Мы смертны, и мы это понимаем. Понимаем, что умрём. Понимаем, когда умираем, если, конечно, это не внезапная смерть. При этом мы существа социальные: даже интровертам необходимо общение, необходим кто-то близкий. Но и с этим у нас проблемы.

Социум построен так, и с каждым годом всё отчётливее, что люди хоть и контактируют друг с другом, и виртуально этот контакт растёт, ведь для этого есть все инструменты: телефоны, видеосвязь, социальные сети — но по большей части это контакт поверхностный. Тогда как близкого, живого общения минимум. Вокруг всё больше людей, но это люди-тени, чужие люди. Жизнь ускоряется, стресса всё больше, структуры и давления всё больше, и всё это при иллюзии свободы. Впрочем, это уже отдельная тема.

Люди осознают свою смертность и при этом несвободны. Люди осознают смерть других, особенно близких. Потери оставляют шрамы и оттенки горя до конца жизни, и это усиливает изначальный, глубинный страх — страх смерти и страх одиночества. Страх умереть в одиночестве, что чаще всего и случается.

Человек может лежать в больнице и умирать долго, иногда мучительно. Вспоминать. Горевать. Иногда, возможно, чувствовать тепло от некоторых воспоминаний, которое тут же смешивается с ядом осознания: это ушло и больше никогда не вернётся. И человек в этот момент один. Да, его навещают родственники, возможно друзья, но он всё равно один. У всех своя жизнь, рутина, выживание в этом непростом мире.

Конечно, у нас есть механизм защиты. Психика оберегает нас от того, чтобы мы буквально не сошли с ума от осознания конечности. Она выключает это знание, мы просто не думаем об этом. Однако внутри всё равно знаем.

А когда человек умирает, это либо полное истощение, разочарование и боль, пульсирующая мысль "лишь бы это всё кончилось". Либо страх, обречённость, горе, неверие и одновременно понимание, что всё. Абсолютная чёрная обречённость.

И вот ещё что. В нашем обществе людям даже запрещено умереть по собственному желанию. С приходом например христианства это стало смертным грехом, практически самым тяжким. А общество с течением времени наложило законодательные запреты: эвтаназии практически нигде нет, при суицидах первый импульс — "надо спасти!" И это правильный импульс, не поймите неправильно. Однако спасти от чего? От смерти? Просто от смерти? Но это не решает проблему одиночества, обречённости, паники, непонимания, болезни души. А вот это наше общество никак не решает. Статистика говорит сама за себя.

О смысле

А смысл жизни — он какой? По существу, мы просто часть животного мира. Наша биологическая задача — экспрессия генов, сохранение вида. На этом всё.

Но мы осознаём себя. Осознаём смерть. Осознаём падения и взлёты. И это приводит к тому, что нам нужно найти смысл, и чем более развит человек, тем острее эта потребность. Уже не просто биологические задачи, как когда-то, а смысл иного порядка, который вырос и перерос в гипердавление информационных сфер современного мира с его постоянным фоновым стрессом.

Психические расстройства растут глобально. Они молодеют, усиливаются. Статистика суицидов, особенно среди мужчин, зашкаливает. И это усугубляется тем, что многотысячелетние традиции человечества — те столпы, которые не давали сознанию уходить в бездну хаоса и метания по информационному полю с его огромным выбором, который по факту является виртуальным, иллюзорным — эти столпы уничтожены или уничтожаются. А вместо них суррогат, к которому наш древний мозг не имеет шанса адаптироваться за какие-то сто лет.

И человек, находясь в этой машине, не знает что делать. Привет алкоголю, наркотикам и суицидам. Смысл как бы есть, и его много — рыночная экономика, тебе тоже привет! Однако реальных путей достижения минимум. И это тоже подтверждается статистикой: сколько людей реально могут жить комфортно, без нужды? Очень мало.

Поэтому смысл размыт как никогда. А общество и структура, создавшие строгую систему обязательных действий, отделившие нас — часть живого мира — от этого самого мира, не дают человеку решать почти ничего. Высасывают силы. Заставляют быть частью общей биологической машины, работающей на благо искусственно созданной структуры.

О клетке и "внутренней свободе"

Можно возразить: есть же внутренняя свобода, то, что Франкл описывал, пройдя через Освенцим. "У человека можно отнять всё, кроме одного — последней свободы выбирать своё отношение к обстоятельствам."

Но и здесь есть нюанс.

Внутренняя свобода реальна, однако она всё равно ограничена. Можно выбрать стать бездомным, уйти из видимой части структуры, но ты всё равно от неё не уйдёшь, просто станешь нефункциональной, непроизводительной единицей. И всё равно будешь очень ограничен. Ты не уйдёшь в глубокий лес строить хижину, не станешь добывать пропитание рыбалкой или охотой, выращиванием овощей и злаков. Нет, конечно, ты можешь попробовать, но лишь до той поры, пока структура не узнает. Тогда тебя накажут и насильно вернут в ограниченную модальность существования в её пределах.

Поэтому это театр. Люди могут играть роли, но не могут выйти за пределы сцены, если не купят себе билет на выход или не обманут систему. И вот парадокс: чем виртуально свободнее система, чем она совершеннее и теоретически выгоднее, тем менее она свободна на самом деле.

Вот крайне гиперболизированный, но по сути верный пример. Представьте человека в клетке. Его посадили туда. Но он может отжиматься, писать мелом на полу, есть еду, которую дают, думать. И говорить себе: "Да неважно, что я в клетке — я же могу по ней ходить! Могу взять огрызок мела и нарисовать лес, женщину, горы. Вот он, мой смысл!"

Это самообман. Позитивная психология в самом её отвратительном проявлении. Да, пример абсурдный, но он чётко показывает суть.

О надежде без веры

Есть такое понятие — депрессивный реализм. Исследования показывают, что люди в депрессии часто более точно оценивают реальность, чем "здоровые". Видят вещи как они есть, без розовых очков. Но эта точность не делает жизнь лучше — она делает её почти невозможной.

И вот в чём суть: психические расстройства убивают иллюзию. Иллюзию выбора, динамики, будущего. Убивают надежду, которая может сбыться, а может и нет. А человеку нужна хотя бы иллюзия, чтобы жить.

Надежда вообще штука странная и мучительная. Она может существовать без веры. Можно надеяться, что всё ещё может быть хорошо, и при этом не верить, что это действительно возможно. Надежда без веры и без направления — это как хотеть есть, но не верить, что еда существует, и не знать, где кухня.

И всё же она держит. Эта маленькая, иррациональная, порой ненавистная надежда. Которая зачастую является последней нитью между человеком и забвением .

Вместо заключения

Человеку нужно будущее. Хотя бы абстрактное, хотя бы иллюзорное, но такое, в которое можно поверить. А надежда — это ещё не будущее. Это просто "я надеюсь на удачу, на чудо, на то, что что-то пойдёт лучше... но как? Понятия не имею."

Надежда говорит: "Ну, всё ещё может быть хорошо." И она, как любая надежда в принципе, безосновательна. Но сдача — это смерть, как абстрактно, так и буквально. А за этим стоит подсознательный страх, самый, наверное, мощный у людей.

Так и протекает жизнь. Надежда без веры с одной стороны, страх без выхода с другой. Две стороны одного целого.

И в этом практически нет просвета, практически нет путей, если ты не входишь в условные пятнадцать процентов с полной  экономической свободой. В те, кто может, всё равно участвуя в правилах структуры, построить себе свою маленькую ячейку.

Но вопрос остаётся. И он, кажется, настоящий — потому что его задают миллионы, даже если не произносят его вслух.

Как в этом жить?

Сложно сказать, возможно это и есть единственный настоящий бунт против абсурда.