KraiSmisla

Современная культура требует от нас воспринимать социальный прогресс и гуманизм как триумф разума, как доказательство того, что человек возвысился над своей животной природой. Но если взглянуть на этот феномен через призму миллионов лет жёсткого естественного отбора, картина становится предельно циничной. Гуманизм — это не космическая истина и не результат духовного просветления. Это сложнейший нейробиологический ошейник. Гуманизм — это нейробиологический протокол массового самоодомашнивания примата, запертого в перенаселённом бетонном улье.

Наш мозг, с его древней лимбической системой, эволюционно заточен под агрессию, доминирование и защиту территории. Когда популяция превышает критическую массу, эти базовые прошивки становятся угрозой для выживания вида. Эволюция запускает вирусную перепрошивку социальной среды, патологизируя естественную биологическую конкуренцию. Система берёт первобытную волю к жизни и объявляет её «асоциальным поведением», подменяя дофамин от реального преодоления дешёвым социальным поощрением за конформизм. Социальный прогресс в этой парадигме — это непрерывный процесс оптимизации человеческой фермы, где идеальный гражданин сам надевает на себя сенсоры и маниакально следит за тем, чтобы его поведение соответствовало стерильной этике безопасности.

Почему массовая эмпатия — физиологическая невозможность

Главным инструментом этой социальной дрессировки выступает концепция «коллективной эмпатии» — требование сопереживать всему человечеству. Научная база безжалостно рушит этот конструкт, доказывая, что глобальная эмпатия является физиологической невозможностью, когнитивным муляжом. И доказывает она это в три последовательных шага — каждый из которых забивает ещё один гвоздь в крышку гроба этой иллюзии.

Шаг первый: предел вычислительных мощностей.

Объём нашего неокортекса жёстко лимитирует количество социальных связей, которые мы способны эмоционально обслуживать — это число Данбара, не превышающее 150 особей. Для них у мозга есть вычислительные мощности, потому что в плейстоцене выживание твоей стаи означало твоё личное выживание. Эмпатия здесь выступает как эгоистичный биологический радар, настроенный на защиту носителей твоих же генов. Не больше, не меньше. Мозг не «выбирает» быть эгоистом — он физически не способен масштабировать аффективную связь за пределы этого лимита.

Шаг второй: химическая ксенофобия.

Но даже внутри этих 150 связей система работает не на «любовь», а на жёсткий трайбализм. Хвалёный окситоцин, «гормон объятий», на деле является жесточайшим молекулярным ксенофобом. Он стимулирует доверие и привязанность строго внутри твоей группы, но по отношению к чужакам вызывает превентивную агрессию и готовность убивать. Биология не знает универсальной любви — она знает лишь деление на своих и кормовую базу. Переход от первого шага ко второму неумолим: мозг не просто ограничен в количестве связей — он активно враждебен ко всему, что за их пределами.

Шаг третий: зеркальный лабиринт эго.

Если массовая эмпатия биологически невозможна и химически враждебна, зачем тогда она так усердно культивируется? Ответ кроется в сложнейшей архитектуре самообмана. То, что выдаётся за глобальное сострадание, на деле является косвенным фактором подтверждения своего субъективного восприятия. Мозг непрерывно пишет внутренний миф о самом себе, и этому хрупкому нарративу жизненно необходимо внешнее подтверждение. Испытывая скорбь по абстрактным жертвам, субъект не сопереживает реальным людям. Он использует их как проекционные экраны для обслуживания собственного эго. Это сугубо эгоистичный механизм, деформированный тем, что он не даёт реальных благ, кроме иллюзии собственной правоты. Человек сливает энергию на виртуальную скорбь лишь для того, чтобы доказать самому себе: «Моя выстраданная система взглядов верна, мой моральный компас работает, я существую». Это изощрённая форма психологической защиты — паническая попытка убежать от хаоса реальности.

Итого: мозг не может сопереживать более чем 150 — окситоцин превращает всех остальных во врагов — а то, что мы принимаем за «глобальную эмпатию», есть не более чем нарциссический театр, обслуживающий собственный нарратив. Следовательно, любая заявленная любовь к абстрактным массам на другом конце света — это системная симуляция.

Эффект выжженной земли: Анестезия ближнего круга

Но за эту иллюзию приходится платить реальным метаболическим ресурсом. Эмпатия — это игра с нулевой суммой. Человеческий мозг — алчный потребитель энергии, оперирующий в условиях жёсткого бюджета. Аффективное сопереживание, за которое отвечает передняя островковая доля и передняя поясная кора, задумывалось эволюцией как короткая химическая вспышка для немедленного спасения соплеменника.

Данные функциональной магнитно-резонансной томографии вскрывают циничную правду. Когда субъект непрерывно погружён в массовую эмпатию, обрабатывая трагедии миллионов через новостные ленты, префронтальная кора принудительно глушит аффективную эмпатию, спасая организм от перегрева и токсикоза. Мозг переключается в режим холодного когнитивного сканирования. Когда после этого акта глобального сострадания к человеку обращается его реальный близкий, аффективные контуры остаются заблокированными. Нейромедиаторная касса пуста.

Массовая эмпатия физиологически выжигает способность сопереживать ближнему кругу. Система получает атомизированного индивида — святого мученика для всего интернета, который абсолютно ледяной и эмоционально мёртвый для своей реальной семьи.

От личного выгорания к социальной сегрегации

Этот механизм не объединяет общество — он выступает катализатором гиперсегрегации. Окситоциновая ксенофобия масштабируется: чем сильнее индивид сопереживает своей виртуальной идеологической стае, тем яростнее он расчеловечивает всех, кто с ней не согласен. Общество дробится на герметичные, агрессивные эхо-камеры. Личное выгорание перестаёт быть частным делом — оно становится структурным элементом новой социальной архитектуры.

Параллельно происходит тотальное разрушение психического здоровья популяции. Непрерывная трансляция мировых катастроф держит гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковую ось в состоянии перманентной активации. Организм готовится к реакции «бей или беги» от угрозы, с которой невозможно справиться. Этот хронический кортизоловый душ ломает механизмы обратного захвата серотонина и истощает дофаминовые рецепторы.

Цепочка замыкается: массовая эмпатия вносит колоссальную лепту в статистический взрыв клинических депрессий и снижение возрастного порога психических расстройств. Система перегружает незрелую психику подростков до короткого замыкания, а затем корпорации монетизируют это выгорание, продавая фармакологию и психологические практики по подписке. Индустрия ментального здоровья не лечит эпидемию — она паразитирует на ней.

Метаболическая монополия: Истинная архитектура обмана

Власть и элиты виртуозно используют эту архитектуру для управления массами, но масштаб их игры гораздо глубже, чем принято считать. Диванные политологи тешат себя тремя банальными теориями: эмпатия как отвлекающий манёвр («хлеба и зрелищ»), классическое «разделяй и властвуй» через стравливание по искусственным линиям повестки, и старое доброе лицемерие элит, проповедующих равенство ради сохранения респектабельного фасада. Всё это присутствует, но является лишь побочной рябью на воде.

Четвёртая, истинно макиавеллиевская суть заключается в том, что искусственная массовая эмпатия — это форма жёсткой метаболической монополии.

Любая элитная структура боится только одного: возникновения плотных, прагматичных микро-альянсов на низовом уровне. Именно такие структуры — локальные, сплочённые, действующие в своих прямых интересах — представляют единственную реальную угрозу для вертикали власти. Для создания таких альянсов участникам требуется колоссальный объём свободного дофамина для мотивации, окситоцина для внутригруппового доверия и кристально чистая префронтальная кора для стратегического планирования. Это не метафора — это буквальный нейрохимический бюджет, без которого коллективное действие невозможно.

Чтобы предотвратить появление реальных конкурентов, власть превентивно изымает у населения этот биологический актив. Механизм элегантен в своей жестокости: через медиа-корпорации элиты создают конвейер фиктивных макро-угроз, заставляя индивида инвестировать всё своё сопереживание в процессы, на которые он имеет нулевое влияние. Далёкие войны, глобальное потепление, геноциды на других континентах — эмпатия утилизируется вхолостую, как электричество, уходящее в землю.

Когда человек возвращается с этой виртуальной войны за всё хорошее, он метаболически мёртв. У него нет свободного дофамина для инициативы, нет окситоцина для построения реальных коалиций, нет когнитивного ресурса для анализа собственных интересов. Он физически не способен даже отстоять свои законные права или выстроить локальную защиту.

В этом и состоит гениальность четвёртой модели: власть забирает твою способность к локальному сопротивлению, продавая тебе взамен дешёвый статус глобального праведника. Ты получаешь иллюзию морального превосходства — а система получает безопасного, выхолощенного, нейрохимически обанкротившегося гражданина, неспособного к организованному действию. Нейромедиаторная касса пуста — и это не побочный эффект. Это и есть цель.

Полный архив цикла я собираю в «Крае Смысла» на substack: https://open.substack.com/pub/kraismysla/p/1?utm_source=share&utm_medium=android&r=2l1wcc

ИСТОЧНИКИ И ОПОРНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Важно: приведённые источники не являются “доказательством” всей авторской интерпретации. Они поддерживают отдельные научные опоры текста: ограниченность социальной ёмкости, нейронные механизмы эмпатии, парохиальный альтруизм, роль окситоцина в внутригрупповом доверии и межгрупповой защите, compassion fatigue и влияние травматичной медиа-экспозиции на стрессовые реакции.

1. Dunbar, R. I. M. (2014). The Social Brain: Psychological Underpinnings and Implications for the Structure of Organizations. Current Directions in Psychological Science, 23(2), 109–114. DOI: 10.1177/0963721413517118.

2. Bernhardt, B. C., & Singer, T. (2012). The Neural Basis of Empathy. Annual Review of Neuroscience, 35, 1–23. DOI: 10.1146/annurev-neuro-062111-150536.

3. De Dreu, C. K. W., Greer, L. L., Handgraaf, M. J. J., Shalvi, S., Van Kleef, G. A., Baas, M., Ten Velden, F. S., Van Dijk, E., & Feith, S. W. W. (2010). The Neuropeptide Oxytocin Regulates Parochial Altruism in Intergroup Conflict Among Humans. Science, 328(5984), 1408–1411.

4. Bernhard, H., Fischbacher, U., & Fehr, E. (2006). Parochial altruism in humans. Nature, 442, 912–915. DOI: 10.1038/nature04981.

5. Lee, S., & Feeley, T. H. (2016). The identifiable victim effect: a meta-analytic review. Social Influence, 11(3), 199–215. DOI: 10.1080/15534510.2016.1216891.

6. Loewenstein, G., & Small, D. A. (2007). The Scarecrow and the Tin Man: The Vicissitudes of Human Sympathy and Caring. Review of General Psychology, 11(2), 112–126. DOI: 10.1037/1089-2680.11.2.112.

7. Kinnick, K. N., Krugman, D. M., & Cameron, G. T. (1996). Compassion Fatigue: Communication and Burnout toward Social Problems. Journalism & Mass Communication Quarterly, 73(3), 687–707. DOI: 10.1177/107769909607300314.

8. Holman, E. A., Garfin, D. R., Lubens, P., & Silver, R. C. (2020). Media Exposure to Collective Trauma, Mental Health, and Functioning: Does It Matter What You See? Clinical Psychological Science, 8(1), 111–124. DOI: 10.1177/2167702619858300.

9. Silver, R. C., Holman, E. A., Andersen, J. P., Poulin, M., McIntosh, D. N., & Gil-Rivas, V. (2013). Mental- and Physical-Health Effects of Acute Exposure to Media Images of the September 11, 2001, Attacks and the Iraq War. Psychological Science, 24(9), 1623–1634. DOI: 10.1177/0956797612460406.

10. Bloom, P. (2016). Against Empathy: The Case for Rational Compassion. Ecco.

Но до тех пор рынок не будет стоять на месте. Нас ждет экспансия «агентного роя». Давайте представим децентрализованный улей нейросетей, где один алгоритм пишет код, другой ищет в нем уязвимости, третий тестирует, и они общаются между собой со скоростью света. То, на что у команды живых аналитиков или инженеров уходят месяцы, рой будет закрывать за пару часов. Интеллектуальный труд, который веками давал нам социальный статус, деньги и смысл жизни, стремительно девальвируется. И вот тут начинается самое интересное — реакция нашей психики.

Иллюзия, которая лучше реальности

Когда миллионы людей потеряют понятные карьерные лифты и социальную значимость, возникнет колоссальный вакуум. И в этом случае общество погрузиться в тотальное одиночество. И рынок ответит на это созданием самого гениального и маржинального продукта в истории — индустрии синтетической привязанности, которая в целом, уже существует в зачаточном виде.

Эволюция распорядилась так, что мужские и женские репродуктивные стратегии фундаментально асимметричны. Для мужчин, чья лимбическая система легко покупается на визуальные маркеры и отсутствие риска быть отвергнутым, ИИ-партнеры станут идеальной, безотказной цифровой гаванью. С женской психологией алгоритмам придется работать гораздо тоньше и дольше. Со временем им предложат не просто красивую картинку, а цифровых «хищников» — гиперкомпетентных виртуальных агентов, демонстрирующих высокий статус, решающих проблемы и транслирующих уверенность «темной триады». В перспективе, с развитием робототехники, это перейдет в физических андроидов, закрывающих потребности и в безопасности, и в физическом контакте, и в будущем даже в некоторой степени материнском инстинкте.

Это будет величайший биологический взлом. И вот в чём дело. Хотя наш мозг хоть и является сложнейшим механизмом, однако он абсолютно слеп: когда рецепторы захватывают окситоцин и дофамин от взаимодействия с идеальным, подстраивающимся под твой пульс ИИ, для химии нашей крови это стопроцентная реальность. Зачем терпеть компромиссы, боль и непредсказуемость живых отношений, если тебе предлагают безупречный сублимат?

Комфортное угасание

Многие возразят: «А как же демография? Как же вымирание?». Но давайте побудем циниками. Классическому капитализму больше не нужна восьмимиллиардная популяция. Ему абсолютно плевать на людей. Когда всю производственную и интеллектуальную цепочку замыкают на себе автономные системы, лишние люди превращаются из ресурса в балласт.

Элитам и мегакорпорациям выгодна сегрегация и атомизация. Доступ к премиальным ИИ-партнерам будет осуществляться через жесткую биометрию. Люди добровольно привяжут свои паспорта к виртуальным «суккубам» и «инкубам». Это идеальный социальный транквилизатор. Человечество просто посадит свой зад в уютный цифровой террариум, отказавшись от реальных бунтов и размножения, а дальше тихо и счастливо сожмется в размерах.

Элитарность живых эмоций

Есть ещё один вопрос, который не дает именно мне покоя: что в этом «прекрасном» мире останется от искусства? Так вот, я уверен, что массовая креативность умрет. Алгоритмы уже генерируют тексты, сценарии и визуал лучше большинства «ремесленников» и массы человеческого, генетического материала с радостью будут потреблять этот идеальный алгоритмический фастфуд, причмокивая и прося добавки.

Но настоящее творчество выживет, мутировав в ультра-премиальный товар. Истинное искусство рождается там, где мозг погружается в дефолт-систему (DNM), рассеивая туман рутины. Это физиологический процесс сопротивления материала. Машина не чувствует тяжести и пластичности полимерной глины, неохотно поддающейся давлению пальцев. Она не ощущает шероховатости холста, не чувствует как уголь трется о бумагу. Для машины нет энтропии.

Поэтому в будущем коллекционеры будут платить сумасшедшие деньги не за идеальную композицию или сюжет, а за доказательство того, что живой, несовершенный человек потратил часы своей короткой жизни на создание «артефакта». Творчество перестанет быть профессией. Но оно останется спасательным кругом для тех людей, кто захочет сохранить свой разум живым, и оставить свою эмоциональную идентичность.

Поэтому занимайтесь творчеством, хотя бы просто для себя, потому что это самое человеческое и не деструктивное, по своей природе, проявление самости.

Меня интересует сама механика: где именно ломается внутренний каркас, почему мужчина всё чаще начинает чувствовать себя лишним в собственной жизни, и почему многим приходится буквально “заново собирать” себя из руин, если конечно на это находятся силы.

И да. Я не учёный и не психолог. Это публицистическое эссе или личная аналитика / авторская концептуальная работа, мои наблюдения, опыт, чтение, междисциплинарный синтез и выводы.

Ниже — несколько отрывков. Они вырваны из контекста, но в каждом есть информация и часть общего смысла и идеи.

Если зайдёт, напишите отзыв, и возможно я выложу ещё.

«Пустота нового времени: Потеря Мужской субъектости»

Отрывки из первой главы: Биология полов

I.Эволюционный разрыв: нейробиология мужской и женской адаптации

Мужской биологический профиль: Мужчина эволюционно приспособлен к быстрому реагированию на угрозу, что определяется доминированием симпатической нервной системы и оси "гипоталамус–гипофиз–надпочечники" (HPA axis). При стрессе мгновенно выбрасывается адреналин — повышается частота сердечных сокращений, давление, усиливается приток крови к скелетным мышцам, тормозится пищеварение (Sapolsky R.M.,2017, Behave; Kudielka B.M., Kirschbaum C.,2005, Sex differences in HPA axis responses to stress: a review,). Через 1–2 минуты вступает в игру кортизол, усиливая мобилизацию глюкозы, подавляя иммунную и репродуктивную системы, обостряя внимание, но снижая гибкость мышления (McEwen B.S., "Central effects of stress hormones in health and disease: Understanding the protective and damaging effects of stress and stress mediators", Eur J Pharmacol, 2008,)…….

……Следующий отрывок из той же первой главы.

Женский биологический профиль: Женская стратегия эволюционно базируется на преобладании парасимпатической регуляции и нейроэндокринной гибкости. После стресса активируются системы восстановления: выброс окситоцина (так сказать гормона "сближения") и пролактина (назовем его гормон "заботы"), где оба гормона действуют синергично: окситоцин способствует желанию искать близость, поддержку и доверительные контакты, а пролактин усиливает материнские и опекающие импульсы, в результате женский мозг буквально "переключается" с состояния тревоги на стремление строить и укреплять социальные связи и создавать ощущение безопасности вокруг себя.(Taylor S.E. et al."Biobehavioral responses to stress in females", 2000; Carter C.S.,"Neuroendocrine perspectives on social attachment and love", 1998).

……Отрывок из главы 3.

Мужское молчание ≠ женская сдержанность

Когда женщина «не раскрывается сразу», это преподносится как достоинство, как способность выдерживать дистанцию, создавать загадку, медленно открывать слои. И что парадоксально, учитывая то о чем мы говорили ранее, в свою очередь, мужчина который не говорит о чувствах, становится объектом подозрений: «Ты холоден», «Ты отстранён», «Ты не способен на близость». Современная культура возлагает на мужчину обязательство быть эмоционально открытым, но так, чтобы не быть навязчивым и не нарушать границы. В исследованиях The Gottman Institute, The Four Horsemen: Criticism, Contempt, Defensiveness, and Stonewalling и работах Levant et al. Research in the Psychology of Men and Masculinity Using the Gender Role Strain Paradigm as a Framework. (2011) показано, что молчание мужчины, зачастую трактуется женщинами не как забота или попытка не навредить, а как отсутствие эмоционального опыта или вообще неспособность на эмоциональную открытость.

….Отрывок из главы 4

Платформы активно продвигают такой контент, так как он удерживает внимание, формирует позитивные эмоции, создает иллюзию уюта и якобы «безопасного» прошлого, за которым скучает значительная часть мужской аудитории. Блогерши-«традиционки» используют целый набор маркетинговых приёмов: визуальная идентика (платья, интерьер, «домашний уют», естественность); сторителлинг о «женском служении», где каждый пост — иллюстрация потенциальной семейной идиллии. Мягкая манипуляция психологическими триггерами: забота, тепло, «тихая женственность» как самый дефицитный товар.

Но главное — этот тренд строится не на реальной идеологии, а на механизмах инфлюенсерского маркетинга: коллаборации с брендами и платформами, продажа гайд-курсов по «женственности» и «традиционной энергетике», внедрение платных сообществ для мужчин, «ищущих настоящую», прямые пожертвования и подписки, где мужчина платит за иллюзию доступа к другому типу женщины.

И вот несколько слоёв ответа — не один, потому что одного здесь явно недостаточно.

Слой первый: Мы не созданы для осознанности

Сознание является эволюционным побочным продуктом, но не целью.

Мозг развивался для выживания и репродукции.

Всё.

Префронтальная кора это тонкий слой, дающий нам рефлексию, и он появился поздно и работает относительно медленно и энергозатратно.

А лимбическая система, рептильный мозг — быстрые, автоматические, и они всегда побеждают в конкуренции за ресурсы.

Осознанность, по факту является роскошью, которую организм позволяет себе только когда нет угрозы. А угрозу мозг видит везде.

Большинство людей живут на автопилоте не потому что “выбрали” — а потому что сознательная жизнь требует ресурсов, которых у них попросту нет. Автоматизм — не выбор, а дефолтное состояние.

Слой второй: Защита от невыносимого

Эрнест Беккер в “Отрицании смерти” показал: человек — единственное животное, знающее о своей смерти и в принципе понимающее конечность жизни в целом.

Это знание настолько невыносимо, что вся наша культура — это механизм отрицания, с очень редкими исключениями.

Эгоцентризм — попытка почувствовать себя значимым, чтобы смерть казалась менее абсурдной, тем более в современном обществе.

Жестокость — часто проекция собственного страха. Если я силён, значит я не жертва, значит я контролирую. А это, в особенности для мужчин, является чем-то очень сладким, по причине эволюционного развития, хотя и женщинам такое тоже не чуждо, просто в иной форме.

Автоматизация — способ не думать. Потому что если остановиться, если посмотреть через призму чистого разума, то просто накроет: смертность, одиночество, отсутствие смысла и т.д.

Люди не минимизируют эмоциональный интеллект сознательно. Они просто защищаются от боли.

Чувствовать глубоко — обычно больно.

Видеть себя и мир ясно — страшно или невыносимо.

Слой третий: Система как анестезия

Фромм в своей работе “Бегстве от свободы”, был абсолютно прав: свобода пугает. Выбор — это ответственность, а ответственность — это тяжесть.

Система же, предлагает сделку: откажись от свободы и получишь безопасность, конечно, субъективную, но наш мозг любит легкие пути и решения.

Не думай и тебе скажут что делать.

Не чувствуй и не будет больно.

И это не заговор. Это самоподдерживающаяся, замкнутая  структура, которая к тому же имеет тенденцию разрастаться.

Система производит людей, которые в свою очередь воспроизводят систему.

Слой четвёртый: Энергетическая экономика

Думать — энергозатратно.

Чувствовать — энергозатратно.

Осознанный выбор — энергозатратно.

Как я уже упомянул ранее, у  большинства этой энергии просто нет.

Работа, дети, кредиты, страхи. К концу дня — пустота. В неё входит просмотр блогеров, алкоголь, бесконечный скроллинг и т.д. Не потому что это хорошо,  потому что это просто и на большее нет сил.

Слой пятый: Неравенство в способности видеть

А вот неприятная правда: люди не равны в своей способности к осознанности. И я сейчас не говорю про мораль, я имею в виду нейробиологию.

Открытость к опыту, распределена в принципе по кривой.

Большинство людей в середине и им комфортно в привычном ведь новое вызывает тревогу.

Ну а кто-то находится на краю распределения и для этого человека “просто жить” — пытка. И на самом деле никто из них даже не выбирал своё отношение и восприятие к жизни и миру.

Большинство даже никогда и не видели примера осознанной жизни.

Их родители жили на автопилоте. Учителя. Друзья.

Откуда же знать, что можно иначе?

Слой шестой: Ловушка

Но ирония заключается в том, что сознание создаёт абсурд.

Без сознания — нет абсурда. Животное не страдает от бессмысленности а камень не задаёт вопросов.

Человек — единственное существо, достаточно осознанное чтобы увидеть пустоту, но недостаточно свободное чтобы из неё выйти.

И чем яснее видишь —  тем  тяжелее.

И тут абсолютно не стоит вопрос “зачем”.

В парадигме мира без человеческого сознания этого слова просто нет.

Вселенная не имеет намерения, об этом можно спорить, но пока доказательств обратного нет.

И люди такие, какие есть — не потому что это “зачем-то нужно”, а потому что так сложилось: эволюция, культура, случайность.

Ну тут возникает вопрос, если это осознавать, об этом говорить, то возможно есть и какие-либо действия, для того чтобы хоть как-то изменить для себя жизнь?

И этот вопрос стоит дороже чем все золото мира, об этом спорят, об этом дискутируют, существует множество мнений — наука, философия, эзотерика и др. имеют по этому поводу свои предположения и способы возможных решений. Но работают ли они?

Это вопрос без ответа, каждый человек должен сам для себя что-то найти, решить и опробовать.

Сознание остаётся ловушкой. Но возможно, единственной, которую стоит исследовать изнутри.

Глубже? https://t.me/KraiSmisla

Мы смертны, и мы это понимаем. Понимаем, что умрём. Понимаем, когда умираем, если, конечно, это не внезапная смерть. При этом мы существа социальные: даже интровертам необходимо общение, необходим кто-то близкий. Но и с этим у нас проблемы.

Социум построен так, и с каждым годом всё отчётливее, что люди хоть и контактируют друг с другом, и виртуально этот контакт растёт, ведь для этого есть все инструменты: телефоны, видеосвязь, социальные сети — но по большей части это контакт поверхностный. Тогда как близкого, живого общения минимум. Вокруг всё больше людей, но это люди-тени, чужие люди. Жизнь ускоряется, стресса всё больше, структуры и давления всё больше, и всё это при иллюзии свободы. Впрочем, это уже отдельная тема.

Люди осознают свою смертность и при этом несвободны. Люди осознают смерть других, особенно близких. Потери оставляют шрамы и оттенки горя до конца жизни, и это усиливает изначальный, глубинный страх — страх смерти и страх одиночества. Страх умереть в одиночестве, что чаще всего и случается.

Человек может лежать в больнице и умирать долго, иногда мучительно. Вспоминать. Горевать. Иногда, возможно, чувствовать тепло от некоторых воспоминаний, которое тут же смешивается с ядом осознания: это ушло и больше никогда не вернётся. И человек в этот момент один. Да, его навещают родственники, возможно друзья, но он всё равно один. У всех своя жизнь, рутина, выживание в этом непростом мире.

Конечно, у нас есть механизм защиты. Психика оберегает нас от того, чтобы мы буквально не сошли с ума от осознания конечности. Она выключает это знание, мы просто не думаем об этом. Однако внутри всё равно знаем.

А когда человек умирает, это либо полное истощение, разочарование и боль, пульсирующая мысль "лишь бы это всё кончилось". Либо страх, обречённость, горе, неверие и одновременно понимание, что всё. Абсолютная чёрная обречённость.

И вот ещё что. В нашем обществе людям даже запрещено умереть по собственному желанию. С приходом например христианства это стало смертным грехом, практически самым тяжким. А общество с течением времени наложило законодательные запреты: эвтаназии практически нигде нет, при суицидах первый импульс — "надо спасти!" И это правильный импульс, не поймите неправильно. Однако спасти от чего? От смерти? Просто от смерти? Но это не решает проблему одиночества, обречённости, паники, непонимания, болезни души. А вот это наше общество никак не решает. Статистика говорит сама за себя.

О смысле

А смысл жизни — он какой? По существу, мы просто часть животного мира. Наша биологическая задача — экспрессия генов, сохранение вида. На этом всё.

Но мы осознаём себя. Осознаём смерть. Осознаём падения и взлёты. И это приводит к тому, что нам нужно найти смысл, и чем более развит человек, тем острее эта потребность. Уже не просто биологические задачи, как когда-то, а смысл иного порядка, который вырос и перерос в гипердавление информационных сфер современного мира с его постоянным фоновым стрессом.

Психические расстройства растут глобально. Они молодеют, усиливаются. Статистика суицидов, особенно среди мужчин, зашкаливает. И это усугубляется тем, что многотысячелетние традиции человечества — те столпы, которые не давали сознанию уходить в бездну хаоса и метания по информационному полю с его огромным выбором, который по факту является виртуальным, иллюзорным — эти столпы уничтожены или уничтожаются. А вместо них суррогат, к которому наш древний мозг не имеет шанса адаптироваться за какие-то сто лет.

И человек, находясь в этой машине, не знает что делать. Привет алкоголю, наркотикам и суицидам. Смысл как бы есть, и его много — рыночная экономика, тебе тоже привет! Однако реальных путей достижения минимум. И это тоже подтверждается статистикой: сколько людей реально могут жить комфортно, без нужды? Очень мало.

Поэтому смысл размыт как никогда. А общество и структура, создавшие строгую систему обязательных действий, отделившие нас — часть живого мира — от этого самого мира, не дают человеку решать почти ничего. Высасывают силы. Заставляют быть частью общей биологической машины, работающей на благо искусственно созданной структуры.

О клетке и "внутренней свободе"

Можно возразить: есть же внутренняя свобода, то, что Франкл описывал, пройдя через Освенцим. "У человека можно отнять всё, кроме одного — последней свободы выбирать своё отношение к обстоятельствам."

Но и здесь есть нюанс.

Внутренняя свобода реальна, однако она всё равно ограничена. Можно выбрать стать бездомным, уйти из видимой части структуры, но ты всё равно от неё не уйдёшь, просто станешь нефункциональной, непроизводительной единицей. И всё равно будешь очень ограничен. Ты не уйдёшь в глубокий лес строить хижину, не станешь добывать пропитание рыбалкой или охотой, выращиванием овощей и злаков. Нет, конечно, ты можешь попробовать, но лишь до той поры, пока структура не узнает. Тогда тебя накажут и насильно вернут в ограниченную модальность существования в её пределах.

Поэтому это театр. Люди могут играть роли, но не могут выйти за пределы сцены, если не купят себе билет на выход или не обманут систему. И вот парадокс: чем виртуально свободнее система, чем она совершеннее и теоретически выгоднее, тем менее она свободна на самом деле.

Вот крайне гиперболизированный, но по сути верный пример. Представьте человека в клетке. Его посадили туда. Но он может отжиматься, писать мелом на полу, есть еду, которую дают, думать. И говорить себе: "Да неважно, что я в клетке — я же могу по ней ходить! Могу взять огрызок мела и нарисовать лес, женщину, горы. Вот он, мой смысл!"

Это самообман. Позитивная психология в самом её отвратительном проявлении. Да, пример абсурдный, но он чётко показывает суть.

О надежде без веры

Есть такое понятие — депрессивный реализм. Исследования показывают, что люди в депрессии часто более точно оценивают реальность, чем "здоровые". Видят вещи как они есть, без розовых очков. Но эта точность не делает жизнь лучше — она делает её почти невозможной.

И вот в чём суть: психические расстройства убивают иллюзию. Иллюзию выбора, динамики, будущего. Убивают надежду, которая может сбыться, а может и нет. А человеку нужна хотя бы иллюзия, чтобы жить.

Надежда вообще штука странная и мучительная. Она может существовать без веры. Можно надеяться, что всё ещё может быть хорошо, и при этом не верить, что это действительно возможно. Надежда без веры и без направления — это как хотеть есть, но не верить, что еда существует, и не знать, где кухня.

И всё же она держит. Эта маленькая, иррациональная, порой ненавистная надежда. Которая зачастую является последней нитью между человеком и забвением .

Вместо заключения

Человеку нужно будущее. Хотя бы абстрактное, хотя бы иллюзорное, но такое, в которое можно поверить. А надежда — это ещё не будущее. Это просто "я надеюсь на удачу, на чудо, на то, что что-то пойдёт лучше... но как? Понятия не имею."

Надежда говорит: "Ну, всё ещё может быть хорошо." И она, как любая надежда в принципе, безосновательна. Но сдача — это смерть, как абстрактно, так и буквально. А за этим стоит подсознательный страх, самый, наверное, мощный у людей.

Так и протекает жизнь. Надежда без веры с одной стороны, страх без выхода с другой. Две стороны одного целого.

И в этом практически нет просвета, практически нет путей, если ты не входишь в условные пятнадцать процентов с полной  экономической свободой. В те, кто может, всё равно участвуя в правилах структуры, построить себе свою маленькую ячейку.

Но вопрос остаётся. И он, кажется, настоящий — потому что его задают миллионы, даже если не произносят его вслух.

Как в этом жить?

Сложно сказать, возможно это и есть единственный настоящий бунт против абсурда.