Поспорили как-то Хрущёв с Кеннеди, у кого в стране меньше пьют. Договорились сделать так: каждому из них даётся пистолет, стреляющий усыпляющими иглами, Хрущёв едет в США, а Кеннеди едет в СССР, и когда кто-нибудь из них увидит в чужой стране пьяницу, он в него стреляет усыпляющим дротиком. А потом посчитают, кто больше настрелял.
Кеннеди приехал в Москву, остановился у винного магазина и за день выполнил весь план. Хрущёв гуляет по Вашингтону, день, второй, ну нету пьяниц. И вдруг на третий день ему улыбнулась удача - целая толпа пьяных! Ну он их быстренько пух-пух-пух. Возвращается довольный.
На следующий день в американских газетах появилась заметка: Какой-то маленький лысый идиот перестрелял усыпляющими дротиками всё советское посольство.
Ни Россия, ни США явно больше не хотят прилагать усилия, чтобы поддерживать видимость хороших отношений. Может ли «холодный мир» между двумя странами вернуться к состоянию времен Советского Союза? Своими размышлениями о том, насколько современная международная обстановка повторяет события холодной войны прошлого века, с гостями Лектория поделился Юрий Рубинский, видный ученый и дипломат, руководитель Центра французских исследований Института Европы РАН.
До этого дня советское руководство было уверено, что всё идёт по плану. На Кубу, помимо ракет, удалось завезти 42 тысячи военных, самолёты, ПВО и тактическое ядерное оружие. Хрущёв хвастался, что Кеннеди спит с деревянным ножом, которым легче очистить штаны. Узнав о предстоящей речи Кеннеди, Хрущёв запаниковал сам, говоря, что не собирается начинать войну, а всего лишь припугнуть американцев. Командующему советскими войсками на Кубе генералу Плиеву запретили применять ядерное оружие без специального разрешения. Потом пришло письмо из Вашингтона, из которого стало ясно, что американцы не собираются вторгаться. Хрущ снова воспрял духом. Успокаивал и министр обороны Малиновский, назвавший речь Кеннеди предвыборным трюком. Судам, не достигшим ещё берегов Кубы, но успевавшим за те сорок часов, оставленных американцами до вступления в силу блокады, сказали продолжить движение, остальным приказали лечь в дрейф. И всё же постепенно два лидера превращались из врагов в союзников, обеспокоенных страхом ужасной ошибки. Кеннеди был отправлен ответ, в котором его речь назвали серьёзной угрозой миру и нарушением Устава ООН. Блокада была названа незаконной, а также утверждалось, что вооружения, посланные на Кубу, служат исключительно для обороны острова. При всём при том, в письме присутствовала и следующая фраза:
Действия, которые вы преследуете, могут привести к катастрофическим последствиям для мира на планете.
Утром 23 октября простые американцы ринулись опустошать полки супермаркетов. Люди были напуганы. На Кубе Фидель призывал своих сторонников к стойкости. Президиум ЦК КПСС решил отозвать подводные лодки, находящиеся в пути, но было поздно. Б-59 уже была обнаружена. Европейские союзники, постоянно жившие под прицелами Советов, отказывались понимать встревоженность Вашингтона, попавшего в ту же ситуацию. Их пресса полоскала Кеннеди, у которого «не было морального права подвергать опасности мир на планете ради нескольких реальных или воображаемых ракет на Кубе». Британское движение за мир Бертрана Рассела штурмовало американское посольство в Лондоне. Американцам пришлось оправдываться. Общественное мнение имело значение в те годы. В ООН хватало скептических голосов, и Стивенсон требовал твёрдых доказательств. Была и хорошая новость: организация американских государств единогласно поддержала проект американской резолюции.
В то же время Кеннеди становилось всё более ясно, что неудачное завершение кризиса приведёт к катастрофе ввиду неудовлетворительного состояния гражданской обороны США. Планы по спасению президента и других официальных лиц были неадекватны, а стратегии по защите гражданского населения – ещё хуже. Не желая тратиться, правительство не закупило провианта для убежищ. Но и не ответить на вызов Советов он не мог: в разговоре с братом Робертом они пришли к выводу, что в противном случае его ждал импичмент. Роберт Кеннеди встретился в тот же день с советским послом Добрыниным, которого упрекнул во лжи об оборонительном характере вооружения Кубы. Добрынин сказал, что советские суда не будут подчиняться незаконным требованиям обыска, и что если их будут останавливать силой, это будет актом войны. Роберту осталось лишь удалиться, качая головой.
На внешнем фронте Кеннеди пикировался с Хрущёвым, на внутреннем – противостоял военным, постоянно ставящим на эскалацию. Он требовал от Макнамары, чтобы военные действовали строго по его указаниям, в то время, как Андерсон предполагал определённую самостоятельность. После того, как были обнаружены две советские подлодки, у него произошла ссора с Макнамарой, который запретил атаку советских судов без санкции президента. Андерсон сыпал проклятиями, крича, что это не дело гражданских. Макнамара же просто удалился. Прошло полчаса – и военные прислали к нему офицера за списком вопросов, которые он к ним имеет. Они подчинились его требованиям, а на военной карьере Андерсона был поставлен крест.
Ястребов хватало и в ВВС. Главный лётчик Лемей призывал «убивать ублюдков», говоря, что если после войны останется двое американцев и один русский, победа будет достигнута. В ответ ему порекомендовали обеспечить, чтобы эти двое были разнополыми. Его сменщик генерал Пауэр привёл вооружённые силы в невиданный доселе уровень боеготовности DEFCON2. Советы ответили симметрично. Впоследствии выяснилось, что это решение Пауэр принял, по сути, самостоятельно, положившись лишь на «ОК», написанное Тейлором карандашиком на меморандуме Лемея.
24 октября стало ясно, что все шесть советских судов, приближающихся к Кубе, либо остановились, либо взяли обратный курс. На очередном собрании ExComm Макнамара хвастался сигнальными гранатами, которые, взрываясь на глубине, не причиняли вреда корпусу подлодки. Таким образом можно было бы предупредить русских. Это была опасная фантазия человека, не знакомого с образом действия капитана подлодки. Дошло даже до фантазий по поводу сценария предстоящей войны. Президент переключил свои мысли с подготовки на предотвращение конфликта. Кеннеди сказал, что советским судам надо дать шанс развернуться. Особенно это касалось танкера «Кимовск», продолжавшего движение. Ему дали пройти. В половине десятого Кеннеди получил гневное письмо от Хрущёва, который говорил, что на его месте тот поступил бы так же, если бы кто-то диктовал ему условия. Советский лидер писал, что его суда будут соблюдать общепризнанные нормы международного морского законодательства. Кеннеди стало ясно, что кого-то из русских надо остановить для досмотра.
В четверг 25 октября Вашингтон Пост опубликовала статью, в которой говорилось, что Соединённым Штатам следовало бы предложить убрать свои ракеты из Турции в обмен на сворачивание СССР своих ракет на Кубе. Судя по всему, она не появилась просто так, а была инициирована Кеннеди. И, судя по всему, своего адресата в лице Хрущёва она достигла. В тот же день американские военно-морские силы дали пройти советскому танкеру «Бухарест», везущему нефть на Кубу. И этот же день стал звёздным часом Эдлая Стивенсона, который продемонстрировал фотографии советских ракет на заседании Генеральной Ассамблеи ООН.
Президента Стивенсон проинформировал о предложении генсека ООН: прекратить все работы по установке ракет и вооружению Кубы в обмен на прекращение блокады. Для того, чтобы убрать ракеты, может понадобиться обязательство по сохранению территориальной целостности Кубы. Кеннеди самому становилось очевидно, что выдавить ракеты с Кубы с помощью только лишь блокады не получится. Его советники из ExComm, настаивая на силовом решении, не могли ему помочь, а только мешали.
Утром 26 октября был задержан и пропущен ливанский сухогруз «Марукла», идущий из Риги с советской командой. В тот же день идущий из Ленинграда шведский сухогруз «Кулангатта» отказался подчиниться требованиям американского фрегата и проследовал на Кубу. Его не тронули, и невозможно представить себе, что это прошло мимо внимания Макнамары. Что интересно: это явное нарушение карантина очень редко упоминается в литературе, посвящённой Карибскому кризису.
Сегодня ясно, что кризис был урегулирован с помощью неформальных контактов. Одним из каналов связи были встречи между полковником КГБ Александром Феклисовым, работавшим под дипломатическим прикрытием (и псевдонимом Фомин) в советском посольстве, и корреспондентом Эй-Би-Си со связями в Госдепе Джоном Скали. Оба они говорили по-разному о своих встречах, на которых их никто тогда не уполномочил. Скали говорил, что «Фомин» предложил убрать ракеты в обмен на обязательство не нападать на Кубу. Феклисов говорил, что это предложение исходило от Скали. Автор верит скорее своему соотечественнику. Феклисову нужно было отмазаться за проявление недозволенной инициативы. То, что инициатором предложения была Москва, следовало также из письма, который написал Хрущёв в тот же день. В нём предлагалось похожее решение: вывод советских вооружений с Кубы в обмен на декларацию о ненападении на Кубу со стороны США. Надо сказать, американцы были озадачены сумбурным содержанием письма, но приняли его к сведению.
Утром 27 октября Малиновский разрешил генералу Плиеву отвечать на американское нападение всеми доступными средствами ПВО. Хрущёв встал было на его сторону, но днём на заседании Президиума ЦК КПСС надиктовал новое письмо Кеннеди, в котором он предложил убрать ракеты с Кубы в обмен на обязательство США не нападать на Кубу. Но вдобавок ещё требовался вывод американских ракет из Турции. Письмо сразу же зачитали в эфире Радио Москва. Практически все в ExComm не собирались идти Советам навстречу в этом вопросе. Все, кроме самого Кеннеди. Был написан ответ Белого Дома, в котором от Советского Союза требовалась немедленная остановка работ по введению ракет в строй до продолжения переговоров. Несмотря на это, Кеннеди продолжал убеждать своих советников о необходимости сделки с Советами.
Днём того же дня выяснилось, что очередной самолёт-разведчик был сбит над территорией Кубы, пилот погиб. Генерал Тейлор предлагал разбомбить батарею ПВО, но остался в одиночестве. Ведь разведка доложила об обнаружении пусковых шахт. Остальные генералы были настроены начать вторжение через 48 часов. Сошлись на том, что в преддверии вторжения воздушная разведка перестала быть необходимой.
В Гаване Фидель готовился отражать нападение американцев. Он помнил, чего стоила Советскому Союзу нерешительность Сталина в 1941 году, и боялся, что Хрущёв поступит так же. Он стал диктовать письмо Хрущёву через советского посла Алексеева, в котором предупреждал о недопустимости первого ядерного удара со стороны США. Пока команданте долго и путано выражал свои мысли, Алексеев дал короткую телеграмму в Москву о скорой атаке американцев.
Вечером Кеннеди предложили вариант, которые не подвергал угрозе единство НАТО: демонтировать ракеты в Турции секретно. Он отправил свой ответ Хрущёву, в котором допустил дальнейшее сотрудничество с Советами по поводу «других вооружений» (то есть ракет в Турции). Параллельно Роберт Кеннеди встретился с Добрыниным и сказал, что после сбития U-2 ситуация накалена, военные требуют атаки, так что времени договориться осталось очень мало. Нужно немедленно прекратить строительство ракетных баз на Кубе, для того, чтобы Штаты сняли блокаду и обязались не нападать на остров. По поводу Турции не должно быть проблем, правда на это понадобится 4-5 месяцев. Последнее он попросил держать в секрете от публики.
Военная обстановка продолжала накаляться. Американский ракетный дивизион на Окинаве получил приказ открыть огонь по СССР и Китаю. Команда была шокирована, но секретные коды совпадали. Капитан Бассетт был спокоен и рассудителен. Приказа о полной боевой готовности не было, а атаковать Китай не было смысла (часть целей была именно там). Он потребовал подтверждения приказа в то время, как приказал застрелить одного из лейтенантов, который собирался совершить запуск, если тот попытается осуществить свой замысел. В конце концов, приказ был отменён. Эту мутную историю поведал один из членов команды Джон Бордн. Но и без неё хватило истории с подлодкой К-59, произошедшей в тот же день, чтобы мы поняли, что мир был на волоске от катастрофы.
В ночь с субботы на воскресенье 28 октября Вашингтон перешёл на зимнее время, дав Москве лишний час на размышления. Телеграмма с Кубы от Алексеева встревожила советское руководство. Вдобавок, американский U-2 пролетел над Чукоткой, а сбитие самолёта над Кубой укрепило Хрущёва в мысли, что ракеты нужно срочно убирать. Затем пришло письмо от Фиделя, настраивавшее на войну. Кризис начал выходить из-под контроля. Хрущёв срочно собрал Президиум в Ново-Огарёве. Он предложил уступить американцам для сохранения мира, как уступил немцам в Брест-Литовске Ленин, сохранив большевизм. Дискуссия была в разгаре, как позвонили из МИДа и пересказали предложения, которые сделал Добрынину Роберт Кеннеди с упором на то, что времени на размышления нет. Как вспоминал замминистра иностранных дел Кузнецов, «Хрущёв наложил в штаны». Радио Москва зачитала согласие на демонтаж ракет на Кубе, а секретное письмо Кеннеди, отправленное через посольство, содержало ссылку на турецкую часть сделки.
Послание из Москвы разозлило генерала Лемея, который собирался бить в понедельник по Кубе. Был в ярости и Фидель, который обвинял Хруща в отводе ракет в обмен на пустые обещания Вашингтона. Ему тоже не сказали про Турцию. Но хуже всего было то, что он почувствовал себя пешкой в чужих руках. Он отказывался сотрудничать с ООН по поводу контроля разоружения, не хотел отдавать обратно бомбардировщики Ил-28, чего также требовали американцы. Три недели советские эмиссары вели унизительные трудные переговоры в Гаване и Вашингтоне.
По окончании кризиса Кеннеди включил героический рассказ. Он уверил своих предшественников на посту, что не совершал сделки, меняя ракеты на Кубе и Турции. Через шесть недель вышла бравурная статья «Во время кризиса», в которой говорилось, что Советы моргнули при игре в гляделки. Кеннеди получил свою порцию восторга после Залива Свиней, как и его советники из ExComm. Кому досталось на орехи - так это Стивенсону, которого пинали за его попытку второго Мюнхена. Его упрекали в мягкости, хотя возобладала как раз его точка зрения. Вот так история искажается самими её участниками: материал для статьи предоставил сам Джон Кеннеди, бывший близким другом одного из её авторов. Карьера Стивенсона была похоронена.
Войну удалось предотвратить не потому, что Хрущёв или Кеннеди её не хотели, а потому, что у них был лишь ограниченный контроль за ходом событий. Не обошлось и без слепой удачи. Как мы убедились, ядерная война могла начаться совершенно случайно. Сам кризис посеял семена будущих конфликтов.
Решение Кеннеди не нападать на Кубу, а объявить блокаду, говорит нам о том, что всегда были, есть и будут альтернативы для войны. Как были альтернативы и для решений, принятых его предшественниками, а также советским руководством. В далёком 1945 году министр обороны Стимсон говорил Трумэну о моральной ответственности, которую налагает атомное оружие. Трудно говорить о такой ответственности у Кеннеди, который решился рисковать войной, зная, что ракеты на Кубе лишь незначительно угрожают Соединённым Штатам.
Главным уроком того кризиса является осознание роли атомного оружия. Оно порождает опасности, которые оно призвано предотвратить. Но в разрешении этих проблем от него, увы, мало толку.
Конечно, простой народ не хочет войны; ни в России, ни в Англии, ни в Америке, ни в Германии. Это понятно. Но, в конце концов, лидеры страны определяют политику и всегда просто повести людей за собой, будь то демократия или фашистская диктатура, или парламент, или коммунистическая диктатура... Неважно, выбирали ли власть голосом людей, население всегда можно привлечь к войне. Это легко. Всё, что вам нужно сделать, это сказать им, что на них нападают, и осудить пацифистов за отсутствие патриотизма и подвержение страны опасности. Это работает одинаково в любой стране.
Герман Геринг
Классная книга, не зря её хвалил Джефф Сакс. Он сегодня не жалеет сил, стремясь довести до сознания общественности самоубийственность поведения элит Соединённых Штатов, которые в наши дни провоцируют Россию, как когда-то Хрущёв провоцировал США. Не знаю, как у вас, но у меня нет уверенности, что в этот раз нам так же повезёт. Слишком много ястребов вокруг летает и слишком мало людей на своей шкуре знает, что такое война. Любовь к миру придёт, но не через осознание, а через опыт
В одном из своих интервью всемирно известный экономист Джеффри Сакс, который в данное время говорит всё больше о политике, порекомендовал зрителям почитать последний труд американского историка Мартина Шервина. Ну уж очень он его хвалил. И я, хоть уже и читал недавно о Карибском кризисе, поддался на пропаганду Джеффа. И не пожалел.
Азартные игры с Армагеддоном. Ядерная рулетка от Хиросимы и до кубинского ракетного кризиса.
Полностью пересказать это фундаментальное исследование будет мне не по силам, потому ограничусь лишь тем, что мне показалось самым главным.
Начинается книга эпизодом всплытия советской подводной лодки Б-59, которую американцы провоцировали гранатами и пулемётным огнём с самолёта. Капитан Валентин Григорьевич Савицкий уже дал команду на срочное погружение, чтобы атаковать близлежащий корабль американцев ядерной торпедой. Но старшим по должности на борту был не он, а Василий Александрович Архипов, который обратил внимание, что американцы летают вдоль корпуса подлодки. Так не атакуют. «Отставить погружение, они подают сигнал», – скомандовал начштаба бригады. Мы должны быть благодарны Василию Александровичу за то, что он спас нас тогда от ядерной войны.
Этот кризис ведёт своё начало от 1945 года. Он был продиктован ролью ядерного оружия в геополитической конкуренции Холодной войны. Советы, отправляя ракеты на Кубу, стремились поддержать баланс страха. В мае же 1945 года, ещё до испытания атомной бомбы, советник Джеймс Бирнс сказал американскому президенту Трумэну, что успешная демонстрация мощи бомбы сможет помочь американцам диктовать условия. После 6 августа уже всем стало ясно, что формировать советско-американские отношения будут не столько экономика, идеология, география или военные союзы, сколько атомное оружие.
С атомной дубинкой в руках сотрудничество с Советами перестало быть необходимым. Сталин же сразу понял, на кого рассчитана демонстрация мощи в Хиросиме и Нагасаки и сказал американскому послу Гарриману:
Япония всё равно собиралась сдаваться, а секрет атомной бомбы может быть трудно сохранить.
Он был разгневан требованием Трумэна, чтобы японцы на своём архипелаге сдавались только американцам и дал команду готовить высадку на Хоккайдо, но потом всё-таки передумал. Атомная дубинка действовала. Он помнил, что ему сказал Гарриман:
Атомная бомба... будет оказывать большое влияние на послевоенные международные отношения.
Напрасно Генри Стимсон призывал к моральной ответственности. Трумэн пользовался временным превосходством. В марте 1946 года атомная дипломатия пошла в ход после того, как СССР приостановил вывод войск из Ирана. В 1948 году бомбардировщики Б-29 с ядерными зарядами направили в Британию для того, чтобы «облегчить» Берлинский кризис. В Корейскую войну их отправили на Гуам. Но Сталин не согнулся, и конфронтация между прежними союзниками переросла в противостояние Холодной войны. 29 августа 1949 года Советы испытали свою атомную бомбу. Реакцией американцев стало желание сделать «квантовый скачок» вперёд.
Этот скачок вылился в разработку водородной бомбы и резкое наращивание ядерных арсеналов при Эйзенхауэре. Ядерное оружие перестало быть элементом американской военной мощи, а стало его главным инструментом. Таким образом, американцы смогли уменьшить свои традиционные (и дорогие) вооружения в Европе и Азии. Несмотря на то, что советское руководство демонстрировало готовность к переговорам, атомная идея-фикс не позволила Эйзенхауэру пойти навстречу. В разговоре с британским послом он сказал, что
предпочёл бы быть скорее атомизированным, чем коммунизированным.
Придя к власти, Никита Сергеевич Хрущёв провозгласил доктрину мирного сосуществования. Его речь на XX съезде КПСС стала декларацией политической независимости. Он был готов признать, что война в атомный век – самоубийство. Его мирные идеи были с ходу отметены главным американским шпионом Аленом Даллесом со спекуляцией, что Никита Сергеевич был, вероятно, навеселе. Потом была известная хрущёвская эскапада в польском посольстве:
Нравится вам или нет, но история на нашей стороне. Мы вас похороним.
Вообще-то, он имел в виду историческое соревнование двух систем. Но публика на Западе поняла это буквально.
Холодная война шла на картах и в умах. Градус противостояния не снижался. В январе 1958 года американцы разместили ядерные заряды в Южной Корее. И всё же, в то время, когда ядерные арсеналы представляли взаимную экзистенциальную угрозу, правительства сохраняли постоянный контакт и вели переговоры.
В 1959 году в нашу историю добавился ещё один герой. Спустя всего несколько месяцев после победы революции на Кубе 1 января Фидель Кастро совершил свой визит в Соединённые Штаты. Он изо всех сил старался произвести хорошее впечатление на американцев и пытался наладить сотрудничество.
Свою революцию он оправдывал «волей народа» и говорил, что люди не хотят выборов, потому что в результате получаются плохие правительства. При этом он настаивал, что не является коммунистом. Однако Эйзенхауэр удалился из Вашингтона, и с Кастро пришлось говорить Ричарду Никсону, бывшему тогда вице-президентом. Фидель заметил впоследствии:
Президент Соединённых Штатов даже не пригласил меня на чашку кофе, потому что я не был достоин чашки кофе с президентом Соединённых Штатов.
В своём меморандуме Никсон верно подметил и наивность команданте, и его фокус на экономике и бедности в стране. Ничего не помогло. Страны не сделали шагов навстречу друг другу, а Кастро попал под влияние соратников-коммунистов и начал в стране реформы, которые звучали как анафема для Эйзенхауэра. США наложили на Кубу санкции, призванные удалить Кастро из власти. Ну и на кого оставалось положиться последнему, кроме как на СССР?
К концу своего президентства Эйзенхауэр захотел улучшить свой имидж и посодействовать снижению международной напряжённости. Одним из мероприятий стало приглашение Хрущёва совершить визит в США. Это, конечно, было из ряда вон выходящим для советского руководства – поехать в гости к стратегическим соперникам. Но веяли новые ветры. Поглазеть на советскую делегацию по пути из аэропорта собралось 200 тысяч американцев. Удалось снять кое-какие барьеры во взаимоотношениях. Наконец-то закончилась паранойя маккартизма. В прошлое ушли экспортные и импортные ограничения. Но хватало и критических голосов. Возражала католическая церковь. Возвысили голос ветеранские организации. И даже профсоюзы решили бойкотировать визит советского руководителя. Который захотел посмотреть не на индустриальных гигантов, а на Голливуд и Диснейленд... Да, Америка его восхитила. В целом, хоть и не удалось договориться о чём-то конкретном, результатом визита стала иллюзия сотрудничества.
В ноябре 1960 года Никсон проиграл на выборах Джону Кеннеди. Был один проект, который республиканцы хотели непременно довести до конца: смена власти на Кубе. Нелишне упомянуть в этой связи, что американские агроконцерны не собирались мириться с потенциальной потерей своей собственности. С разрывом дипломатических отношений последние юридические преграды были устранены. ЦРУ работало, засучив рукава, над планом вторжения. Сам Кеннеди был настроен развить рабочие отношения с Хрущёвым, несмотря на неприязнь, которую он к нему испытывал.
Советы продолжали расширять сферу своего влияния, в которую попали Индонезия, Египет, Индия, Алжир и другие страны. Запуск первого искусственного спутника напугал американцев. Противостояние коммунистам стало квинтэссенцией внешней политики США. ЦРУ уже отметилось несколькими удачными переворотами, убрав в Иране Моссадыка, а в Гватемале – Арбенса. Несомненным было то, что в правительстве Кастро сидели коммунисты, и сам Кастро стремился избавиться от доминирования американцев. Осенью 1960 года в Гватемале были построены лагеря, где готовились сотни боевиков, которые должны были проникнуть на Кубу, привести в хаос экономику страны и подорвать доверие к правительству. Однако этот план был отменён. ЦРУ решило организовать полномасштабное вторжение. Даллес хвастался Кеннеди, что перспективы у нового плана лучше, чем на Гватемале. Между тем, как свободная американская пресса выбалтывала секреты ЦРУшников. Кастро знал всё о боевиках в Гватемале, в отличие от американского Госдепа.
За неделю до вторжения восемь американских бомбардировщиков с кубинскими опознавательными знаками атаковали три кубинских аэропорта. За штурвалами сидели пилоты свергнутого режима Батисты. Правда, через пару дней один настоящий кубинский пилот угнал самолёт в Майами, и вот на нём-то оказались знаки отличия, отличные от ЦРУшных. Короче, ложь быстро выплыла наружу. Постпред США в ООН Эдлай Стивенсон, который ни сном, ни духом не знал об операции, пережил один из худших своих дней, когда 17 апреля, в день высадки в Заливе Свиней, его открыто назвали лжецом в зале заседаний. Самих боевиков быстро прижали к ногтю, отсутствие поддержки с воздуха сыграло свою роль. Более того, кубинские ВВС потопили судно снабжения, на котором были сложены все боеприпасы для мятежников. Антиправительственное восстание осталось в фантазиях ЦРУ. Шансы на успех испарились. При таких обстоятельствах пришлось отказаться от плана высадки американских войск на острове. За 48 часов всё было окончено. Это стало концом карьеры Даллеса и падением популярности дипломатии канонерок.
Что интересно: то, что Куба может стать китайско-советской ракетной базой, впервые пришло в голову самим американцам. Это и было одной из причин организации операции на Плайя-Хирон. Советы же в ту пору были озабочены главным образом Западным Берлином. Хрущёв был настроен избавиться от этого «гнойника на теле» системы социализма. Кеннеди он считал мальчишкой-выскочкой и решил надавить на него в Вене не только по поводу Берлина, но и по поводу дислоцированных в Италии и Турции американских ракет средней дальности. Это было колоссальной ошибкой, которая уничтожила шанс на разрядку международных отношений. США не пошли на сдачу интересов своих союзников. «Мальчишка» проявил твёрдость.
Строительство берлинской стены летом 1961 года стало ответом Советов. Кеннеди сказал своим советникам:
Зачем Хрущёву понадобилось бы строительство стены, если бы он реально надеялся захватить Западный Берлин? Если бы он оккупировал весь город, не нужно было бы строить стену. Это его выход из трудного положения. Это не очень красивое решение, но стена – чертовски лучше, чем война.
30 октября 1961 года СССР взорвал Царь-бомбу. Хоть ядерный арсенал Советов был в несколько раз меньше, но по крайней мере Хрущ мог сказать, что его испытания были весомее.
Мы не можем идею нашей придаточности переводить из Европы в Китай. Мы можем только встать на ногиГазета Суть Времени № 590
Макс Клингер. Похищение Прометея. 1894
Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 14 июня 2024 года
Анна Шафран: Здравствуйте, друзья! Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян — политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени». Сергей Ервандович, приветствую Вас.
Сергей Кургинян: Здравствуйте.
Анна Шафран: Сергей Ервандович, Европа — у них там выборы состоялись накануне, и хотелось бы сегодня об этом поговорить.
Макрон в связи с разгромным проигрышем своей партии распустил Нацсобрание Франции. Правительство Бельгии уходит в отставку. В Германии партия Шольца также потерпела поражение, в общем-то позорное, от правых. При этом глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйен заявляет о сокрушительной победе своей партии. Ей в обновленном Европарламенте достанется 189 мандатов из 720.
Что это означает? С одной стороны, вроде бы ситуация как-то изменилась и даже, можно сказать, радикальным образом, а с другой стороны, если в целом посмотреть, то всё то же самое на своих местах. Как быть и как это понимать?
Сергей Кургинян: Ну, во-первых, Урсула права — так же, как правы те, кто говорит о сокрушительной победе правых и о том, что Макрон опозорился, и Шольц в какой-то степени тоже. Правы и те, и другие. Потому что действительно Европейская народная партия, от которой фон дер Ляйен является представителем, получила больше голосов, чем на предыдущих выборах.
Так что Европейская народная партия укрепила свои позиции. Совсем неплохо дело и с социал-демократами. Поэтому всё, что говорилось по поводу того, что «правый шторм» сметет всю евробюрократию, создаст новую Европу, новая Европа тут же расплюется с Украиной и помирится с Россией, — всё это некая невротическая истерика, которая не имела под собой никакой почвы. А сейчас мы видим, что ее место занял достаточно умеренный тип оценки происходящего.
Почему вообще был такой шквал надежд на то, что «буревестник правизны» сметет антирусский либерализм?
Во-первых, потому что есть люди, которые всё время хотят надеяться на то, что с Европой снова всё будет хорошо. Ну, вот с этой Европой уже не будет, значит, будет другая Европа… Но весь вопрос заключается в том, что другая Европа, которая с нами опять помирится, — это химера. Это продукт беспочвенных надежд, который должен удерживать на плаву некий наш внешнеполитический курс, который уже по всем показателям отменен. И мы видим это по высказываниям министра иностранных дел, по высказываниям президента и так далее.
Но определенные группы в нашей элите, которые отнюдь не потеряли свои позиции после начала СВО, по-прежнему хотят нам внушать, что СВО — это дело временное и частное, что никаких суперсобытий не произошло, а потому мы дальше будем идти европейским курсом, только мы мудро ущемим возможности Европы и повернемся лицом к Китаю. И после этого Европа затоскует по нам, потому что «девушка» ушла к некоему другому «опекуну».
Герман Кнакфус. Рисунок по эскизу Вильгельма II. Гроза с востока. 1895
Главный вопрос заключается в том, что нам предстоит жить не под опекой опекунов. Нам предстоит вообще жить иначе. И чем быстрее эта мысль приобретет характер аксиомы в сознании хотя бы нашей элиты, а в общем-то широких общественных групп, чем быстрее она станет фактом нашей жизни, тем менее горькими будут разочарования на следующих этапах нашего существования.
Всё, что произошло в связи с этим изменением, именуемым СВО, о чем свидетельствует? Это исторически крупное событие, чуть ли не космически крупное, а не какая-то частная операция. И это событие отменило совокупный прозападный проект, который, конечно, победил в ходе развала Советского Союза и который был основой этого развала: что вот такой-то мир мы разрушим, а новый построим, и в нем будем, грубо говоря, сырьевым придатком Запада, прежде всего Германии. А для того, чтобы быть таким сырьевым придатком, нужно 50 миллионов населения, которые будут обслуживать все эти нефтескважины и прочие сырьевые прелести. А всё остальное купим. А если уж захотят сильно к нам сунуться, то сохраним чуть-чуть ядерного оружия и так далее…
Это всё рухнуло. Оно лежит в руинах, прежнего дома нет.
А определенная часть нашей элиты хочет верить, что этот отсутствующий дом всё еще существует, и потому вопит как резаная о чем угодно, в том числе о правом повороте. Ей хоть правый, хоть левый, хоть какой угодно, лишь бы назад в эту Европу и каким-то образом вцепиться в прежнюю версию существования. А она рухнула!
Начиная с момента, как возникла эта новая версия, нам нужно не 50 миллионов людей для обслуживания нефтескважин и прочих прелестей. Нам нужно 150–200 миллионов для того, чтобы они полностью производили всё, что нам необходимо, разорвали с концепцией любого сырьевого придатка: китайского, европейского, американского — любого! Начали всё производить, построили бы более сильную армию, чем когда-либо в нашей жизни, и такие же спецслужбы. Чтобы всё это обеспечивалось огромным и эффективным, лишенным всяких воровских шалостей оборонно-промышленным комплексом, чтобы его обеспечивало металлом и всем остальным всё производство страны, чтобы мы сами себя кормили, одевали. И наконец, чтобы высокие технологии, от которых мы отказались, эти 2 нм по электронике и так далее, у нас возобладали. Плюс к ним возникло бы что-нибудь совсем новое. Плюс были восстановлены статусы профессий, конструкторские бюро и так далее.
История требует этого. Наше выживание, в том числе и выживание всей элиты, включая прозападную, требует этого. Инстинкт выживания диктует это. А невроз благополучия диктует надежду на ту или иную Европу или на то, что мы сможем стать сырьевым придатком Китая. Как говорила героиня чеховского рассказа «На гулянье в Сокольниках»: «Дает рубль и месяц попрекает: „Я тебя кормлю! Я тебя содержу!“ Очень мне нужно! Да плевать я хотела на твои деньги! Возьму и уйду к Павлу Иванычу».
Так вот, уйти к китайскому Павлу Ивановичу или какому-нибудь еще, который прям ждет не дождется — такой он романтик, русофил, что дальше некуда… Вот все эти мороки (по сути почти бесовские) — мороки на пустом месте вопреки реальности — породили надрывный визг о том, что правые победят, правые всё сметут, и дальше будет такая благодать, какую никогда раньше не видели. Под это уже надо подстраиваться, у нас тут тоже нужно иметь правых или ультраправых — кого-нибудь, кто сомкнется с этими, и так далее и тому подобное.
Этого не произошло, хотя отрицать частичные победы правых во всей Европе нельзя — и безусловные победы правых во Франции, а в общем-то, и в Германии, где вопрос сложнее (Шольц меньше потерял, и главное, что там отношение к этой «Альтернативе для Германии» совсем уж такое, что дальше не ходи). Всё это есть, но это ничего не изменило. Вообще ничего! Произошло то, что ничего не произошло. Не говоря о том, что эта Урсула ликующе говорит: «А моя партия нарастила число голосов самым, знаете ли, самым замечательным образом, и поэтому держитесь, мы еще дальше будем закручивать тот курс, который мы ведем».
Это всё требует какого-то осмысления. В чем это осмысление?
Во-первых, в том, что такое Европарламент. Европарламент — это не национальная власть, от которой зависят шкурные вещи, это некая романтика, которая не безвластна, которая может что-то там проводить, но которая для европейского, жутко прагматичного избирателя является отдушиной. И вот тут-то он может себе позволить взять правого популиста, который говорит: «Моя главная задача — плюнуть в ненавистную рожу Макрона», — и сказать: «Ах, ты готов плюнуть, да? Мы тебя не будем спрашивать, как ты будешь плевать, какие у тебя будут технологические показатели, какие программные моменты. Хочешь плюнуть — плюй, мы за тебя проголосуем — в Европарламент, от жизни которого наш кошелек не зависит. А вот когда речь пойдет о других голосованиях, то мы поведем себя иначе». И на это делает ставку Макрон и некий круг людей, который этого Макрона ведет.
Анна Шафран: Итак, Сергей Ервандович, получается, что это некая политтехнология для того, чтобы, с одной стороны, усмирить тех людей, которые недовольны, на местах, если речь идет о Германии, а с другой стороны, получается, что всё на месте, как мы уже сказали выше.
Сергей Кургинян: Всё — технология. Макрона этого ведут, как бобика. Там есть, как теперь говорят, четыре мушкетера, четыре серых кардинала при нем, которые все, по-видимому, входят в некий такой элитный клуб с названием «Гракхи» — демократическое якобы такое название. Это еще с эпохи, когда он на Ротшильдов напрямую работал, он входил в этот клуб. Дальше он там нашел себе четверку режиссеров и решил, что он станет актером при них, и они его ведут. Они ему говорят: «Макрон, сейчас прямо объявляй перевыборы, пока народ не опомнился и не связал выборы этой самой Ле Пен с тем, какое ты дерьмо. Быстро это делай, веди себя смело и рассчитывай на то, что электорат Франции, когда речь пойдет о его шкурных интересах, выберет тебя, а не эту самую Ле Пен». Это Макрон и осуществляет, надо сказать, дерзко. Это уже пробовали осуществлять в других ситуациях во Франции — кто-то успешно (де Голль), а кто-то совсем не успешно. Это известный политтехнологический прием.
Но мне бы хотелось обсудить несколько другое для того, чтобы можно было понять, как это всё происходит.
Давайте возьмем рост акций ряда предприятий — наиболее показательны те биотехнологические, биофармацевтические предприятия, которые были прямо с Pfizer связаны (BioNTech и так далее). Как они росли в ходе информационной истерии и манипуляции по поводу того, что «нас спасет Pfizer и все прочие от погибели под названием коронавирус»? Они росли определенным образом, почти параболически. И давайте сейчас наложим на это рост акций Rheinmetall и других компаний, которые «должны нас спасти от того, что в Париж и чуть ли не в Лиссабон придут буряты, башкиры и бог знает кто во главе с Путиным и начнут нас живьем рвать на части».
Так вот, две эти кампании — о спасительности Pfizer и его сателлитов и о спасительности Rheinmetall и других — выглядят совершенно одинаково, они построены абсолютно одинаково и у них одинаковый параболический рост акций предприятий. Это ничего не напоминает?
Значит, выбрана политтехнология: беда, ужас, спасатель (спаситель от ужаса) и необходимость платить за ужас, затягивать пояса. Какое-то время европейскому избирателю говорили: «Вы проголосуйте за нас — и вы будете жить лучше». Заметьте, теперь ни одного слова про это нет. Произошло тектоническое изменение самих месседжей! «Будет хуже, но мы тебя спасем. Будет умеренный ужас, но мы тебя спасем от бурятов, которые будут рвать на части тебя, твоих детей… Говорят, у них собачьи пасти такие, которыми они разрывают, и ничего поделать нельзя. Хочешь бурята с Путиным? Не хочешь? Затягивай пояса и ищи нового спасателя или спасителя, которого зовут уже не Pfizer, а Rheinmetall».
Вся манипуляция строится вокруг создаваемого образа ужаса и спасителя от этого ужаса. Это главная манипуляция современной европейской элиты по отношению к обществу, и она абсолютно успешна. Просто сменился ужас и спаситель. А главная задача — чтобы рабочий или какой-нибудь мелкий собственник терпел бедствие, чтобы ему никто не обещал, что ему станет лучше: «Бурят не придет, башкир не придет, Путин не придет, тебя не съедят, а всё остальное — по фигу».
Что произошло в ходе коронавируса? Кому-то было очень плохо, но кому-то — нет. Какой-нибудь мелкий хозяин гостиницы (и даже достаточно крупной гостиницы) или чего-нибудь еще, связанного со сферой потребления, разорился. Кто пришел на его место? За нулевые суммы это скупили гиганты, которые оказались выгодоприобретателями от того, что акции вот этого всего, что связано с улучшением жизни, упали, что сама эта формула «смягчения беды» заменила формулу «улучшения жизни».
И поэтому мы можем сказать одновременно, что немецкая промышленность пострадала от разрыва отношений с Россией, что немецкие рабочие и прочие по этому поводу очень остро переживают. И можем сказать, что капитализация крупнейших немецких компаний возросла, и в этом смысле монополистическая крупно-буржуазная Европа, как это называлось в другую эпоху, выиграла, а не проиграла. И что есть две Европы: Европа этой «мелочи пузатой», которая проиграла, и Европа элиты, которая выиграла.
Что должна была бы сделать мелочь пузатая и что она делает? Она должна была бы выплеснуть недовольство. Так она его выплескивает. Куда? В правый популизм. А что делает правый популизм? Он берет это недовольство, выпускает этот пар в свисток и превращается в системную силу, продолжающую тот же курс. Какая-нибудь Мелони (Джорджа Мелони, премьер-министр Италии — ред.) была популисткой? Была. Кто она теперь? Она фигура Politico, она в топе 100 самых популярных, она там сияет, цветет и пахнет. Она пообещала что-то этим проигравшим, потом их обманула, кинула попросту, и сияет на олимпе политической славы. То же самое происходит со всеми правыми популистами. Это первое.
Второе. Никакой разрыв с Соединенными Штатами в этой Европе невозможен. Он просто невозможен. Во-первых, потому что Штаты безумно сильно там закрепились. Во-вторых, потому что этот разрыв оформляется очаровательным образом: «Боже, что случилось? Нас не любит Америка! Это конец света! Почему Америка нас не любит? Потому что мы недостаточно хорошие, мы недостаточно стараемся, у нас маленькие оборонные расходы, мы недостаточно милитаризованы, мы неправильно что-то еще делаем. Давайте сделаем так, чтобы ужас под названием „Америка нас не любит“ ушел и чтобы Америка опять нас полюбила. А кто для этого нужен? Урсула фон дер Ляйен — она как раз и должна выиграть, она нас будет мирить. Она нас с Америкой помирит».
Анна Шафран: Напомним, Сергей Ервандович, тем, кто всё еще надеется на изменения в самой Европе. Вы, в общем-то, сейчас поставили крест на всех этих возможностях. И речь идет о том, чтобы задружиться, как Вы сказали сейчас, Европе с Америкой получше, исправив все те оплошности, которые европейцы к текущему моменту продолжают допускать. Вот об этом речь идет, на этом мы остановились. И Урсула фон дер Ляйен, в общем-то, та дама, которая сейчас призвана обеспечить то самое сотрудничество, зримое, ощутимое, плотное, — и вывести его на новый качественный уровень. Так, что ли, выходит?
Сергей Кургинян: Да. Смысл здесь заключается в том, что внутри этого два параметра. Первый: «вам будет хуже, мы вас спасем, поэтому голосуйте за нас». И второй: «наше спасение в том, чтобы Америка была с нами, вам нужны политики, которые восстановят любовь Америки к Европе».
Вот к этим двум параметрам надо прибавить что-то другое для того, чтобы понять произошедшее. И это другое носит, к сожалению, не столь прагматический, а философский характер, но без него ничего понять невозможно.
Я вспоминаю стихотворение не худшего советского поэта-диссидента, не злобного по отношению к России, Вадима Черняка — не очень известного и далеко не бездарного. И я его прочитаю, потому что оно существенно.
Я миниатюрист. Мечта — миниатюра.
Беру я чистый лист, осматриваю хмуро.
Динамик на стене — мелодия ноктюрна.
Она теперь в цене, она миниатюрна.
Статьями сильно бит — как худший из пороков —
Миниатюрен быт в домах из крупных блоков.
А я в кино тащусь, а на экране снова —
Миниатюра чувств, миниатюра слова.
Мне снится страшный сон: грозя мускулатурой,
Забор ломает слон, над ним смеются куры.
Миниатюризация — это первое, что было сделано с Европой после 1945 года. Это называлось дегероизация: герой не нужен, герой вреден. Какая разница, коммунистический герой или фашистский, сражается этот герой с фашизмом или нет, — нужен только маленький человек, неореализм.
Когда-то я поставил спектакль по одному рассказу советского диссидента («Роди мне три сына» назывался рассказ), и в этом рассказе я показывал, как бытовое горе во время Великой Отечественной войны переплетается с фантастическим трагическим героизмом. Один из рафинированных советских интеллигентов сказал мне: «Есть только простое маленькое горе, и нечего его переплетать с трагедией». А цензорша, которая смотрела один из моих спектаклей, где была фраза Бетховена «Вся жизнь — трагедия, ура!», сказала: «Нам никакой Бетховен не нужен. Нам нужен Окуджава, его маленький человечек, который должен быть счастлив тем, что он маленький. В этом курс партии и правительства. А трагедия — это буржуазный атавизм».
Дегероизация и детрагедизация жизни были главным открытием европейских интеллектуалов по построению послевоенного общества. Никакого места трагедии, никакого места героизму, никакого места человеческой крупности. Всё должно быть маленькое, ничтожное. И внутри этой ничтожности должна быть ничтожная жизнь.
Надо сказать, что в хрущевскую и постхрущевскую эпоху советская правящая группа вложила свою лепту в такую же дегероизацию, хотя, конечно, не в такой степени и не с таким оголтелым пафосом. Но в любом случае, возник новый культ маленького человека.
Что это за культ? Если вы плохой всадник, какая вам нужна лошадь? Полудохлая, которая не взбрыкнет. Зачем вам огнедышащий скакун? Вам нужна доходящая кляча, которая, главное, не будет вас сбрасывать. И вся ставка правящей элиты Запада после 1945 года очевидным образом была на это — и только на это. В кругах Рокфеллера говорилось: «Мы поняли, что если будет история, то нашему господству хана. Так давайте уничтожим историю!» После этого высказывания прошло лет тридцать, и уже некий Фукуяма пишет о том, что история уничтожена.
У человечества было три эпохи: эпоха Бога, когда все верили (и сейчас есть много уважаемых нами верующих, но тогда была эпоха всеобщего религиозного подъема, крестовых походов); потом была эпоха разума, Великой Французской революции; а потом эпоха истории, когда верили в историю. Если теперь истории нет, то что есть?
А ничего нет. Есть властные элиты — и ничтожная тварь. Как говорил Раскольников, «тварь ли я дрожащая или право имею» — так вот, ты тварь дрожащая. И на то, чтобы эта метаморфоза произошла, были брошены огромные силы.
Были полностью уничтожены и разложены левые. Никаких левых эпохи французского Сопротивления, когда французскую коммунистического партию называли «партией расстрелянных», быть не должно. Эти круги создателей нового европейского общества, они же круги людей, осуществляющих социокультурное моделирование, смену цивилизационных кодов, говорили: «Левые должны быть полной тварью, никакой сталинской моральной максимы, левые должны быть гомиками-извращенцами; никакой ставки на трудящихся, ставка идет на маргиналов, на люмпенов».
В сущности, в этом смысле левое превращалось в анархистское. Если у Троцкого, который был совсем не безусловным политиком и отнюдь не большим поклонником России, все-таки ставка была на какой-то героизм и какой-то замах, то неотроцкизм — это просто слизь. И никакого троцкизма нет. Есть только неотроцкизм и неоанархизм, которые нужны правящим группам для того, чтобы убить и маргинализовать любой исторический процесс, любой социальный протест. Всё! И они это сделали.
И никто же не говорит: «Ах, правые такие плохие, давайте осуществим левый поворот». Да левые еще большая мразь, чем правые! Они абсолютная шваль. У правых хотя бы еще есть какие-то адресации время от времени к религии или к моральным ценностям. Рейган говорил о моральном большинстве — нет никакого морального большинства. В лучшем случае есть моральное меньшинство, имморализм гуляет и цветет.
Дальше нужно было расплеваться не только с героизмом, но и с гуманизмом. И это было сделано: конец гуманизма, конец истории. Дальше было сказано: конец проекта Человек. То, что мы сейчас видим, это постчеловек, это воск в руках манипуляторов. Есть протестующие группы? Да. Они предельно маргинализованы. Эти правые должны были хотя бы объединиться. Делается всё, чтобы они разъединились, чтобы грызлись друг с другом. Даже если они победят, будет не новый курс, а великая свара, которую они устроят, — а они не победят.
Внутри этого сидят и ждут своего часа — краха всего этого дела — некие фашистские группы, которые ненавидят Россию еще больше, чем правые. А правые Россию ненавидят так же, как правоцентристы и левые. Отдельные люди, которые выражают симпатии к России (на уровне нонконформизма и так далее), не создают никаких групп, на которые можно опереться.
Значит, весь этот внешнеполитический курс, в котором хотят опереться на правых… Опереться на это невозможно, на эту слизь опереться нельзя. Можно занять себя подобной игрой ради утешения, ради того, чтобы накормить невроз благополучия и сказать: «Всё неплохо, возьмем правых, они нас любят, а тогда и сами повернем направо». А как же иначе? Нам же надо соединяться.
Никита Хрущев и Джон Кеннеди
Эта игра требует отдельного внимания. Сколько времени прожил Хрущёв политически после того, как убили Кеннеди? Недолго, правда? Как именно метался Роберт Кеннеди, предупреждая, что будет происходить так? Семейство Кеннеди не идеально, но как только некий (очень условный, с карибским кризисом) тандем Хрущёва — Кеннеди был уничтожен, возник тандем Никсон — Брежнев. И это же было не случайно. И мы же это можем видеть по всей постсоветской политике.
Прямо после краха Советского Союза начался шепот: «Скоков, Скоков… Нам нужен политик, который приемлем для Республиканской партии США». Но тут зашевелились уже самые разные международные элиты, выскочил Клинтон, как чертик из табакерки, и только тогда Ельцин отменил чрезвычайное положение, целью которого было уничтожить и коммунистов, и либералов — и передать власть Скокову.
Каждый раз, когда речь шла о Скокове и его преемниках (включая Лебедя, их было очень много, тот же Стрелков и последний мятеж «Вагнера»), говорится-то об одном: что мы не только направо повернем, мы еще Россию в конфедерацию превратим.
Правые хотят нескольких вещей. Они ненавидят всё советское и хотят его репрессивного уничтожения по модели Пиночета. Они ненавидят либералов и готовы их уничтожать так же. И они всегда хотят конфедерализации — вот эту карту они прячут в рукаве. А мы знаем, что конфедерализация для России есть смерть.
Поэтому что такое этот правый поворот у нас — это большой вопрос. Повторяю, никто не говорит, что сегодняшняя европейская, западная, мировая левизна — это не мразь. Это мразь, законченная и безнадежная. Отдельные группы, которые не такие, можно не брать в расчет. Но это тоже не только не панацея, это очень двусмысленная штука. Правый поворот — это такой троянский конь, при котором там мы ничего не получим, а что начнется здесь — это еще отдельный вопрос.
Никто не спорит о том, что нужны традиционные ценности. Никто не спорит о том, что наша задача — наращивание патриотичности нашего населения. Никто не спорит о том, что мы должны вернуться к некоторому историческому бытию, в котором мы не будем бензоколонкой или сырьевым придатком, а станем опять великой державой. Но вернуться ко всему этому мы, став консерваторами, можем только одним способом.
Что такое нормальный консерватизм, в отличие от какого-то химерического ультраправого, где слово «Традиция» произносится с большой буквы? Нормальный консерватизм — это единство традиции и прогресса. Традиции и прогресса! Либералы — это прогресс на первом месте, традиция на втором. Консерваторы — это традиция на первом месте, прогресс на втором. Консенсус либералов и консерваторов, составлявший основу западной политики до определенного периода, заключался в том, что идет баланс традиций и прогресса.
Что такое наша традиция? Это советская традиция. Ее можно по-разному трактовать, ее можно частично критиковать, ее можно каким-то способом от чего-то очищать, ее можно переосмысливать. Но ее нельзя никуда деть, если ты говоришь о реальном живом традиционализме и реальном живом консерватизме, а не о некоей химере, построенной под ожидания западных русоненавистников. Это неизбежная константа нашей жизни.
Еще страшнее, когда так называемая почвенность доходит до отрицания развития, когда уже развитие начинают объявлять тем, что нам не нужно. Куда мы так дойдем? Идет лихорадочная технологическая гонка. Война, развернувшаяся сейчас на Украине, не имеет уже никакого отношения к предыдущим войнам. Ситуация меняется каждую неделю. Все эти беспилотники — это только провозвестники большего, провозвестники новых технологических рывков, совершенно другой военной техники. Мы остановим развитие для того, чтобы — что? Чтобы враг пришел в Москву, а мы тут водили хороводы? Понятно же, о чем идет речь, что цена вопроса — жизнь и смерть русского народа.
Швейцарская карикатура, опубликованная в журнале Nebelspalter в октябре 1961 года, изображающая лидеров Движения неприсоединения, сталкивающих СССР и США друг с другом. Под заголовком «Нейтральная шоковая терапия».
