Иногда, особенно в периоды когда жизнь замедляется и привычная рутина отступает, начинаешь думать о вещах, о которых обычно не думаешь. Не потому что хочешь, а просто защитный механизм ослабевает, и мысли, которые обычно где-то на фоне, выходят на поверхность.
И это является попыткой сформулировать то, что многие чувствуют, но редко произносят вслух.
По сути, люди — единственные существа в мире, которые в полной мере осознают себя и свою конечность. И я думаю, что это, если честно, абсолютное проклятие рода человеческого. Если бы я был религиозен, я бы сказал, что это как раз то самое наказание, самое жестокое из возможных, которое Бог назначил людям, изгнав Адама и Еву из рая.
Мы смертны, и мы это понимаем. Понимаем, что умрём. Понимаем, когда умираем, если, конечно, это не внезапная смерть. При этом мы существа социальные: даже интровертам необходимо общение, необходим кто-то близкий. Но и с этим у нас проблемы.
Социум построен так, и с каждым годом всё отчётливее, что люди хоть и контактируют друг с другом, и виртуально этот контакт растёт, ведь для этого есть все инструменты: телефоны, видеосвязь, социальные сети — но по большей части это контакт поверхностный. Тогда как близкого, живого общения минимум. Вокруг всё больше людей, но это люди-тени, чужие люди. Жизнь ускоряется, стресса всё больше, структуры и давления всё больше, и всё это при иллюзии свободы. Впрочем, это уже отдельная тема.
Люди осознают свою смертность и при этом несвободны. Люди осознают смерть других, особенно близких. Потери оставляют шрамы и оттенки горя до конца жизни, и это усиливает изначальный, глубинный страх — страх смерти и страх одиночества. Страх умереть в одиночестве, что чаще всего и случается.
Человек может лежать в больнице и умирать долго, иногда мучительно. Вспоминать. Горевать. Иногда, возможно, чувствовать тепло от некоторых воспоминаний, которое тут же смешивается с ядом осознания: это ушло и больше никогда не вернётся. И человек в этот момент один. Да, его навещают родственники, возможно друзья, но он всё равно один. У всех своя жизнь, рутина, выживание в этом непростом мире.
Конечно, у нас есть механизм защиты. Психика оберегает нас от того, чтобы мы буквально не сошли с ума от осознания конечности. Она выключает это знание, мы просто не думаем об этом. Однако внутри всё равно знаем.
А когда человек умирает, это либо полное истощение, разочарование и боль, пульсирующая мысль "лишь бы это всё кончилось". Либо страх, обречённость, горе, неверие и одновременно понимание, что всё. Абсолютная чёрная обречённость.
И вот ещё что. В нашем обществе людям даже запрещено умереть по собственному желанию. С приходом например христианства это стало смертным грехом, практически самым тяжким. А общество с течением времени наложило законодательные запреты: эвтаназии практически нигде нет, при суицидах первый импульс — "надо спасти!" И это правильный импульс, не поймите неправильно. Однако спасти от чего? От смерти? Просто от смерти? Но это не решает проблему одиночества, обречённости, паники, непонимания, болезни души. А вот это наше общество никак не решает. Статистика говорит сама за себя.
А смысл жизни — он какой? По существу, мы просто часть животного мира. Наша биологическая задача — экспрессия генов, сохранение вида. На этом всё.
Но мы осознаём себя. Осознаём смерть. Осознаём падения и взлёты. И это приводит к тому, что нам нужно найти смысл, и чем более развит человек, тем острее эта потребность. Уже не просто биологические задачи, как когда-то, а смысл иного порядка, который вырос и перерос в гипердавление информационных сфер современного мира с его постоянным фоновым стрессом.
Психические расстройства растут глобально. Они молодеют, усиливаются. Статистика суицидов, особенно среди мужчин, зашкаливает. И это усугубляется тем, что многотысячелетние традиции человечества — те столпы, которые не давали сознанию уходить в бездну хаоса и метания по информационному полю с его огромным выбором, который по факту является виртуальным, иллюзорным — эти столпы уничтожены или уничтожаются. А вместо них суррогат, к которому наш древний мозг не имеет шанса адаптироваться за какие-то сто лет.
И человек, находясь в этой машине, не знает что делать. Привет алкоголю, наркотикам и суицидам. Смысл как бы есть, и его много — рыночная экономика, тебе тоже привет! Однако реальных путей достижения минимум. И это тоже подтверждается статистикой: сколько людей реально могут жить комфортно, без нужды? Очень мало.
Поэтому смысл размыт как никогда. А общество и структура, создавшие строгую систему обязательных действий, отделившие нас — часть живого мира — от этого самого мира, не дают человеку решать почти ничего. Высасывают силы. Заставляют быть частью общей биологической машины, работающей на благо искусственно созданной структуры.
О клетке и "внутренней свободе"
Можно возразить: есть же внутренняя свобода, то, что Франкл описывал, пройдя через Освенцим. "У человека можно отнять всё, кроме одного — последней свободы выбирать своё отношение к обстоятельствам."
Внутренняя свобода реальна, однако она всё равно ограничена. Можно выбрать стать бездомным, уйти из видимой части структуры, но ты всё равно от неё не уйдёшь, просто станешь нефункциональной, непроизводительной единицей. И всё равно будешь очень ограничен. Ты не уйдёшь в глубокий лес строить хижину, не станешь добывать пропитание рыбалкой или охотой, выращиванием овощей и злаков. Нет, конечно, ты можешь попробовать, но лишь до той поры, пока структура не узнает. Тогда тебя накажут и насильно вернут в ограниченную модальность существования в её пределах.
Поэтому это театр. Люди могут играть роли, но не могут выйти за пределы сцены, если не купят себе билет на выход или не обманут систему. И вот парадокс: чем виртуально свободнее система, чем она совершеннее и теоретически выгоднее, тем менее она свободна на самом деле.
Вот крайне гиперболизированный, но по сути верный пример. Представьте человека в клетке. Его посадили туда. Но он может отжиматься, писать мелом на полу, есть еду, которую дают, думать. И говорить себе: "Да неважно, что я в клетке — я же могу по ней ходить! Могу взять огрызок мела и нарисовать лес, женщину, горы. Вот он, мой смысл!"
Это самообман. Позитивная психология в самом её отвратительном проявлении. Да, пример абсурдный, но он чётко показывает суть.
Есть такое понятие — депрессивный реализм. Исследования показывают, что люди в депрессии часто более точно оценивают реальность, чем "здоровые". Видят вещи как они есть, без розовых очков. Но эта точность не делает жизнь лучше — она делает её почти невозможной.
И вот в чём суть: психические расстройства убивают иллюзию. Иллюзию выбора, динамики, будущего. Убивают надежду, которая может сбыться, а может и нет. А человеку нужна хотя бы иллюзия, чтобы жить.
Надежда вообще штука странная и мучительная. Она может существовать без веры. Можно надеяться, что всё ещё может быть хорошо, и при этом не верить, что это действительно возможно. Надежда без веры и без направления — это как хотеть есть, но не верить, что еда существует, и не знать, где кухня.
И всё же она держит. Эта маленькая, иррациональная, порой ненавистная надежда. Которая зачастую является последней нитью между человеком и забвением .
Человеку нужно будущее. Хотя бы абстрактное, хотя бы иллюзорное, но такое, в которое можно поверить. А надежда — это ещё не будущее. Это просто "я надеюсь на удачу, на чудо, на то, что что-то пойдёт лучше... но как? Понятия не имею."
Надежда говорит: "Ну, всё ещё может быть хорошо." И она, как любая надежда в принципе, безосновательна. Но сдача — это смерть, как абстрактно, так и буквально. А за этим стоит подсознательный страх, самый, наверное, мощный у людей.
Так и протекает жизнь. Надежда без веры с одной стороны, страх без выхода с другой. Две стороны одного целого.
И в этом практически нет просвета, практически нет путей, если ты не входишь в условные пятнадцать процентов с полной экономической свободой. В те, кто может, всё равно участвуя в правилах структуры, построить себе свою маленькую ячейку.
Но вопрос остаётся. И он, кажется, настоящий — потому что его задают миллионы, даже если не произносят его вслух.
Сложно сказать, возможно это и есть единственный настоящий бунт против абсурда.
