан Марторель (Juan Martorell, р. 1947) – современный испанский писатель, уроженец Мадрида. Учился в немецком колледже Colegio Aleman, потом получил ученую степень в Мадридском университете, где работал преподавателем на кафедре петрологии. Затем он оставил преподавательскую деятельность и основал компанию, специализирующуюся в области графического дизайна. Кроме того, он был одним из редакторов журнала Bridge.

Писать он начал, судя по всему, в 2000-х, и на данный момент издал уже, по меньшей мере, пять книг. Но первым его произведением, похоже, стала дилогия об археологе Николь Паскаль, состоящая из романов «Сатанель. Источник зла» («Santanael: en el nombre del diablo», 2004) и «Маска майя» («La máscara maya», 2007). Обе книги, кстати, с испанского переведены на русский язык. Но меня интересовала только вторая, её я и прочитала, и рассказывать буду только о ней.

О чём:

Археолог-египтолог Николь вполне счастливо живёт в Париже, собирается замуж и зашибает бабки самыми разными способами. Но неожиданно ей поступило предложение, от которого трудно отказаться – отправиться в Мексику для помощи в расшифровке записей майя, которые могут привести исследователей к ценному артефакту. И всё это за кругленькую сумму. Так что Николь не долго сомневалась, прежде чем взять в охапку своего жениха Жана и махнуть в Мехико.

А в регионе Петенского бассейна, куда Николь и её спутники держали путь, в начале VII века царили нешуточные страсти – постоянные войны, религиозные столкновения и заговоры приводили к свержению одних династий и воцарению самых неожиданных людей, и чтобы установить хоть какой-то мир и порядок в такой мясорубке местные города-государства Тикаль, Караколь, Калакмуль и Наранхо заключали союзы и обменивались почётными заложниками из семей правителей.

Халач виник (градоначальник и верховный жрец) города Караколя по имени Как-Мкоо’мк (Белый Нетопырь) оказался наставником одного из таких вот заложников – принца по имени Бокс Сас (Чёрного Света) из Наранхо, умного, но хитрого и высокомерного. И уж, конечно, тот не был в числе его любимчиков, в отличие от его племянника Чальмека, Каан-Хо’Май (Синей Цапли), племянницы самого короля Каана II, и его приемного сына Балам Кимиля (Вечного Ягуара). И из всех Белый Нетопырь любил больше всего последнего.

Настоящего имени этого парня никто не знал, потому что его принесли в Караколь совсем ребенком случайные люди из этого города, ставшие свидетелями последствий зверского преступления и божественной кары за него – двое убили мужчину и женщину, предполагаемых родителей мальчика, а самих убийц растерзал, судя по следам, ягуар, который при этом почему-то никого не сожрал и не тронул ребенка. Всё это показалось халач винику настолько необыкновенным, что он оставил мальчика себе, так как был уверен, что тот имеет для богов особое значение, и ему уготована великая судьба. И, в общем-то, не ошибся.

И судьба эта была связана и с давними магическими и личными тайнами его наставника, и с борьбой между Наранхо и Караколем, и…с мифической нефритовой маской, способной даровать своему обладателю необычайное могущество.

Отрывок:

626г. н.э.

«…Белый Нетопырь подлил воды на камень, разогреваемый огнем, и позволил пару окутать его. Потом снова откинул голову, упершись затылком в стену маленькой комнаты, и закрыл глаза. Он рассказывал молодому Баламу историю, которую много лет назад услышал из уст королевы Нефритовые Глаза, и даже сейчас ему казалось, что в его голове звучит голос этой женщины. И сейчас перед его закрытыми глазами возник прекрасный образ. Это было удивительно реальное видение, вызвавшее у него взрыв эмоций, который он с трудом смог сдержать. Балам только что ушел, посидев с ним в парилке, чтобы дать своему телу расслабиться. Ученик почти не говорил, пока учитель передавал ему знания, и ничего не сказал при расставании, понимая, что ему понадобится время, чтобы переварить это. Он лишь одарил шамана взглядом, полным уважения и почтения.

Белый Нетопырь не открывал глаз, чтобы видение не исчезло. К его удивлению, не только сама королева, но и все те, кто в тот день окружал его, появились перед ним как наяву. Шаман отдался власти видения и с восторгом приготовился снова пережить ту встречу с королевой Нефритовые Глаза.

В этой женщине было нечто такое, что заставляло всех остальных людей и даже предметы казаться лишними в ее присутствии. Она двигалась с особой грациозностью, ее взгляд обладал загадочной глубиной, а улыбка разоружала всех несогласных. Она была небольшого роста, с тонкой и светлой кожей, и, глядя на ее спокойную красоту, никто не сомневался в том, что перед ним находилась женщина знатного происхождения.

Нефритовые Глаза была дочерью Туун К’аб Иша*, могущественного короля Калакмуля, и ее брак с Йахав Те К’иничем из Караколя был заключен, чтобы скрепить узы дружбы между двумя городами…»

584г. н.э. и 600 г. н.э.

«…Белый Нетопырь был девятилетним ребенком, когда принцесса Нефритовые Глаза прибыла из Калакмуля на свадьбу с Йахав Те К’иничем. Этот день навсегда запечатлелся в его памяти. Юной принцессе тогда исполнилось восемнадцать лет.

На ребенка надели нарядную праздничную тунику, сотканную из блестящих зеленых и желтых нитей, и дали золоченое перо кетцаля, чтобы он махал им в честь своей будущей королевы. Стоя вместе с другими мальчиками его возраста на широкой улице, на полпути к большой пирамиде, он видел, хоть и издалека, фигуру Йахав Те К’инича, пышно разодетого, ожидающего свою невесту. Король был человеком высокого роста, гораздо выше среднего человека его расы, и сложный головной убор, красующийся у него на голове, делал его еще более впечатляющим.

Но внезапно юный Белый Нетопырь увидел эту девушку, и образ, врезавшийся в его память, сопровождал его всю жизнь. Принцесса Нефритовые Глаза приближалась, сидя в искусно отделанном паланкине, который несли шесть человек. Она была одета во все белое, по контрасту с пестрой толпой, собравшейся встречать ее. Но она сияла, как солнечный свет… или, по крайней мере, так казалось ребенку. Поглощенный этим зрелищем, он забыл, что нужно махать пером, зажатым в его руке — обвисшим, опущенным к земле. Малыш был уверен, что взирает на одну из богинь, которые, судя по тому, что ему постоянно рассказывали учителя, управляли по своей прихоти судьбами людей.

Принцесса смотрела прямо перед собой, возможно, оценивая все еще далекую фигуру того, кто должен был стать ее мужем, но, поравнявшись с ребенком, глядевшим на нее с восхищением, она повернула к нему голову — и глаза их встретились. Губы принцессы расплылись в улыбке, и мальчик ощутил, пока не понимая этого, что значит быть влюбленным.

Со временем преклонение Белого Нетопыря перед ней лишь усилилось. Он любил королеву тайно, почти не осознавая этого, потому что никогда не представлял, что его отношения с этой женщиной могут быть другими. Становясь старше, мальчик не упускал возможности видеть ее, стараясь оказаться как можно ближе к ней во время публичных церемоний, и казалось, что молодая королева всегда замечала его присутствие, потому что их взгляды сразу же встречались и она улыбалась.

Вскоре то, что поначалу было слухом, набрало силу, став неопровержимой истиной и даже распространившись за пределы Караколя. Королева Нефритовые Глаза обладала особым даром: она замечала свет там, где другие видели только тени. Кроме того, ее знания и способность понимать и усваивать все, что ей объясняли, вызывали изумление у окружающих. Говорили, что Йахав Те К’инич, ее муж, испытывал перед ней благоговение, и жители Караколя были уверены, что их королева ближе к богам, чем к людям, населявшим Землю.

Годы проходили, и в возрасте двадцати с небольшим лет Белого Нетопыря уже стали считать мудрецом. Тогда же у него появилась возможность находиться поближе к своей королеве, которая часто присутствовала на собраниях тех, кто играл главные роли в общественной и религиозной жизни Караколя. Нефритовые Глаза никогда не давала понять молодому шаману, что помнит: он и тот мальчик, пожиравший ее глазами, — одно и то же лицо, но что-то в ее тонкой иронии, в ее обращении словно бы намекало на это.

Со временем их отношения становились все более тесными, поскольку каждый из них находил друг в друге дополнение своей собственной личности. Белый Нетопырь научился у королевы познавать этот мир, который, оставаясь непостижимым, накладывал свой отпечаток на судьбы людей, а взамен он делился с ней всем тем, что узнавал от своих учителей и благодаря своему блестящему уму.

Халач виник подлил еще немного воды на раскаленный камень, сделав это машинально, поскольку его разум сейчас был заполнен картинами того дня, который уже не казался ему таким далеким; дня, когда королева Нефритовые Глаза потребовала, чтобы он явился к ней. Молодой Балам заставил его вернуться к тем событиям, и теперь он предавался воспоминаниям, испытывая одновременно ощущение сладости и горечи.

Королева Нефритовые Глаза сидела прямо перед ним, и, хотя прошло уже шестнадцать лет с тех пор, как он увидел ее на широкой дороге, ведущей к большой пирамиде, для Белого Нетопыря она оставалась все той же юной девушкой. Как и тогда, она была одета в белое и олицетворяла удивительную хрупкость, благодаря чему выглядела очень юной. Казалось, изменились только ее глаза, словно все, что она видела на протяжении этих лет, сделало ее взрослее. Они были большими, спокойными и темными, хотя солнечный свет играл в них зелеными отблесками.

Королева жестом приказала выйти своей служанке, сидевшей на корточках возле двери, и та, почтительно склонив голову, покинула комнату.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Нефритовые Глаза, как бы не замечая того, как взволнован молодой шаман, впервые оказавшийся наедине с ней. — Рана, которую я помогла излечить на днях… Откуда она у тебя?

Юноша дотронулся до своей левой руки возле плеча. Рана хорошо зарубцевалась, и он почти забыл о ней. Нефритовые Глаза помогла излечить ее, увидев, что он истекает кровью. С тех пор прошло пять дней.

— Я был в лесу, пошел за травами один и увлекся. Ночь была уже близка, когда я решил вернуться и, возможно, поэтому не увидел летучей мыши, напавшей на меня. Странно, что она это сделала, ведь это не агрессивное животное. Может быть, я ей чем-то помешал. Она вцепилась мне в плечо, и ее когти поранили мне кожу. Я не чувствовал боли, но заметил, что у меня потекла кровь. В этот момент еще одна летучая мышь появилась из ниоткуда. Я подумал, что она тоже сейчас набросится на меня, но все было не так. Наоборот, она атаковала первую, издав при этом пронзительный крик. Это было большое животное, и его рот приоткрылся в улыбке. Оно не было черным.

— Белый нетопырь, как ты?

— Не могу сказать, что он был белым, — шаман улыбнулся, — а может быть, и был. Я ведь говорил, что уже стемнело, но, несомненно, его шерсть была светлой. Он вспугнул первую летучую мышь и сел на ветку возле моей головы. Вскоре я понял, что ранен не только я, потому что на нем тоже была кровь. Я смотрел на него, пока он раскачивался на ветке. И тут капля его крови упала мне на рану. Я скорее почувствовал, чем увидел это, и у меня появилось странное ощущение, похожее на сильный зуд. Хотя, возможно, мне это почудилось. На самом деле свет уже был очень слабым…

— Я видела твою рану. — Королева жестом попросила прощения за то, что вернулась к тому, о чем оба уже знали. — И в ней была кровь, которая тебе не принадлежала. Она оставалась внутри, будто въелась в тело, в то время как твоя текла свободно. В конце концов она исчезла — твое тело поглотило ее.

Белый Нетопырь хранил молчание, хотя по его лицу было ясно, что у него возникла тысяча вопросов. Королева улыбнулась и подала ему знак.

— Ладно, слушай меня. Я надеюсь, что вскоре ты получишь ответы на все свои вопросы. Или… почти на все. Однако я должна тебя предупредить кое о чем: то, что ты переживешь, покажется тебе сном, но все это будет происходить наяву.

Королева отодвинула занавеску, закрывавшую выход на террасу, которая была пристроена к зданию таким образом, что всегда оставалась скрытой от глаз посторонних. Перед тем как выйти, она взяла маленький флакончик и стакан, стоявшие на столе…».

Туун К’аб Хиш (520-546) – правитель Канульского царства, внук основателя из Змеиной династии Сиях-Чан-Балама, сын Юкном-Чена I (ок. 484-520) и, возможно, брат Как-Ти-Чич-Ах-Мокиля (ок. 551-561). Имя первой жены Йахав Те К’инича неизвестно, поэтому автор допустил тут вольность, присвоив Принцессе 1 (она же Леди 1 из Караколя) имя Нефритовые Глаза (на языке майя это, по-видимому, Юх-Уич).

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Из хорошего то, что вторая книга дилогии написана так, что читателю совершенно не обязательно знать, что там было в первой – автор и так поясняет всё, что имеет отношение к текущим событиям, иногда даже чаще, чем нужно. Главы там короткие, и Марторель, следуя по стопам Д. Брауна, старается не дать вам заскучать, чередуя события из времен майя с событиями на руинах их городов. С точки зрения переключения внимания это хороший ход. Хотя, скажу честно, следить за поисками маски археологами мне было не особо интересно. Ну и да, отдельное спасибо автору за то, что коснулся цивилизаций майя VII века, да ещё таких не распиаренных городов как Караколь, Наранхо и даже Тикаль, потому что обычно пишут про Паленке и Чичен-Ицу.

Но, по правде сказать, на этом для меня лично плюсы заканчиваются. Потому что персонажи там картонки, сюжет примитивный, интригу, за исключением пары мест, я разгадала сразу, ошибившись лишь в нюансах, да и то потому что эти нюансы были нелогичны. И всё это подано местами наивно, местами сахарно, местами откровенно шаблонно и избито. Там даже язык (или перевод, оригинал, признаюсь, не читала) как в плохих книжках из 90-х. Иной раз читаешь и фэйспалмишь – «Бо-оже, зачем ты вообще это написал и зачем так?». Когда читаешь про майя, ощущение будто читаешь книгу XIX века со вставками из индийского кино, бэд-трипами и элементами фэнтези только в индейской обертке, а когда про 2001-й год – что это плохой фанфик по Индиане Джонсу. И всё это приправлено закосами на философию о человеческой порочности.

Помимо этого, историческая часть там тоже хромает по полной, местами автор не стеснялся откровенно выдумывать даже там, где этого делать не стоило. Создать атмосферу того времени и места автор либо и не пытался, либо не смог, хотя атрибуты были, так что я ставлю на второе.

В то же время я должна признать, что вот приведенный отрывок из книги мне прям очень понравился. Не потому что свежо-оригинально, а потому что там автору реально удалось показать какие-то реальные чувства и подобрать нужные слова, и это было красиво. Мне понравилось в принципе, как он описывал шаманский опыт Белого Нетопыря и Балама со вселением в животных, отдавало чем-то вроде Кастанеды и шаманов из Южной Америки.

Так что читать, пожалуй, стоит. Отдельные цепляющие элементы там были. Марторель честно пытался рассказать о майя так, чтоб читател узнал новое и при этом не заснул. И если надо найти приключенческую книгу в необычном антураже на пару вечерков, то это, пожалуй, она.

Список прошлых постов здесь:

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 24. «Сказание о Санджане» и «Шахнаме»

Если понравился пост, ставьте лайк, жмите на колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не скрыли для вас мои новые публикации, подписывайтесь, если интерес к теме есть, но ещё не подписались. Буду рада также комментариям и признательна за финансовую поддержку проекта.

Всем привет!

По какой-то загадочной для меня причине прошлые посты заимели очень маленький охват, и меня это печалит. Но я довольна, что вообще их сделала, потому что теперь могу рассказать об одном из важнейших событий середины VII века – падении империи Сасанидов (224-651), просуществовавшей больше четырехсот лет и влиявшей на государства как Евразии, так и Африки. Но даже такое знаменательное событие оказалось лишь частью цепочки других знаменательных событий, изменивших мир. И об этом я и хочу поведать в исторической части этого поста, прежде чем перейду к сегодняшнему произведению.

Читать этот раздел не обязательно, но он явно может многое прояснить.

В прошлый раз я рассказывала о том, как прошло и завершилось блистательное, но разорительное правление Хосрова II Парвиза, а потом его сверг его собственный сын Шируйе, царствовавший под именем Кавада II (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»). Но царствовал Кавад II всего-ничего, несколько месяцев 628-го года, после чего на фоне тотального трындеца в стране скончался то ли от дизентерии, то ли от яда. Травить его явно было кому и за что, и стоило ему помереть, как положение в стране окончательно дестабилизировалось. Хотя формально новым шахиншахом стал во всё том же 628-м малолетний Арташир III (628-630), сын Кавада II, на деле страной тогда предположительно управлял царедворец Мах-Адхур Гушнасп. Так что неудивительно, что спустя полтора года в результате восстания юного правителя убили, причем один из его же приближенных, а власть на полтора месяца захватил некий Фаррухан Шахрвараз.

Этот полководец в своё время прославился в войне с византийцами, и именно под его командованием персы захватили Сирию, включая Дамаск, Палестину, в т.ч. Иерусалим (после чего Хосрову отослали Истинный крест) и Египет, а потом ещё осаждали Халкидон. Примечательно тут то, что потом, захватив трон, он отказался от завоеваний в Леванте и Египте в обмен на византийскую поддержку своих притязаний (хотя договоренности об этом с византийцами у него якобы были ещё до фактической узурпации, на этапе подготовки к ней). Но ему это не помогло. Потому что очень скоро дочь Хосрова от Марии – Борандохт – организовала заговор, в результате которого узурпатор оказался убит (по другой версии в её интересах заговор организовал Фаррух Хормизд).

Интересны тут две вещи – то, что по одной из версий, Шахрвараз перед тем успел на Борандохт жениться, и что после его убийства править Эраншахром стала она сама как банбишнан банбишн, т.е. царица цариц, и это был первый из двух предполагаемых случаев, когда государством Сасанидов официально правила женщина.

Есть версия, что такому своему взлёту Борандохт была обязана происхождению своей матери, потому что меньше всего в тот момент персам хотелось бесить византийцев, а те вроде как скорешались со свергнутым Шахрваразом. Борандохт пришлось отправить на переговоры несторианского католикоса Ишояба II, чтоб разрулить ситуацию, и тому это кое-как удалось. Да и вообще её правление стало, видимо, одним из последних глотков свежего воздуха для Сасанидского государства, потому что она потихоньку было начала приводить дела в порядок, в том числе восстанавливать пострадавшую ещё во времена её отца ирригационную систему.

Но долго всё это не продлилось. Во-первых, потому что её правление прерывалось (хотя точно не ясно, кто, как и почему там тогда правил, предполагают, например, что на короткий период трон перешёл к родной сестре Боран – Азармедохт, которая потом была свергнута и убита). А, во-вторых, потому что в Медине в 632-м году умер на фоне первых восстаний пророк, и примерно тогда же, вероятно, чтобы обезопасить собственные границы, арабы начали наступления на окраины Сасанидской империи, ударив по бывшим лахмидским владениям, и в итоге захватили Хиру. Произошло это в 633-м году, уже после того, как царица Борандохт после тяжелой болезни скончалась (по одной версии в 631-м, по другой (что более вероятно) – уже в 632-м году). Хотя есть версия о том, что она тоже была убита.

После её смерти на трон посадили Фаррухзад-Хосрова под именем Хосрова V, предположительно сына Хосрова Парвиза (причем имя его матери неизвестно), уцелевшего при устранении конкурентов Кавадом II. Но не понятно ни как долго он правил, ни всем ли вообще Эраншахром, потому что в те годы империя сыпалась уже на глазах без всяких арабов. Формально он был убит в 632-м году, но монеты с его именем чеканились будто бы аж до 639-го года.

Уже после него (или параллельно с ним в другой части страны) на трон взошёл печально известный Йездигерд III (ок. 632/633-651/652), внук Хосрова II и Ширин, сын их сына Шахрияра, убитого в 628-м году в результате переворота и чисток. Йездигерда на трон тоже возвели совсем юным, и от него, похоже, уже ничего не зависело. Даже коронация будто бы прошла в Истахре (ныне провинция Фарс в Иране), потому что…А вот почему – не совсем ясно. То ли из-за двоевластия, то ли…

Официально считается, что завоевание Сасанидского государства арабами происходило с 633-го по 651/654-й год, но есть также альтернативные мнения, например, от американского историка иранского происхождения Парване Пуршариати, согласно исследованию которой завоевание Месопотамии началось ещё в 628-м году, а окончательное покорение бывших территорий империи завершилось не в 650-х, а намного позже.

Как бы то ни было в 633-м арабские войска под командованием знаменитого Халида ибн аль-Валида вторглись на территории нынешнего Ирака, и примерно в марте того же года произошла Битва сцепленных – первое сражение между арабами халифата и войсками Сасанидов. Последние потерпели поражение, считается, что во многом из-за своей малой мобильности. Потом были разгромные для персов Битва на реке (битва при Аль-Мадхар), битва при аль-Валадже, битва при Уллайсе и в мае того же года завоевана Аль-Хира, некогда столица Лахмидов. После этого арабы, продвигавшиеся вверх по течению Евфрата, дошли аж до Фираза, что тогда находился на границе с Византией, и в январе 634-го завоевали и его тоже. В конце того же года арабские войска под командованием Абу Убайда столкнулись с персами под командованием Бахмана Джадуйе в Битве у моста и…похоже, впервые за долгое время потерпели поражение, а сам Абу Убайд погиб.

Халид ибн аль-Валид в это время занимался покорением Сирии и Палестины, куда вторгся ещё летом 634-го, ударив по Пальмире и другим городам и крепостям. При этом он прошёл мимо Дамаска, а с византийцами столкнулся в битве при Босре, которую в итоге захватил. Такой успех не остался без последствий, так что потом случилась решающая битва при Аджнадайне 30 июля 634-го года, а потом осада и взятие Дамаска, о чём я уже прежде довольно подробно рассказала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»). А дальше как по маслу – Пелла (635), Иерусалим, Баальбек, Эмеса и сражение при Ярмуке в 636-м, в котором византийцы были разгромлены по полной. Одни и те же города (вроде Дамаска и Иерусалима) приходилось брать несколько раз, но в итоге к 640-му Левант и Палестина были полностью покорены, так что театр военных действий в войне с Византией переместился в Египет и Малую Азию. А вот Сасаниды к тому моменту уже полностью потеряли свои владения в нынешнем Ираке. Потому что после поражения в Битве у моста натиск арабов не прекратился.

После того как Халид зачистил все отряды и гарнизоны на юге и западе Месопотамии, чтобы не получить удар в спину, наступило время Кадисии – главного узла в пути в Ктесифон. И в 636-м случилась решающая битва за этот город, в ходе которой арабы опять одержали победу и уже легко прорвались к Вавилону, а после, уже в 637-м, взяли и Ктесифон. Сасанидская столица тогда пребывала в панике и очень скоро почти обезлюдела, потому что напуганные жители, как мирные, так и военнослужащие, сбежали, прихватив с собой только самое необходимое.

Сдался в обмен на гарантии безопасности и «Белый дворец» Хосрова Ануширвана. Историк ат-Табари сообщал, что в числе добычи, которую тогда заполучили арабы, был и великолепный т.н. Весенний ковёр Хосрова Ануширвана, размером около 140×27 м, украшавший царский тронный зал. Он будто бы считался самым дорогим и знаменитым из всех известных, как минимум, персидских ковров. И…его это не спасло. Впечатленные такой роскошью арабы, если верить всё тому же ат-Табари, отослали этот ковёр халифу Умару, а тот приказал его разрезать на несколько частей, чтобы раздать самым отличившимся, ибо у халифа под такой ковёр тупо не имелось помещений. Корона Хосрова II Парвиза, также захваченная в Ктесифоне, была помещена в Каабе. Да и вообще арабы тогда захватили несметные богатства.

Но Йездигерд, бежавший на восток, всё ещё не сдавался, и война продолжилась. Дальше были сражение при Джалуле (637), осада Шуштара (641-642) и битва при Нехавенде (642), уже на территории нынешнего Ирана. Захвачен был Хамадан (в древности Экбатана), потом Рей. Дальше персы во главе со своим шахиншахом только и делали что отступали всё дальше и дальше на восток, а потом и на север – после Рея в Спахан, оттуда в Керман, а уже оттуда в Мерв. Там Йездигерд разослал послания своим вассалам, уверявшим его в преданности, и пытался вызвать восстания на уже захваченных территориях. История показывает, что заверениям этим верить особо не стоило – некоторые из вассалов Сасанидов добровольно переходили на сторону завоевателей. Хотя и восстания случались, например, в Парсе и Мидии. Но, чтоб переломить ход истории, этого оказалось слишком мало.

Уже в 651-м наступила и очередь Хорасана. Причем полководец, которому было поручено покорение этой области, Ахнаф ибн Кайс двинулся в итоге прямо к Мерву. Напуганный этим шахиншах бежал в Мерверруд, откуда разослал гонцов к хакану тюрков, правителям Согда и Китая с просьбой предоставить военную помощь. Разумеется, он своей помощи не дождался. Зато подкрепления дождался Ахнаф. Йездигерд переместился в Балх, который потом тоже захватили, а потом смылся аж за Амударью (Окс), где всё-таки получил подкрепление от согдийцев и тюрков, которые, видимо, тоже смекнули, что запахло жареным.

С этим войском Йездигерд попытался отбить Балх, но после того, как арабы убили нескольких родичей хакана Ашина Тунъэ, он же Ышбара-Толис-шад хан (634-659), тюрки решили «Да нафиг надо?» и свинтили, оставив шахиншаха практически без всякой защиты. Йездигерд сумел отойти обратно к Мерву, где ухитрился забрать свою казну и сокровища из тайника, после чего намеревался бежать к тюркам или вообще в империю Тан. Остававшиеся ещё с ним люди такого прикола не поняли, поэтому отобрали у него всё и отправили восвояси пинком под жопу, дескать, хочешь бежать, беги, но без нас и без бабла. Йездигерду иного и не оставалось, и он отправился в сторону Западно-Тюркского каганата в одиночку. Его бывшие подчиненные казну и прочее отдали Ахнафу и выразили ему свою покорность, приняв тем самым новое правление.

Судьба самого Йездигерда, по заверениям всех средневековых историков, сложилась печально и даже в чём-то позорно – его на берегу Мургаба (ныне это территории Туркменистана и Афганистана, по некоторым версиям, дело было недалеко от Мерва) якобы убил мельник, у которого он остановился на ночлег. Были там замешаны другие лица или нет, остается загадкой. Но факт остается фактом – в 651-м году Йездигерд III стал считаться погибшим, а Сасанидская империя прекратила своё существование, хотя очаги сопротивления ещё какое-то время сохранялись – шло покорение Кавказа, а Хорасан окончательно был завоёван только в 654-м.

Восстания продолжались ещё долго и были довольно ожесточенными, но жёстко подавлялись и ни к чему толком не приводили. Возможно, отчасти по этой причине арабы, вопреки своим тогдашним обыкновениям, взялись за довольно агрессивное насаждение ислама и борьбу с зороастризмом, разрушая храмы, сжигая священные книги и убивая мобедов. Хотя в итоге им не удалось ни уничтожить персидскую культуру и язык, ни даже искоренить зороастризм. Часть его последователей сохранилась в Иране и до наших дней, а часть сбежала на восток, в Индию, основав там общину, люди из которой позже стали известны как парсы. Именно эта история легла в основу поэмы

«Сказание о Санджане» Бахмана Кайкобада

Время действия: VII век, ок. 628-651гг. («Шахнаме») и ок. 637-776/785гг.

На самом деле данное произведение рассказывает о событиях VII-XV веков, но нас интересует только обозначенный интервал.

Место действия: Эраншахр/государство Сасанидов и затем Праведный халифат (современный Иран), королевство Валлабхи, а также королевство Чалукья и/или государство Раштракутов (современная Индия).

Интересное из истории создания:

Про «Шахнаме» я уже когда-то подробно рассказала (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 74. «Шахнаме»), поэтому сегодня только о «Кисса-и Санджан» в этом разделе.

«Сказание о Санджане» («Qissa-i Sanjan» или «Kisse-i Sanjan») – это эпическая поэма, написанная зороастрийским жрецом-парсом Бахманом Кайкобадом в 1599-м году на персидском языке. И это единственный, как минимум, художественный текст, повествующей о переселении будущих парсов в Индию и о раннем периоде их пребывания там.

В общине парсов эта история считается достоверным описанием жизни их предков, хотя по факту она местами могла быть не очень точной, а местами даже легендарной. И точная дата самого переселения тоже точно не определена. Встречаются варианты – 716, 785, 936 годы, я видела также 698, а если опираться на сам текст «Кисса-и Санджан», то получается, что герои этого повествования жили сначала в Хорасане (если точнее, то в Кухистане), потом переселились в Хормуз (но это не тот остров Хормуз, что близ Бандар-Аббаса, а какой-то город на материке, по одной версии близ Бушира, по другой, версии переводчика, примерно в 48км к востоку от места расположения Бандар-Аббаса или Гомбруна, примерно в районе нынешнего Минаба, и эта версия мне кажется правдоподобнее), а уже отплыли в Индию, т.е. по хронологии самой поэмы либо в 757-м (если за отправной год мы берем 642-й, год битвы при Нехавенде), либо в 766-м (если отправной точкой мы считаем 651-й). Либо это мог быть 752-й, если считать от падения Ктесифона. Предполагают также, что сама идея переселиться именно на о. Диу (Див) и в район нынешнего Санджана пришла в голову персам-зороастрийцам, потому что там уже жили их соотечественники, и происходил обмен новостями.

Первый перевод для европейских читателей был сделан на французский язык А. Анкетиль-Дюперроном в 1771-м году. Однако широкое внимание к поэме, особенно среди парсийско-зороастрийского духовенства, появилось только в начале XX века. Я, например, читала англоязычную версию, переводом которой, по всей видимости, ещё в 1920-м году занимался Шахпуршах Хормасджи Ходивала (1867-1944), индийский учёный-парс и специалист по средневековой индийской нумизматике и истории. Электронная версия была подготовлена в 2000-м году Джозефом Х. Петерсоном.  

О чём:

После создания Заратуштрой его учения Эраншахр процветал многие века. Но в правление шахиншаха Яздигерда (Йездигерда) этому процветанию пришёл конец – страну захватили арабы-иноверцы, а последователи «истинной веры» вынуждены были скрываться от их притеснений сначала в отдаленных частях Ирана, а потом, когда давление мусульман стало слишком сильным, дастуры приняли решение о переселении в земли индийских владык, отличавшихся своей веротерпимостью. И сначала переселились на остров Див (Диу), а позже отправились в земли раджи Джади Раны. По пути они попали в сильный шторм, и наверняка бы пошли ко дну, если б не их усиленные молитвы Ахура Мазде, и не его заступничество. Но что ждало их на самих индийских землях?..

«Шахнаме», в свою очередь, рассказывала о правлении последних сасанидских правителей после того, как Шируйе сверг Хосрова II, и вплоть до гибели сначала Йездигерда, а после – его убийц, получивших заслуженную кару.

Отрывки:

Из «Шахнаме»:

О Каваде II

«…Как, сердцем ликуя, на славный престол

Царь, имя Шируя носивший, взошел,

Иранские витязи, на торжество

Собравшись, на царство венчали его.

Услышал воителей возгласы царь:

«Достойный и доблестный наш государь!

Как в дар тебе дал Вседержитель благой

Трон кости слоновой с короной златой,

В наследье державу твой сын да возьмет,

С ним весь твой блистательный царственный род!..».

О Борандохт:

«…Девица сыскалась, чье имя Пуран,

Коль женщина царствует, делу изъян!..

В роду Сасанидов оставшись одна,

Книг царских немало читала она.

На древний престол возвели ее, знать

Алмазами стала ее осыпать.

«Того не хочу,— возгласила Пуран,—

Чтоб брошенный, впал в запустенье Иран.

Я всем беднякам помогу из казны,

Нуждой да не будут отягощены,

Печальных в моем да не будет краю,

Ведь это беду навлекло бы мою.

Врагов от державы моей удалю,

Властителей древний устав обновлю».

Разыскивать стала Пируза, и весть

Доставил ей некто, в чью верила честь.

Услышала то донесенье, и вот,

Призвавши, надежных воителей шлет…»

Об Азармедохт:

«…Азарм было имя девице другой,

Кому вручено было царство судьбой.

Пришла и воссела на троне кеян,

Был мир сей непрочный во власть ее дан.

Так речь начинала: «Благие мужи,

Стяжавшие опыт и мудрость вожди!

По правде и вере дела поведем,

От смерти ведь все под конец не уйдем.

Кто будет мне верен, обилье щедрот

Заслужит, пестунью во мне обретет.

А кто на стезю вероломства свернуть

Решится, презрев добродетели путь,

Того обезглавят и вздернет аркан,

Румиец он будь, иль тази, иль дихкан».

На троне четыре лишь месяца ей

Пробыть довелось до кончины своей.

И снова престол пребывал без царя,

Противников радостью злой одаря.

Сколь рок неустанен в деяниях сих!

И впрямь ненавидит питомцев своих?..»

Об Йездигерде III

«…Он умер, и стал властелином Йездгерд.

В Сипандармоз * месяце было, в день Эрд.

Так доблестный, красноречивый сказал,

Кто видеть превратности жизни устал:

О если бы матерью не был рожден,

Не впал бы под власть круговратных времен!..»

«…Омар против шаха — день этот настал —

Саада Ваккаса с бойцами послал.

Услышав об этом, Йездгерд-властелин

Созвал отовсюду немало дружин,

И сыну Хормозда с тем войском в поход

Собраться веление царь отдает…»

«…Узнала Магуя презренного рать,

Что рухнул являвший державную стать,

О царстве и брани забыв, опочил,

И каждый на лик его глянуть спешил.

Лежит, одеяний лишившись своих,

«Венца, ожерелья и кафшей златых,

Владыка Ирана в крови на земле,

И смертная бледность на царском челе.

Отходят, разгневаны, удручены,

Уста их проклятий немолчных полны:

«Таков будь Магуя удел самого!

Во прахе, в крови да увидим его!»…».

«… Велит обезглавить Магуя затем,

С мужами воссел он, пируя, затем.

Проходит глашатай по стану всему,

И в каждом шатре внемлют слову сему:

«Подвластные, вы, что готовы царя

Повергнуть, усилья потратите зря!

На шаха восставшим, Магую под стать,

Венца и престола вовек не видать!»

Магуй трех сынов среди войска имел,

Все молоды, каждый уделом владел.

Огромное велено пламя потом

Раздуть и сынов туда бросить с отцом.

Мужей не осталось от рода сего,

А кто и остался, все гнали того.

Сей род именитые всюду клянут,

Их думы о шахе, о мщении жгут.

Проклятье убийце! — тому не бывать,

Чтоб гнев заслужившего не проклинать...

Носителя веры — Омара пора

Настала, не трона — минбара пора».

Другая версия перевода:

«……И век настал великого Омара

И стих Корана зазвучал с минбара».

Из «Сказания о Санджане»:

«…Когда власть покинула Яздагара, пришли неверующие и захватили его трон. С того времени Иран был разрушен. Горе земле веры, которая была опустошена. В те дни все рассеялись, все (буквально все), чьи сердца были привязаны к Занду и Пазанду. Когда все миряне и дастуры внезапно скрылись ради веры, они покинули свои дома, жилища, сады, дворцы и залы и оставили все ради своей религии. В Кохистане они прожили сто лет. Когда они оказались в таком бедственном положении, один добродетельный мудрец однажды серьезно задумался об их положении и сказал своим сподвижникам: «Нам будет трудно оставаться здесь [долго] из-за страха перед неверующими». Итак, Дастуры и несравненные миряне отправились в город Хормуз.

Проведя в этом крае пятнадцать лет, каждый из них претерпел много бед от злодеев. Мудрец Дастур, который был с ними там, был могущественным астрологом. Он заглянул в свои древние таблицы и сказал: «Период, в течение которого нам было позволено есть и пить в этой земле, подошел к концу. Будет хорошо, если мы покинем эту страну. Мы должны немедленно покинуть этот край, иначе мы все попадем в ловушку, и благоразумие тогда окажется бесполезным, а наше дело будет сорвано. Поэтому нам лучше бежать от этих демонов и злодеев в Индию и убежать в Индию, опасаясь за свою жизнь и религию». Затем был приготовлен корабль для плавания. Мгновенно они подняли паруса, посадили женщин и детей в судно и усердно гребли к Хинд.

Когда корабль показался на горизонте, якорь упал в Диве. Там они сошли на берег, заняли свое жилище, и их ноги крепко прилипли к земле этого места. Люди Доброй Веры остались там в течение девятнадцати лет, по истечении которых Звездочёт снова [попытался] предсказать будущее. Престарелый Дастур, заглянув в свои таблицы, сказал: «О мои просветлённые друзья, отсюда же нам следует отправиться в другое место, которое станет нашим вторым домом». Все они были рады его словам и быстро отплыли в сторону Гуджарата.

Когда судно уже прошло некоторое расстояние по морю, приблизилась губительная буря. Все дастуры Веры пришли в смятение, и головы их закружились, словно в водовороте. Они склонили лица перед Божественным Присутствием, поднялись и громко воззвали, говоря: «О Мудрый, приди нам на помощь в этом деле и хоть однажды избавь нас от этой беды. И Ты, всепобеждающий Вархаран, будь нам другом и выведи нас победителями из этой напасти. Если с нами будет Твоя милость, мы не станем страшиться бури и не дадим страху места в наших сердцах. Услышь же жалобы беспомощных и укажи путь нам, заблудившимся в этой водной пустыне. Если мы спасёмся от этой ужасной бури, если бедствие не настигнет нас и если мы достигнем царства Индии с весёлыми и радостными сердцами, мы возожжём великий огонь Вархарану. Избавь же нас от этой теснины и сохрани нас целыми. Мы смиренно принимаем всё, что приходит от Господа, ибо, кроме Него, у нас нет иного друга».

По благословению Огня славного Вархарана все они счастливо преодолели это бедствие; их мольбы были тотчас услышаны, и Господь пришёл на помощь. Начал дуть благоприятный ветер, засиял небесный свет, и встречный ветер стих. Когда кормчий, произнося святое имя Бога, решительно направил корабль, а все дастуры и миряне также совершили кусти, судно тотчас устремилось в море. Тогда Провидение распорядилось так, что все эти люди прибыли к Санджану.

В той области был добродетельный раджа, открывший своё сердце святости. Имя его было Джади Рана; он был щедр, проницателен и мудр. Один дастур, славившийся учёностью и благоразумием, пришёл к нему с дарами, призвал на него благословение и сказал: «О раджа раджей, дай нам место в этом городе: мы чужеземцы, ищущие защиты, прибывшие в твой город и место твоего пребывания. Мы пришли сюда только ради нашей религии, ибо слышали, что в этом месте есть раджа, происходящий от благодетельных Шиллахаров, прославленный по всему Хиндустану, который даёт людям убежище в своём городе и царстве и смотрит на них оком сострадания. Эти вести ободрили нас, и мы пришли к тебе под благоприятными знамениями. Теперь мы достигли твоего города в надежде спастись от нечестивцев»...»

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

«Кисса-и Санджан», мягко говоря, не самое известное произведение, и интересует, прежде всего, самих парсов и вообще зороастрийев, и ученых. Но я не могу сказать, что интерес там возможен только академический. Лично мне было читать это и сложновато, и интересно, потому что это действительно вещь совершенно уникальная, причем в каком-то смысле проблемы там затронутые актуальны и для нашего времени, потому что много внимания уделено тому, как парсы вливались в индийское общество, чем им при этом пришлось поступиться, и как спустя время они защищали землю, которая стала для них тоже родной. И без героизма и драматизма тут, конечно же, не обошлось. Местами это и вправду выглядело эпично, не хуже, чем в той же «Шахнаме».

Отдельное тут спасибо, конечно, господину Ш. Х. Ходивале за оставленные им комментарии и пояснения, они мне очень помогли. И ещё приходится отметить, что стихотворная форма была потеряна (английский текст дан в виде прозы), что печально с художественной точки зрения, но чтение, наверное, всё-таки облегчало. В общем, я рекомендую с этим небольшим произведением ознакомиться, и ради его уникальности, и просто ради общего развития.

И ещё важное сообщение. Кончились Сасаниды, а вместе с ними и я. Здоровье за последний год после долгого ухудшения сдало настолько, что гарантированных часов работоспособности ежедневно набирается часа 3-4. Бывают хорошие дни, когда больше, но чаще – нет. В такой ситуации хочешь-не хочешь приходится перераспределять ресурсы и выставлять приоритеты. Мне очень нравилось вести эту подборку, читать и разбираться, общаться со своими читателями. Всем вам, кто читал, лайкал, кидал донаты, комментировал и вовлекался в диалоги со мной, что-то подсказывал, огромное спасибо. Мне было приятно с вами, и я узнала много нового.

Однако в целом я вынуждена признать, что в данную свою серию я уже довольно давно вкладываю больше, чем потом получаю отдачи. Поэтому я решила сосредоточиться на других своих проектах, пока ещё у меня есть силы на них. Подборку не закрываю, но честно говорю – дальше всё совершенно непредсказуемо. Я не знаю, будут ли новые посты, но, если будут (а мне бы хотелось всё же, чтоб были), то вряд ли скоро, и они будут выходить редко, может, раз в месяц, может, в два. Тем более что я дальше планировала разбирать «Путешествие на Запад», а это совсем не быстро) В общем, мне хочется продолжать, но я понимаю, что не потяну это так, как прежде. И я посчитала честным об этом предупредить. Вот так.

В любом случае прикладываю полный список прошлых постов:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 18. «Деяния Харши»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 22. «Эдвин. Верховный король Британии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23. «Магомет» Вольтера

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23.1 «Вдали от Медины»

И снова привет!

Этот пост является продолжением другого (История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23. «Магомет» Вольтера) и продолжает рассказ об Аравии середины VII века на примере художественной литературы, дающей возможность не только глубже погрузиться в ту эпоху, но и разобраться, что к чему. И, прежде чем расскажу о самом романе знаменитой французской писательницы алжирского происхождения, я хочу дать ещё одну небольшую историческую справку...

Смерть пророка стала тяжелым испытанием не только для его близких, но и для его учения. Трения начались уже на выборе преемника, коим вначале стал Абу Бакр, и с которого начался Праведный халифат. Кризис власти привел к войнам ридда (632-633) – когда многие племена отошли от ислама и попытались вернуться к самостоятельности. На этом, похоже, коранический принцип «Нет принуждения в религии» дал трещину и произошёл окончательный переход от философии и права к большой политике и государственности. И такая политика требовала решительных мер.

К моменту смерти Абу Бакра в 634-м году в состав Праведного халифата входили уже территории всего Аравийского полуострова и началась решительная экспансия в сторону нынешних Ирака и Сирии, которые принадлежали Сасанидам и Византии, соответственно. Правителям и тех, и других пророк якобы посылал предложения принять ислам, но неизвестно, собирался ли он начинать войну в случае отказа. Похоже после Табука в 630-м (про это было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима») и он, и его соратники были озабочены безопасностью границ своего арабского государства. И что бы ни думал об этом сам Мухаммад, его последователи снова выбрали не ждать, пока их атакуют.

Так что сначала Абу Бакр, а потом и его преемник Умар (634-644) принялись захватывать приграничные области. И именно Умар, похоже, переломил ход истории – при нём впоследствии были захвачены территории нынешних Ирака, Кувейта, Иордании, Сирии, Ливана, Израиля и Палестины, Египта, а также частично Ирана и Турции уже к 641-му году.

Помимо этого, он продолжил дело, начатое его предшественником – запись, а затем стандартизация Корана из опасений, что иначе откровение может оказаться утраченным.

Помимо этого, перед Умаром встали чисто управленческие задачи после того, как территории халифата расширились на многие сотни квадратных километров. Пришлось создавать систему жалования и пайков для воинов (ата и ризк), устанавливать конкретные размеры хараджа и джизьи для не-мусульман, а потом всё это собирать, фиксировать, хранить и перераспределять, закладывать основы юридической системы, основанной на коранической норме и назначать кади. При нём окончательно сформировалось новое летосчисление (от хиджры) и стали строиться новые города и здания по византийским градостроительным и архитектурным принципам. И это далеко не всё. Арабы из Мекки и Медины стали воинами, но не забыли, что их предки были, прежде всего, торговцами, а иногда дипломатами.

Возможно, именно поэтому жителям многих захваченных областей было проще махнуть рукой и жить при новой власти, вместо того, чтобы восставать. Тем более что первые халифы не были такими уж рьяными сторонниками исламизации не-арабов. Их целью было создание стабильного крепкого государства. И им это удалось. И позволило продолжить экспансию.

К 644-му году, когда умер Умар и власть перешла к Усману (644-656), арабские войска уже успели вторгнуться в Ливию и на Кавказ, завоевать весь Иран и двинуться в сторону нынешней Туркмении, где оставался последний оплот Сасанидов, принося с собой не только ислам, но и свои традиции, административные, политические, экономические и социальные преобразования, которым были обязаны первым халифам. Без этих преобразований вряд ли бы что-то вышло. И можно сколько угодно рассуждать о том, хорошо это было или плохо, но, если б не это, мир был бы совсем иным.

О временах пророка Мухаммада и первых двух из четырех праведных халифах, а также их окружении и рассказывается и в романе

«Вдали от Медины» А. Джебар

Время действия: VII век, ок. 632-637гг. н.э., хотя упоминаются и события 622-631-х годов.

Место действия: Мединская община и Праведный халифат (современные Саудовская Аравия, Йемен, Ирак, Сирия, Иордания).

Интересное из истории создания:

Ассия Джебар (1936-2015; наст. имя Фатима Зохра Ималаен) родилась в портовом городе Шершель в Алжире, в семье учителя французского языка Тахара Ималаен и Бахии Сахрауи. Образование она получала в Алжире, посещая сначала французскую школу, а потом – религиозное учебное заведение, но при этом так и не сумела выучить классический арабский язык. Зато освоила древнегреческий, латынь и английский.

В 1954-м она уехала из родных мест в Париж и в 1955-м поступила в Высшую нормальную школу для молодых женщин в Севре, где выбрала изучение истории, и став первой алжирской студенткой там. А ещё год спустя всё резко переменилось – она приняла участие в забастовке UGEMA в знак протеста против репрессий в Алжире и не сдавала экзамены, так что закономерно была отчислена. Но именно тогда и началась её писательская карьера, с романа «Жажда» («La Soif»).

Чтобы не расстраивать свою семью, она взяла себе псевдоним Ассия Джебар: Ассия означает «утешение», а Джебар – «непримиримость». Вскоре после она вышла замуж за писателя Валида Гарна, псевдоним драматурга Ахмеда Ульд-Руи, а затем покинула Францию и вернулась в Северную Африку. Но на этом для неё всё только начиналось, и главными темами её творчества стали Алжир и положение женщины в исламском обществе.

С последним напрямую связан и её роман «Вдали от Медины» («Loin de Médine»), опубликованный в 1991-м году, когда Джебар уже была известной писательницей. Английский перевод Дороти С. Блэр был опубликован издательством Quartet Books в 1994 году, но на русский язык, увы, эта книга к настоящему моменту не переведена.

О чём:

Роман открывается сценами последних дней жизни пророка Мухаммада, после чего повествования без конца петляет, закручиваясь в спираль и рассказывая, как о том, что было после смерти пророка, так и о том, что происходило в течение его миссионерства, и что откуда в итоге выросло, и какие семена дали какие ростки и плоды.

И действие порой действительно переносится куда-то далеко от Медины, то в Йемен, где вдова местного правителя Шахра ибн Базана помогла организовать убийство лжепророка, то в недавно отбитый у Сасанидов Ирак, где местная "красавица", чья красота от старости давно померкла, но всё ещё является предметом слухов и легенд, едва не становится разменной монетой и избегает рабства благодаря своему богатству.

И в центре всего этого сложное переплетение женских судеб, переплетенных и между собой, и с судьбами мужчин, принимавших судьбоносные для многих людей решения. Здесь и известные исламские истории, поданные через призму взгляда автора, и менее известные, и порой просто рассуждения. Даже, если б я захотела подробнее рассказать об этом всём без спойлеров, у меня бы всё равно не получилось, потому что это произведение при своей внешней фрагментарности слишком хитро и плотно спаяно.

Отрывки:

«…Мухаммад приходит навестить Фатиму и Али. Те поссорились. Когда он входит, оба замолкают. Али предлагает тестю сесть, но тот предпочитает прилечь на циновку. Фатима подходит и садится рядом с ним, по левую руку. Он приглашает Али сесть справа. Мухаммад складывает руки на животе в позе размышления. Затем берёт одну руку Фатимы и одну руку Али и соединяет их в своих ладонях. Они остаются так, с переплетёнными руками, в общем молчании, которое постепенно возвращает покой, потом мир, потом смирение перед Богом (то есть «ислам» — в точном смысле этого слова). Так между двумя молодыми людьми восстанавливается гармония и любовь…».

«…Фатима снова поёт — сама, без подготовки. И женщины, и дети на рассвете каждого нового дня подхватывают обрывки её припева, разделяя её поиск утешения, ибо не прошло ещё и семи дней со смерти Посланника… Но утешает ли она? Не присутствует ли в этом скорее раскалённая частица умершего — содрогающаяся от самобичевания?

«Мухаммад умер, ислам не умер!» — провозгласил вскоре после этого первый халиф.

«Какой ислам не умер?» — как будто упрямо вопрошает голос Фатимы. Фатима, которая скоро перестанет плакать, которая…».

___________

«…В указанной группе есть юная девушка, почти подросток, едва старше Айши. Её зовут Сальма. Она здесь как пленница — её отец Малик, вождь Бану Гатафан, поднял свой народ на мятеж против ислама. Он был разбит. Айша обратила Сальму в ислам, освободила её и оставила при себе как спутницу. Дружба с такой юной женой возвращает ей воспоминания о беззаботном детстве. Сальма, дочь вождя, знала свободу бедуинки: её воспоминания, должно быть, питают ностальгию Айши — девочки, которую баловал сначала отец, а потом муж.

Тем временем Малик, вождь Бану Гатафан, умирает. Он оставляет значительное имущество своему сыну Хакаме и дочери. У Сальмы есть мать, тоже чрезвычайно богатая. Её положение среди соплеменников высоко. Она получает разрешение вернуться домой. Она вновь обретёт свой княжеский статус. Она обещает привести свой народ к исламу. Вероятно, этим возвращением Сальма обязана доверию Айши. Айша, должно быть, упросила мужа и добилась для Сальмы этой милости.

Вернувшись к своим, Сальма воссоединяется с братом Хакамой. Тот примкнул к Уяйне, помощнику лжепророка Тулайхи — того, кто тщетно ждал явления Джибриля.

Незадолго до смерти Мухаммада этот Уяйна предпринял нападение на окрестности Медины: он дошёл до того, что угнал верблюдов пророка. Салама, один из сподвижников Мухаммада, первым бросился в контратаку против воров и отбил верблюдов; другие мединцы преследовали нападавших. В завязавшейся схватке были убиты сын Уяйны, мятежника, и Хакама — брат Сальмы.

Об этих событиях сообщают Сальме, которая в силу этого становится главой своего племени. За время пребывания рядом с одной из жён Мухаммада она, должно быть, общалась с некоторыми из его сподвижников. Возможно, она знала Абу Катаду — одного из виднейших сподвижников, того, кто сразил её брата. Не это ли делает смерть брата невыносимой, не это ли толкает её к вероотступничеству? Она отрекается от бывшей подруги — Айши.

У Сальмы был только один брат. Теперь, когда он мёртв, она становится главой племени. Царица клана. Клана Бану Гатафан — племени, с самого начала стоявшего на стороне врагов Мухаммада. Как в таком случае ей оставаться мусульманкой, даже если новая вера несёт в себе память о волнах смеха в компании Айши и её окружения? Сам ислам вновь превращается в воспоминание о плене, даже если этот плен принёс ей столько женской дружбы и нежности…

В действительности Сальма, которой предстоит править этим бурным, гордым племенем, больше не выбирает. Не колеблется. Она должна занять место брата, погибшего в пустынных стычках. Она сама должна сражаться.

Если бы Хакама вернулся — побеждённый, конечно, но живой — из своего набега на мединцев, Сальма, быть может, ещё искренняя мусульманка в глубине души, попыталась бы обратить брата. Заставить его принять поражение как волю Божью. Рассказать ему обо всём терпении, обо всей доброте, которые проявлял Мухаммад, когда речь шла о том, чтобы привлечь арабов — ещё язычников или христиан.

Сальма осталась бы советницей — влиятельной или нет. Сестрой в тени, брат гарцевал бы на солнце, его подвиги, как и подвиги его товарищей, увековечивали бы славу племени. Сальма могла бы найти способ — умом или убеждением — позволить этим мужчинам остаться свободными, служа при этом Богу Мухаммада!

Но уже поздно. Абу Катада убил Хакаму. Ей приносят эту весть. Она не произносит покорно: «Мы принадлежим Богу и к Нему возвращаемся!» Она возвращается к прежнему язычеству, несомненно думая: «Теперь я должна занять место Хакамы!»

Как если бы все арабские женщины тех времён, полные сестринского пыла, были обречены отождествлять себя с братом. Каждая свободная бедуинка встаёт, воскрешая героя, павшего в бою!

Превращение Сальмы могло произойти за один день: в тот день, когда она узнала о смерти Хакамы, — следовательно, ещё до смерти Мухаммада. С другой стороны, оно могло растянуться на месяцы; или же Сальма, встав во главе своего племени, предпочла умолчать о прежней приверженности исламу, чтобы не отрекаться от него публично. Приучить своих людей — несколько тысяч — к своему командованию, к своей энергии.

Мухаммад долго умирает. После его смерти весть разносится по всему полуострову. Да, в Йемене Асвад убит; но остальные племена бурлят. Часть Бану Гатафан участвовала в сражении, которое вёл Тулайха; вернувшиеся воины, должно быть, рассказали о его бегстве с Навар, его женой-"цветком". Сальма слушает. Она, со своей стороны, не намерена ждать помощи архангела Джибриля.

Память о мёртвом брате захлёстывает её; она чувствует в себе силу двоих. Она будет вождём!

Глядя на эту новую хрупкость раннего ядра ислама и на неукротимую энергию племён, которые стекаются к ней одно за другим, Сальма мечтает.

Сальма — военачальница. Сальма во главе разрастающегося мятежа; волна за волной повстанцы прибывают на земли её отца… Брат потерпел неудачу в простом набеге. Она, отомстив за него, объединит множество племён. Жажда победы растёт и несёт её! Халид ибн аль-Валид, уже прославленный как мусульманский полководец, услышав о мятежниках, собирающихся вокруг Сальмы, по преданию, сказал: «Что может сделать женщина?»

И уходит воевать в другое место, думая, что идёт навстречу буре, а на деле оставляя её разгораться за спиной!

Его слова передают Сальме, которая больше не колеблется и теперь принимает окончательное решение: она готовится к битве во главе повстанческого союза. Она победит. Она, женщина, остановит подъём этого Дар аль-Ислама, лишённого своего основателя… Она видит, как предстаёт перед Айшей, юной вдовой, — не как пленница, которую надо освободить, не как подруга, которую надо защищать; нет, Сальма войдёт в Медину с триумфом, и благородные женщины, которых она знала там, падут к её ногам, моля о спасении! Речь уже не об исламе, не о религиозных войнах, а лишь о том, чтобы смыть позор былого плена.

Память о брате меркнет. Хакама забыт — к ней приближается Халид ибн аль-Валид, «Меч Ислама», как назвал его сам пророк.

Сальма даст ему бой. Она больше не мстительница; она действительно отреклась от ислама, чтобы властвовать одной, свободной женщиной, на землях своих предков… Но именно она разобьёт Халида. «Женщина! Что может сделать женщина?» — сказал он. Она повторяет эти слова с насмешкой.

Внезапное упоение собственным положением губит её. Она испытывает острую гордость оттого, что изучила изнутри, из самого дома врага, основу, на которой зиждется слава этого полководца. Ей не терпится бросить ему вызов. Сразиться с ним лицом к лицу, на равных.

Впервые женщина-воительница встаёт во главе армии против ислама: Сальма в этом 11-м году хиджры — предтеча других неукротимых, мятежных женщин, а также самой непримиримой из них — Кахины, берберской царицы…

И вот, накануне битвы, хроника сообщает одну деталь — без сомнения, чтобы заранее пресечь любую опасную и тревожную ассоциацию между женственностью и вооружённым мятежом! Пока Сальма начинает продвигаться навстречу Халиду (ей важно удержать инициативу), пока она умножает число своих сторонников, раздавая воинам щедрое жалованье, она разбивает лагерь у колодца, известного как Хауаб. Это то самое название, которое Мухаммад произнёс со смутным предчувствием однажды вечером, входя к Айше.

Лаяли ли «псы Хауаба» в тот канун битвы? Табари просто отмечает совпадение названия Хауаб. Как если бы Сальма первой встретила незримых псов проклятия у колодца в сердце пустыни.

Битва длится долго, идёт на равных — зрелище, исполненное величия.

Сальма выступает навстречу Халиду и выбирает место сражения, которое начинается на рассвете и длится весь день. Сальма решает остаться в гуще своего войска, в паланкине на верблюде. Сотни закованных в панцири воинов окружают её верхом.

Бой становится таким яростным, что Халид кричит: «Если мы не свалим верблюда и не убьём эту женщину, нам не сломить вражеское войско!»

Одновременно он объявляет награду — сто верблюдов — тому, кто зарубит мечом верблюда Сальмы. Но никто не может пробиться сквозь ряды окруживших её воинов… Именно Халид, «сразив сотню воинов собственной рукой», добирается до верблюда Сальмы. Он рубит животному поджилки. И паланкин, плывший над сумятицей боя, кренится.

Мятежница, укрытая в своём паланкине в самом сердце опасности, подбадривает своих людей… Она выглядывает из-за занавесей; вдали, напротив, прорубая путь всё ближе, — воины ислама, среди которых она видит только Халида. Прославленный полководец — невзрачный, маленький человек, но исключительного ума и дерзости. Не тогда ли она начинает его ненавидеть? Не думает ли она о мёртвом брате, не жалеет ли, над месивом трупов, что сама не держит меч, чтобы убить его?

Она командует в сердце битвы. Она задаёт ритм его приливам и отливам. Иные из сотни воинов, окружающих её, — тех, которых Халид разит непобедимой рукой, — её двоюродные братья, товарищи детских игр, быть может, её любовники. И кровь льётся у Сальмы на глазах, всё меньше отделяя её от Халида, который приближается, но который никогда не возьмёт её в плен.

Это конец. Верблюд оседает на землю, паланкин опрокидывается, Сальма падает; она бросается вперёд с оружием в руке…

«Сальму выбросило из паланкина. Халид сразил её собственной рукой».

Последняя деталь хрониста, чей голос вдруг ощутимо твердеет: Сальма на земле — разве этого недостаточно? Воины вокруг неё ещё бьются, уже в замешательстве; начинается разгром. Достаточно было бы связать Сальму по рукам и ногам, снова взять её в плен, но на этот раз пленнице не было бы прощения. Увести её, мятежницу и вероотступницу, хотя бы обратно в Медину, к халифу Абу Бакру — отцу её подруги.

Нет. Халид добивает её. Не первый раз он венчает свою доблесть и военный гений актом бескомпромиссной жестокости. Ещё при жизни пророка Халид был послан против племени Бану Джадхима, которое восстало, но затем согласилось принять ислам; он приказал казнить их всех, чем причинил пророку великое страдание («О Боже, — сказал тот, обратив лицо к Каабе, — я неповинен в содеянном Халидом!»)…

Халид убивает Сальму. Но что, если на этот раз ответственность лежит на жертве? Может быть, лёжа на земле, она отказывается встать на колени. Может быть, эта женщина вскакивает, как пантера. С оружием в руке, или даже без видимого оружия, она могла бы вызвать его взглядом, смехом: «Убей меня!» И Халид, заворожённый, на этот раз мог лишь повиноваться.

Сальма, падающая перед полководцем, и, быть может, по-своему его покоряющая…».

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Интересно, что мысли, схожие с мыслями в пьесе Вольтера, которые я расписала в конце прошлого поста, прослеживаются и в романе А. Джебар: «Мухаммад мёртв, ислам не мёртв» – мелькает в её тексте. И это очень глубокая и символическая фраза, потому что, с одной стороны, она показывает, что ислам в самом деле на тысячу с лишним лет пережил своего проводника, но тут же задаёт неудобные вопросы – «Но какой ценой? И что это за ислам? Это точно ислам Мухаммада? Или это ислам тех, кто пришёл после него?». И это сквозит во всех историях, что в этой книге рассказывают – о войнах ридда, о конфликте Фатимы и Абу Бакра, о том, как трактовались исламские положения после 632-го года и о том, как ислам вышел за пределы Аравии.

И вместе с тем это не историческая сводка. Это очень своеобразно написанная вещь, даже по форме и языку (если я всё верно уловила, то о событиях после смерти Мухаммада рассказывалось через настоящее время, а до – через прошедшее), которая говорит прямо – там и тогда это тоже были просто люди, со своими амбициями и идеями, со своим хорошим и плохим, со своей любовью, радостью, завистью, ревностью, жестокостью и другими вещами, со своей сложной мотивацией. И порой не случайно повествование вдруг переходит в рассуждение, о том, как было, как могло быть, и о том, что осталось скрытым и недосказанным.

Это видно в истории Сальмы бинт Малик ибн Хузайфа, восставшей не потому, что она хотела воевать, а потому что из-за стечения обстоятельств не могла не, а потом продолжала уже из собственных амбиций, это видно в историях «лже-пророков» Мусайлимы и Саджах, ставших супругами всего на 3 дня, это видно в историях близких Мухаммада. И это часть сложной реальности и истории, как она есть. Без упрощений. Меня реально впечатлил этот роман, и я бы посоветовала прочитать его другим. Ну а если не клеится с английским, то остается «Магомет» Вольтера.

Если пост понравился или хотя бы показался интересным, обязательно ставьте лайк, а ещё лучше и подпишитесь, если ещё не сделали это. Дальше будет больше.

Прошлые посты тут:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 18. «Деяния Харши»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 22. «Эдвин. Верховный король Британии»

Всем привет!

Ожидание затянулось, но это потому что сегодня речь пойдет про две книги в двух связанных постах (подробнее ниже). Есть ещё дополнительный пост, который я решила сегодня не публиковать и сделать это позже, потому что основная тема сегодня серьёзная, вынуждающая основательно шевелить шестеренками, и при такой подаче, которую я запланировала, подозреваю, что помидоры в меня полетят и от тех, и от этих…Или ни от кого. Третьего тут не дано. Но трусливо не рассказать об этом я тоже не могу, ибо то были события, изменившие мир. И поэтому мы переносимся в Аравию 620-630-х годов…

История Аравийского полуострова была отнюдь не так бедна и коротка, как может показаться на первый взгляд – я уже упоминала о древней Сабе (ок. Х в. до н.э.-275 н.э.), где правила легендарная царица Савская, о Химьяре (ок. 110 до н.э.–599 н.э.), который покорил Сабу, Катабан, Маин и Хадрамаут, а потом сам оказался раздираем Аксумом и Сасанидской империей, которая в итоге ставила там своих наместников, и ещё рассказывала о царстве Кинда (ок. 450-550 н.э.), которое разорили Лахмиды.

Но не менее любопытно складывалась и история Хиджаза, региона лежащего между Недждом (центральная Аравия) и Тихамой (побережье Красного моря). Места эти были заселены очень давно, и ещё в древности там возникли свои царства – Дедан и Лихьян (ок. VII-I вв. до н.э.) с центром в Дедане (ныне Аль-Ула), которые распространили свою власть на оазис Тайма и соперничали сначала с Маином (ок. VIII до н.э. – I н.э.), а потом и с Набатеей (III в. до н. э. – 106 год н. э., кстати, именно в тех местах находился набатейский город – место ныне известное как Мадаин-Салих).

Экономика всех этих государств строилась на орошаемом земледелии (главные культуры – финиковые пальмы и зерновые (ячмень, просо, пшеница и овёс), но также выращивали и виноград, инжир, гранаты, орехи и овощи), скотоводстве (прежде всего, разводили верблюдов и коз, а кое-где ещё и овец, и лошадей) и, конечно же, торговле (именно через Хиджаз из южноаравийских государств до Леванта проходили «Дорога благовоний» и «Дорога специй»). И, возможно, именно торговые интересы подтолкнули выходцев из Мариба, по одной из гипотез, основать Джидду, которая могла культурно влиять на Мекку и Медину (Ятриб), и именно торговое соперничество, возможно, привело к тому, что Лихьянское царство оказалось уничтожено Набатеей. Сама Набатея после этого просуществовала недолго – в 106-м году её завоевала Римская империя, и на её территориях возникла провинция Аравия Петрейская.

Но города-оазисы, контролируемые различными племенами, при этом никуда не делись – помимо Мекки и Ятриба (или Ясриба, а позже Медины) существовали ещё Наджран (недалеко от границы между Саудией и Йеменом), Джидда, Фадак и Хайбар (в оазисе Хайбар), всё те же Тайма и Аль-Ула, Табук, Думат аль-Джандаль (в Вади-Сирхан, на севере полуострова), позже возник Таиф, и ещё Хаджар и другие города исторического региона Ямама (провинция Эр-Рияд). И все эти города были связаны давней торговой сетью. Да, там жили бедуины, но Аравия эпохи античности, а потом и раннего средневековья вовсе не была безлюдной выжженой пустыней. И в каждом регионе были свои экономические и социальные особенности, и свои божества.

Возможно, не в последнюю очередь экономическая практичность привела к тому, что в Мекке возникло «святилище всех богов» – Кааба, куда стекались паломники, как минимум, со всего Хиджаза, и особое место там занимал идол Хубала, покровителя племени курайшитов. Постепенно вокруг святилища и вместе с ним самого города сложились определенные нормы и правила, в частности, запрещающие вражду и кровопролитие. В общем, если где-то ведущая политическая роль принадлежала воинам и/или религиозникам, то в Хиджазе IV-VII веков правили бал торговцы. Город, зажатый меж гор, судя по всему, застраивался вокруг святилища кварталами по племенному признаку, улицы были узкими, здания, вероятно, возводились из саманных кирпичей, и всё это никак не защищалось стеной, потому что торгово-политические договоренности работали всё-таки не хуже стен.

И самыми почитаемыми и богатыми людьми и Мекки, и Медины тоже были торговцы. Например, представитель племени курайш по имени Хашим ибн Абд Манаф (ок. 464-497), его предки, начиная с II-III века н.э., и его жена, уроженка Ятриба, Сальма бинт Амр, которая сама вела успешную торговлю. Хашим и Сальма стали родителями Абд аль-Мутталиба (ок. 497-578) и прародителями клана Бану Хашим, из которого впоследствии вышли династии многих исламских правителей (Аббасиды, Алиды, Хашимиды и др.).

Сам Абд аль-Мутталиб провёл детство и юность в Ятрибе, но потом его забрал в Мекку его дядя, от имени которого и произошло имя, под которым он теперь известен, и там он постепенно приобрел и богатство, и влияние, женился на Фатиме бинт Амр и других женщинах, и даже стал главой мекканской общины. И именно в тот период, возможно, в 570-м году, случился карательный Поход Слона после того, как мекканцы в Сане вроде как осквернили местную церковь (хотя, возможно, причина была и иная). Предположительно пославший войска тогдашний правитель Йемена Абраха (о нём было тут, кстати: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд») намеревался разрушить Каабу, но что-то его остановило. По одной из версий, чума, хотя позже эта история превратилась в историю о религиозном чуде.

И, вероятно, в том же 570-м году у одного из сыновей Абд аль-Мутталиба – Абдуллаха – и его жены Амины бинт Вахб родился сын, которого назвали Мухаммад. Правда, Абдуллах его, по одной из версий, увидеть так и не успел, так как скончался незадолго до его рождения, а по другой – умер, когда Мухаммаду было ок. 2 месяцев. Ненадолго пережила Абдуллаха и его вдова, скончавшись где-то между 575-м и 577-м. Так что растить и воспитывать будущего пророка пришлось сначала его деду, а потом его дяде Абу Талибу (отцу Али). И, благо недостатка в дядьях и тётках у Мухаммада не было, так что он явно был окружен вниманием и определенной заботой, и когда подрос, дядя стал брать его с собой в торговые поездки в Сирию.

Так что, став взрослым и самостоятельным, Мухаммад, как и его предки, превратился в торговца, и в какой-то момент стал помощником богатой и влиятельной мекканской вдовы – Хадиджи бинт Хувайлид. Со временем та им так очаровалась, что предложила роль не просто помощника, а мужа, и Мухаммад согласился, что привело к долгому и прочному союзу на двадцать с лишним лет. В этом браке родилось два сына, которые, впрочем, умерли ещё детьми, и четыре дочери, которые впоследствии через уже свои брачные узы связали их отца со многими влиятельными людьми. И именно из-за такого количества детей у меня и у ряда исследователей большие сомнения в том, что Хадидже было сорок на момент третьего замужества. В действительности ей, скорее всего, было 30-34. Так что, как и с другой женой Мухаммада, традиция тут выдает довольно странные вещи. И да, очень сомнительно, что пророк был неграмотен при его-то положении и бэкграунде. И тем не менее…

Чаще всего, о личности Мухаммада и исламе спорят сами мусульмане и противники либо ислама, либо религии в целом. Причем на традицию, а не на факты и исторический фон зачастую опираются и те, и другие. Сегодня я возьму на себя смелость изложить историю его пути и последствия этого пути с точки зрения истории и логики, а не религиозно-моральной парадигмы. И личность Мухаммада здесь играла немаловажную роль. Многое указывает на то, что это был очень умный, образованный и харизматичный человек. И, может, он в самом деле верил в свою миссию и в то, что говорил. Но куда важнее то, какие центральные идеи лежали в основе его миссии и учения. И я склонна считать, что главным его замыслом была не только и не столько борьба с многобожием, а…объединение арабов на всём полуострове, создание того самого Праведного халифата.

Тем не менее времена тогда были такие, что лучшим фундаментом для объединения служила именно религия – не дали б соврать ни многочисленные паломники к Каабе, ни чуть менее многочисленные христиане и евреи-иудаисты, жившие в то время на Аравийском полуострове. Легенды и хадисы, впрочем, гласят, что как-то раз уже в зрелом возрасте Мухаммад пошёл помедитировать в пещеру, а вернулся оттуда другим человеком, потому что услышал там глас архангела Джибриля (Гавриила), объявившего его пророком, которому суждено вывести его народ из тьмы неверия и идолопоклонства. Первым человеком, которому он об этом рассказал, стала Хадиджа, которая довольно скоро уверовала и тем самым стала первой мусульманкой.

После этого они двое (я так думаю) стали распространять идеи ислама среди своих друзей и знакомых. Но так религиозные миссии не делаются, поэтому в 613-м году Мухаммад начал уже публичные проповеди в Мекке и на удивление стремительно стал привлекать всё новых последователей. Будь всё иначе, его деятельность не взбесила бы так курайшитов и других обитателей Мекки. А они взбесились и устроили гонения и на новоявленного пророка, и на тех, кто к нему присоединился, прибегая как к экономическим и социальным мерам давления, так и к откровенному запугиванию и даже насилию. Из-за этого в 615-м году Мухаммад отправил часть своей уммы (общины) в Аксум, где их принял негус Асхама, по преданию тоже ставший мусульманином, а ещё 7 лет спустя всё стало настолько плохо, что мусульмане вынуждены были переселиться из Мекки в Медину, что и сделало 622-й год годом отсчёта исламского календаря – от хиджры.

Медина, в отличие от Мекки, была городом гораздо большего размера, но за счёт того, что находилась в оазисе и представляла собой, по сути, агломерацию из более мелких населенных пунктов, находившихся под контролем отдельных племен, что, с одной стороны, делало Ятриб не только местом торговли, но и производства (как сельскохозяйственной продукции, так и товаров ремесленников), а с другой - постоянно приводило к межплеменным конфликтам. С приходом Мухаммада, призванного кланами в качестве посредника в их конфликте, а позже и других мусульман многое изменилось.

Отношения переселенцев с жителями Медины тоже складывались непросто, но, в конце концов, мусульмане сумели с ними договориться, а чуть позже полностью взяли город под контроль, установили там свои порядки и тем самым создали протогосударственную Мединскую общину. При этом курайшиты и их союзники не оставляли мусульман в покое, что в итоге вылилось в открытое военное столкновение (битва при Бадре (624), битва при Ухуде (625), битва у рва (627) и др.). При этом в 628-м году мусульмане захватили Хайбар, где засели их противники из бану Надир (ранее сотрудничающие с мекканцами и потому вытесненные из Медины), и заключили с курайшитами Мекки Худайбийский мир, который, впрочем, мекканцы довольно скоро нарушили.

К тому моменту силы мусульман были уже довольно мощными, и они не стали дожидаться новой агрессии, так что попросту взяли да захватили в 630-м году Мекку (считается, что даже почти без сопротивления), что, по сути, поставило точку в их угнетенном положении и позволило им продолжить экспансию для укрепления своих позиций в другие уголки Аравийского полуострова. Попутно Мухаммад заключал политические и экономические союзы, старался действовать не только оружием, но и увещеваниями, притягательными примерами и предложением выгод. Ну и, конечно, пользовался старым добрым методом – заключением брачных союзов.

Хадиджа умерла ещё в 619-м году и при всём своем возможном горе Мухаммад стал поспешно заключать новые браки, причем почти все его новые жёны были вдовами и/или ранее разведенными, некоторые одного с ним возраста или даже старше.

Исключением составила лишь Айша, дочь его давнего друга и союзника Абу Бакра. Традиция делает её совсем девочкой на момент брака с Мухаммадом (624), но очень многое косвенно указывает на то, что в действительности она была примерно ровесницей Фатимы, и на момент помолвки и свадьбы ей было 16-17 лет, а в свой дом муж её забрал, когда ей было уже 19. И да, несмотря на то, что брак был, прежде всего, политически обусловлен и между супругами была большая возрастная разница, косвенные признаки указывают на то, что тесная эмоциональная и мировоззренческая связь между Мухаммадом и Айшей тоже имела место.

Айша была одной из первых мусульманок, принимала участие во многих битвах, включая битву при Ухуде (что, по некоторым сведениям, означало, что уже в 625-м ей никак не могло быть меньше 12 лет), а после смерти мужа стала пользоваться большим авторитетом как толковательница Корана и собирательница хадисов. Немало хадисов передано и о том, насколько Мухаммад и Айша успели сблизиться во время своего 8-летнего союза.

Считается, что именно в её комнате в 632-м году он и скончался после того, как совершил хадж в Мекку, к Каабе, которую переделал из языческой святыни в мусульманскую (что было во всех смыслах весьма разумным ходом). Все идолы были вынесены и уничтожены, а само место объявлено созданным ещё в незапамятные времена первых пророков. Так что древнее святилище продолжало исполнять свои функции, но уже на службе у другой религии. И поначалу паломничества возглавляли сами главы уммы.

В 632-м году Мухаммад после своего т.н. Прощального паломничества заболел и скончался в Медине, после чего был погребен там же, где и умер. Его смерть стала переломным моментом для его учения. Но об этом в следующем посте. А пока о том, что было ещё при его жизни в трагедии

«Фанатизм, или Пророк Магомет» Вольтера

Время действия: VII век, ок. 630г.

Место действия: Мединская община и город-государство Мекка.

Интересное из истории создания:

Вольтера (1694-1778), он же Франс-Мари Аруэ, знают все или почти все, но не все знают, что он вечно нарывался на неприятности из-за своих взглядов и деятельности. В молодости он своими сатирическими стихами выбесил Филиппа, герцога Орлеанского, регента при Людовике XV, за что отъехал в Бастилию. А потом подобным же образом нарвался на проблемы с шевалье де Роганом, чьи лакеи его в итоге избили. Оскорбленный Вольтер даже намеревался вызвать обидчика на дуэль (и тогда по его собственному признанию мог бы исполнить предсказание астролога, который предрек ему 33 года жизни), но вместо этого снова загремел в Бастилию. После освобождения, видимо, в его голове, наконец, что-то хоть немного сдвинулось, после чего он на несколько лет (1726-1729) уехал в Англию, где и понахватался всякого разного, в том числе от последователей Дж. Локка.

Вернувшись, он ухитрился издать свои заметки с впечатлениями и размышлениями под названием «Философские письма». Когда книженция эта, видно, попала на глаза некоторым влиятельным людям, её запретили, изъяли, в Бастилию отправили уже издателя, а сам Вольтер спешно смотался в Лотарингию, где его у себя приняла и спрятала маркиза дю Шатле. Научило ли всё это нашего великого философа чему-то? О нет. В 1736-м году он опубликовал поэму «Светский человек», чем выбесил церковь, и ему опять пришлось утекать подальше.

К слову, Вольтер был явным противником церкви и критиком клерикализма, но, похоже, вовсе не был атеистом и противником религии как таковой, и он признавал за ней полезную роль сдерживающего механизма на пути человеческих пороков и стремления к разрушению.

Его трагедия в пяти актах «Фанатизм, или Пророк Магомет» впервые была поставлена на сцене в 1741-м году, а опубликована в печатном виде в 1742-м. И постановки не продлились долго, потому что многие заподозрили, что под критикой ислама и его пророка кроется критика ещё и христианства, а то и вовсе любой религии в принципе. Так что, видно, кто-то куда-то нажаловался, и трагедию исключили из репертуара «Комеди Франсэз» после всего трёх представлений. При этом в России во время русско-турецких войн «Магомета» ставили часто, потому как это вписывалось в повестку.

В действительности же я прихожу к выводу, что трагедия Вольтера не так проста, как кажется, и да, направлена была против религиозного фанатизма, но было в ней и ещё кое-что, о чём я скажу ниже.

Нашла текст самой трагедии только в издании 1828-го года в переводе Н. Остолопова.

О чём:

События трагедии «Магомет» происходят в 630-м году, когда Худайбийский мир уже был нарушен и пророк Магомет с преданными ему людьми пришёл к окрестностям Мекки и попытался инициировать переговоры с «шерифом» Мекки – Зопиром. Но тот из-за противостояния мекканцев и мусульман потерял своих детей, что уже делает его не склонным к примирению. А тут ещё его пленница Пальмира, захваченная им у мусульман, ставшая нестерпимо дорогой его сердцу как потерянная дочь, рвётся к своим. В плену у Магомета, в свою очередь, находится Сеид, который вроде бы многим обязан Зопиру, но при этом искренне предан и новому пророку, и его учению, и…влюблен в Пальмиру. Именно эти чувства и стали тем, что окончательно убедило Сеида дать клятву пойти на то, что помогло бы без проблем взять город, а потом исполнить её, несмотря на сомнения и угрызения совести. Вот только ни Сеид, ни Пальмира не знали того, что знал Магомет.

Отрывок:

«…ЯВЛЕНИЕ V.

ЗОПИР, МАГОМЕТ.

Зопир.

Еще скорбь новую душе я обретаю!

Подлунной всей врага в чертогах сих сретаю!

Магомет.

Приближься! нас судьба желает съединить:

Без страха и стыда ты можешь говорить.

Зопир.

Мне ты наводить стыд. Чрез злобу и обман

Не ты-ль отечеству нанес смертельны раны?

И не твоя-ль рука, зиждительница зла,

Средь мирных дней войну воспламенишь могла?

Ты именем своим раздоры поселяешь,

Супругов и детей и братий разделяешь --

И перемирие, нам данное тобой,

Есть средством для тебя быть новых бед виной.

Ты наслаждаешься враждой междоусобной!

Смесь дерзости и лжи, лишь извергам удобной,

Злодей отечества, как здесь предстать возмог?

И так-ли должен быть твой возвещаем Бог?

Магомет.

Когда б я не с тобой беседовал - с другими,

Сам Бог глаголал бы устами днесь моими;

В деснице мощной сей и меч и Алкоран

Безмолвью б обрекли враждующих граждан;

Я их возмог бы зреть с поникшими главами

И глас бы мой потряс их буйными душами:

С тобой, Зопир, хочу как человек вещать!

Постыдно мне тебя обманом обольщать.

Познай, кто Магомет! - Никто нам не внимает.--

Так, я честолюбив, и кто жь им не бывает?

Но кто из пастырей, героев, иль царей

Решимость оказал подобную моей?

Не каждый-ли народ блистал своей чредою

Устройством, знаньями, а более войною?

Днесь для Аравии блестящий век настал!

Мир целый сей страны могущества не знал;

Народ её был скрыт в степях с своею славой;

Народ сей ныне чтит опасности забавой.

И что ж! Не зрим-ли мы повсюду бездны зол?

Несчастной Персии колеблется престол;

Рабом стал Индостан, Египет погибает;

Стен Константиновых величье исчезает;

Держава Римская - ужасный сей колосс,

Что дерзкую главу ко небесам вознес -

На части малые растерзанная, гибнет!

На сих развалинах Аравия возникнет.

Мной вера данная, надежный в том залог:

Для смертных в слепоте стал нужен новый Бог.

В Египте Озирид, и Зороастр Азийский,

И Критянин Минос и Нума Италийский

Оставили странам, без веры, без царей,

Законы грубые по дикости страстей!

Чрез длинный ряд веков ту грубость я разрушу,

С легчайшим игом дам возвышеннее душу,

От многобожия закон мой огражду,

И тем вернейший путь к величию найду

Не мни, что гражданам несу я обольщенье:

От ложных идолов готовлю отвращенье;

Я их - для счастия, для славы - покорю

И Богу одному и одному Царю.

Зопир.

Вот замыслы твои! Итак, злодей надменной,

Ты хочешь сам собой дать новый вид вселенной?

Ты хочешь, нанося и ужасы и смерть,

На мысли тайные владычество простерт?

Ты губишь мир - и мнишь давать ему уроки!

Ах! если смертные погружены в пороки,

И если мог обман их нравы развратить --

Ты-ль светочем злодейств удобен просветить?

Кто право дал тебе к ученью, к предвещанью,

И к перемене вер и света к обладанью?

Магомет.

То право - разум дал. Он силою своей

Всегда владыкой был безсмыслия людей,

Зопир.

Уже-ль крамольники, с про дерзкими умами,

Должны давать закон и нас считать рабами,

Коль дерзость придают прельщениям своим?

Магомет,

Народу твоему обман необходим.

Мой лжив, иль прав закон, но пользу пораждает

Кто жь от богов твоих блаженство обретает,

И лавры цвесть могли-ль вокруг их алтарей?

Безчестишь смертных род ты верою своей:

Их дух она мертвит, их разум ослабляет;

Моя - все доблести геройския вселяет.

Зопир.

В Медине то вещай, где твой престол стоит,

Где сонмище вождей в ряды твои спешит,

Где равные тебе у ног твоих, в неволе...

Магомет.

Мне равные? Их нет у Магомета боле.

Я Меккою потряс, Медину покорил,

Ты - мир прими, или страшися грозных сил.

Зопир.

Мир возвещаешь ты; но мысли, сердце чужды:

Зрю ясно твой обман!

Магомет.

Зопир! в нем нет мне нужды:

Кто слаб - гласи обман; кто тверд - повелевай!

Коль я вотще прошу, велений ожидай.

Я завтра и тебя в толпе рабов сретаю:

Сегодня - твоего я дружества желаю.

Зопир.

Как? мы друзья? - Злодей! чем хочешь ослепишь!

Какой возможет бог то чудо сотворишь?

Магомет.

Бог сильный и к своим поклонникам бог нежный,

Со мной взывающий

Зопир.

Кто жь он?

Магомет.

Рок неизбежный.--

К тому жь корысть...

Зопир.

Скорей, чем подружимся мы,

Узрим союз небес и страшной адской тьмы.

Твой бог - одна корысть; я - правду обожаю:

Врагов сих примирить никак не уповаю.--

Что поводом, вещай, коль смеешь отвечать,

Той связи, кою днесь желаешь ты начать?

Сраженныи-ли твой сын сей мстившею рукою,

Иль смерть моих детей, похищенных тобою?

Магомет.

Судьба твоих детей! - Хочу тебе открыть.

Что мне единому известно может быть:

О детях плачешь ты - их жизнь еще хранится,

Зопир.

Как? живы? - О судьба! Мне-ль радость возвратится?

Их зреть могу - и кто ж принес мне веешь сию!..

Магомет.

Их в стане воспитав, я взял под власть мою.

Зопир.

Они-ли рабского достойны состоянья!

Магомет.

Я изливал на них мои благодеянья.

Зопир.

Ты гнева своего на них не простирал!

Магомет.

За ненависть отца детей я не карал.

Зопир.

Какая жь участь их, вещай мне, ожидает?

Магомет.

Их жизнью Магомет и смертью обладает.

Лишь слово изреки - и можешь их спасши.

Зопир.

Я их спасти могу! Что жь в жертву принести?

Пролить-ли кровь мою? лишиться-ли свободы?

Магомет.

Будь мне помощником обманывать народы.

Не медля, Мекку сдай; твой тщетный храм оставь,

И легковерия пример собой представь;

Прими мой Алкоран с сим градом устрашенным;

Во мне пророка зри; мне будь порабощенным: --

Я сына возвращу и зятем буду сам.

Зопир.

Есть чувствия во мне, обычные отцам!

Стенав пятнадцать лет, детей я обретаю!

Их видеть, умереть на их Бруках - считаю

Тем счастьем, кое рок нам в силах ниспослать!

Но, ереси твоей отечество предать,

Иль весть их самому на смерть без сокрушенья...

Уже-ль не отгадал ты моего решенья?

Прости!

Магомет.

О, дерзостный! Коль ты не умолим,

Я превзойду тебя безчувствием моим…».

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Мне удалось найти «Магомета» только вот в таком старом издании 1828-го года с переводом на русский по правилам XIX века, и иногда это затрудняло чтение. Ну и просто приходилось убеждать свой мозг, что тут всё в порядке, это просто «так было раньше», а не нагромождение ошибок. Трактовки реальных исторический событий у Вольтера, мягко говоря, крайне вольные, но само событие угадывается. Отдельный интерес для меня лично представляли «условно мусульманские» имена в тексте. Большинство из них при минимальной коррекции действительно становятся вполне арабскими – «Зопир=Захир», «Омар=Умар», «Фанор=Фанур», «Сеид=Саид». Проблема была только с Герцидом (с которым ничего не поделаешь) и с Пальмирой, чье имя аутентично можно было бы передать как «Тамира». Но Вольтер не заморачивался или у него были причины записать всё это именно так.

Что касается содержания, то, сказать честно, если рассматривать «Магомета» непредвзято, я считаю преувеличением и то, что это произведение о религиозном фанатизме (потому что реальным спусковым крючком было всё-таки не религиозное рвение, во всяком случае, у Сеида), и то, что оно антирелигиозно от и до. Как мне кажется, несмотря на некоторые слова этого перевода из старого издания, речь Магомета здесь как нельзя лучше иллюстрирует и мою мысль, и, кажется, мысль самого Вольтера – Мухаммад был, прежде всего, человеком, со всеми своими сильными и слабыми сторонами. Во что бы он сам ни верил (например, что Аллах послал его объединить арабов и привести их к праведности и процветающему государству), даже если он стремился к благу, ему приходилось прибегать к неблаговидным поступкам, потому что такова была реальность для VII века н.э., где он пытался сделать нечто революционное.

На эту тему я знаю интересный хадис, кстати: «Передают со слов Анаса о том, что однажды пророк, проходя мимо людей, проводивших опыление растений, сказал: «Если вы не сделаете этого, то и так они будут хорошими!». Но (финики) выросли плохими. Когда он проходил мимо них, спросил: «Что это с вашими пальмами?». Они ответили: «Ты сказал так-то и так-то!»…». На это, по одной из версий, пророк ответил: «Я всего лишь человек. Если я приказал вам о чём-то в вашей религии, то держитесь этого. Но если я приказал вам что-то, исходя из моего личного мнения, то я — всего лишь человек [и могу ошибаться]».

В общем, если хочется о том времени и месте что-то прочитать на русском, то лучше, чем данная трагедия, я ничего не нашла. Но просто лучше...Да, есть - это роман А. Джебар "Вдали от Медины".

Следующий пост о нём и неразрывно связан с этим: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23.1 «Вдали от Медины»