Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Инна Сергеевна Белова вела старшую группу в детском саду «Колокольчик» — двадцать два ребёнка, от пяти до шести лет. Она знала каждого: кто рисует лучше всех, кто постоянно дерётся, кто боится спать без света. За одиннадцать лет работы Инна Сергеевна научилась не удивляться ничему. Дети — маленькие хаотичные вселенные, от них можно ожидать чего угодно.

Но четырнадцатого января произошло то, чему она не нашла объяснения.

Утро начиналось как обычно. Завтрак, зарядка, свободное рисование. Инна Сергеевна раздала бумагу и карандаши, села за стол заполнять журнал и краем глаза наблюдала за детьми. Обычно в группе стоит ровный гул: споры из-за красного карандаша, хвастовство рисунками, кто-нибудь обязательно плачет. Сегодня было тихо.

Инна Сергеевна подняла голову. Все двадцать два ребёнка рисовали. Молча. Сосредоточенно. Никто не разговаривал, не толкался, не отвлекался. Это само по себе было настолько необычно, что Инна Сергеевна встала и подошла посмотреть.

Лёша Кравцов рисовал что-то высокое и тёмное. Фигуру. Она стояла в комнате, рядом с кроватью. У фигуры были длинные руки — слишком длинные, свисающие почти до пола — и очень большая голова. На голове было много глаз. Не два. Может быть, шесть или семь — Лёша рисовал кружки один за другим, аккуратно, стараясь.

Инна Сергеевна перешла к следующему столу. Маша Тимофеева рисовала то же самое. Высокая фигура. Длинные руки. Много глаз. Рядом с кроватью. Стиль другой — Маша рисовала лучше Лёши — но фигура была той же.

У Инны Сергеевны похолодело в животе.

Она обошла все столы. Все двадцать два ребёнка рисовали одно и то же. Высокая тёмная фигура с длинными руками и множеством глаз. Фигура стояла в комнате. Рядом с кроватью. Детали различались: у кого-то фигура была чёрная, у кого-то серая, у кого-то фиолетовая. У кого-то глаз было пять, у кого-то — десять. Но поза, пропорции, расположение в комнате — всё совпадало.

— Ребята, — сказала Инна Сергеевна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Что вы рисуете?

Никто не ответил. Дети продолжали рисовать.

— Лёша? — она присела рядом с Кравцовым. — Кто это у тебя?

Лёша посмотрел на неё. Глаза у него были совершенно спокойные.

— Это который приходит, — сказал он.

— Кто приходит?

— Он стоит и смотрит. Он говорит, что скоро.

— Скоро что?

Лёша пожал плечами и вернулся к рисунку. Добавил ещё один глаз.

Инна Сергеевна перешла к Маше.

— Маша, а ты кого рисуешь?

— Того, который приходит когда мы спим, — сказала Маша теми же словами, с той же интонацией.

— Он тебе снится?

Маша покачала головой.

— Нет. Он по-настоящему приходит. Стоит у кровати. Я не боюсь. Он сказал, что бояться не надо.

— Как он с тобой разговаривает?

— Не ртом. Вот тут, — Маша постучала себя пальцем по лбу.

Инна Сергеевна обошла ещё несколько детей. Ответы были одинаковыми. Все видели фигуру у кровати. Все слышали голос — не ушами, а внутри головы. Все сказали, что не боятся. И все повторяли одно слово: «скоро».

Инна Сергеевна собрала рисунки. Двадцать два листа. Она разложила их на своём столе и почувствовала, как волосы на руках встают дыбом. Если смотреть на рисунки вместе, фигура на каждом была нарисована с немного другого ракурса. Как будто каждый ребёнок видел её со своего места в комнате. Со своей кровати. Двадцать два ребёнка — двадцать две спальни — двадцать два разных угла обзора. Одна и та же фигура.

Она позвонила родителям. Первой — маме Лёши, Ольге. Рассказала осторожно: дети рисовали странные рисунки, одинаковые, может быть, посмотрели что-то по телевизору?

Ольга молчала долго.

— Инна Сергеевна, — сказала она наконец. — Лёша три ночи подряд просыпается в два часа. Сидит в кровати и смотрит в угол. Я спрашивала — он говорит, что «дядя пришёл». Я думала, это просто... ну, вы знаете, дети.

Инна Сергеевна позвонила ещё четырём родителям. Трое сказали то же самое: ребёнок просыпается ночью, смотрит в угол, не плачет, не боится. Четвёртая мама — Наталья, мама Кости — сказала другое.

— Я сама его видела.

— Что вы видели?

— Я зашла к Косте в три часа, проверить. Он сидел в кровати. И в углу... там было темнее, чем должно быть. Как будто темнота сгустилась и стала формой. Высокой. Я включила свет — ничего. Выключила — снова. Костя сказал: «Мам, не мешай, он разговаривает».

Голос Натальи дрожал.

— Инна Сергеевна, я не суеверная. Я инженер. Но я не знаю, что это.

После обеда Инна Сергеевна уложила детей спать. Тихий час — с часу до трёх. Шторы задёрнуты, в спальне полумрак. Дети заснули быстро. Подозрительно быстро. Через пять минут вся группа спала.

Инна Сергеевна сидела за столом в игровой комнате, отделённой от спальни стеклянной дверью. Она достала лупу и стала разглядывать рисунки ближе. На нескольких она заметила деталь, которую пропустила раньше. Рядом с фигурой, у её ног, были нарисованы маленькие значки. Не каракули. Что-то вроде символов. Одинаковых на всех рисунках. Семь символов. Не буквы. Не цифры. Чего пятилетние дети не могли знать, потому что этого не знал никто.

За стеклянной дверью что-то изменилось. Инна Сергеевна подняла глаза.

Дети сидели в кроватях. Все двадцать два. Они сидели неподвижно, с открытыми глазами, и смотрели в один и тот же угол спальни — дальний левый, у окна.

Угол был тёмным. Темнее, чем должен быть при задёрнутых шторах. Темнота в нём имела объём. И форму.

Инна Сергеевна встала. Стул скрипнул. Ни один ребёнок не повернул головы.

Она сделала шаг к двери. Темнота в углу шевельнулась. Не рассеялась — именно шевельнулась, как живое существо. И Инна Сергеевна на долю секунды увидела то, что рисовали дети. Высокое. С длинными руками. С глазами — не нарисованными кружками, а настоящими, влажными, смотрящими. Их было много. Они смотрели на детей. На каждого одновременно.

Потом — на неё.

И она услышала голос. Не ушами. Внутри головы. Спокойный. Терпеливый. Абсолютно чуждый.

«Не мешай. Почти готово.»

Инна Сергеевна схватилась за ручку двери. Распахнула. Включила свет.

Спальня была залита люминесцентным светом. Дети лежали в кроватях. Все спали. Угол был пустой.

Она стояла на пороге, тяжело дыша. Прошла вдоль кроватей. Дети дышали ровно. Обычный детский сон.

Инна Сергеевна дошла до дальнего угла. На стене, на уровне потолка, она увидела то, чего раньше здесь не было. Семь символов. Те самые, с рисунков. Они были не нарисованы и не нацарапаны. Они были выжжены — аккуратно, тонкими линиями, как лазерной гравировкой. Штукатурка вокруг них была тёплой.

Через неделю она зашла проверить. Символов на стене не было. Штукатурка была гладкой и белой, как новая.

Дети перестали рисовать фигуру. Родители перестали звонить. Всё вернулось в норму.

Но Инна Сергеевна заметила одну вещь. Незначительную. Почти незаметную.

Каждый вечер, ровно в девятнадцать ноль-ноль, все двадцать два ребёнка — где бы они ни были, чем бы ни занимались — замирали на три секунды. Родители этого не видели. Или не хотели видеть. Но Инна Сергеевна видела. Она как-то зашла в магазин и встретила Костю с мамой. Мальчик стоял у витрины с мороженым, и ровно в семь вечера он замер. Глаза остекленели. Три секунды. Потом моргнул и снова стал обычным ребёнком.

Инна Сергеевна знала, что «скоро» ещё не наступило.

Она знала, что символы были не прощанием.

Они были меткой.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/odinakovye-risunki

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Нина переехала в деревню Сосновка после развода. Купила домик на краю — за последним забором начиналось поле, а за полем — лес. Тишина, чистый воздух, никаких соседей ближе пятидесяти метров. Именно то, что ей было нужно.

Первые две недели были прекрасны. Потом, на пятнадцатую ночь, она увидела свет.

Нет, не свет. Свечение. Над полем за домом — тусклое, зеленоватое, как фосфоресценция. Оно держалось минут пять, потом погасло. Нина решила, что это болотный газ, хотя болот поблизости не было.

Утром она вышла в поле. Трава была примята. Не вытоптана — именно примята, ровными полосами, как будто по ней прошёлся каток. Полосы шли параллельно, на расстоянии ровно полтора метра друг от друга. Идеально прямые. Десять полос. Каждая — метров двадцать длиной.

Нина потрогала примятую траву. Она была тёплой. Горячей, даже — хотя ночью было минус пять.

Она рассказала соседке Валентине. Та отмахнулась: «Может, трактор проехал». Никакой трактор не мог оставить десять параллельных полос с интервалом в полтора метра. Нина не стала спорить.

На следующую ночь свечение повторилось. Нина не спала — сидела у окна и смотрела. Зеленоватый свет поднялся над полем медленно, как туман, повисел в воздухе и погас. Ни звука. Ни ветра. Только свет.

Утром она нашла новые борозды. На этот раз они были перпендикулярны первым. Сетка. Десять на десять. Идеальная решётка.

И ещё одна деталь. На пересечении борозд — в каждой точке, где горизонтальная линия встречала вертикальную — стояла маленькая кучка земли. Конус. Высотой сантиметров десять. Ровный, как формочка для песка. Земля в конусах была другого цвета — не чёрная, как поле, а красновато-бурая, как глина с большой глубины. Глубины, до которой не доходит ни один плуг.

Нина принесла один конус домой. Поставила на подоконник в стеклянной банке. К вечеру земля в банке стала горячей. Стекло запотело. Нина открыла банку — из неё поднялся пар. Запах был странный: не земляной, не химический. Что-то металлическое и одновременно сладкое. Запах, которого не бывает.

Ночью она проснулась от того, что в комнате было светло. Банка на подоконнике светилась. Мягким зеленоватым светом. Земля внутри не просто фосфоресцировала — она двигалась. Медленно перетекала, как густая жидкость, формируя фигуры. Спирали. Ветвящиеся структуры. Что-то похожее на нейронную сеть — узлы и связи, связи и узлы.

Нина встала и подошла к окну.

Поле горело.

Не огнём. Светом. Вся сетка борозд светилась зелёным, и каждый конус на пересечении был ярким узлом. Сеть пульсировала. Медленно, ритмично, как дыхание. И с каждой пульсацией сеть росла — новые борозды протягивались от краёв, удлиняя решётку. Поле, которое было двести метров на двести, теперь было прочерчено бороздами до самого леса.

Кошка Нины — рыжая, с оборванным ухом, подобранная ещё в городе — сидела на подоконнике рядом с банкой и смотрела на поле. Она не шипела, не пряталась. Она смотрела с абсолютным, нечеловеческим вниманием. Зрачки расширены до предела. Уши направлены вперёд.

Потом кошка повернула голову и посмотрела на Нину. И Нина поняла — мгновенно, безо всякой логики, как понимают во сне, — что кошка тоже знает. Что животные знали с самого начала. Что собаки в деревне перестали лаять неделю назад не потому, что привыкли. А потому, что их попросили.

Нина спустилась на первый этаж. Открыла заднюю дверь. Вышла на крыльцо.

Свет был везде. Борозды протянулись под её домом — она видела, как пол в кухне едва заметно мерцает сквозь щели в старых досках. Сеть была уже не в поле. Она была под деревней. Под каждым домом. Под каждой дорогой. Она росла не наружу — она росла вниз. Вглубь. Корни из света, уходящие в породу, в мантию, в ядро.

Нина стояла босиком на крыльце, и сквозь доски шло тепло. Живое, мерное тепло. Как от тела спящего животного.

И тогда она поняла, что это не вторжение. Не высадка. Не атака.

Это посев.

Что-то — кто-то — сажало. Не зёрна. Не споры. Что-то, для чего в человеческом языке нет слова, потому что люди никогда с этим не сталкивались. Что-то, что прорастёт. Не завтра. Не через год. Может быть, через тысячу лет. Может быть, через миллион. Но прорастёт.

Нина подняла голову. Высоко в небе, среди обычных звёзд, одна горела ярче остальных. Она не мерцала. Она смотрела.

Земля под деревней Сосновка была засеяна.

Нина вернулась в дом. Закрыла дверь. Легла в кровать. Кошка свернулась у неё в ногах, тёплая и тяжёлая.

Она лежала в темноте и чувствовала, как под полом, под фундаментом, под метрами глины и камня что-то медленно, терпеливо пульсирует. Как сердце. Как зерно, которое набухает перед тем, как расколоть оболочку.

Утром борозды исчезли. Поле было обычным. Конусы из земли — сровнялись. Банка на подоконнике была пустой. Чистой. Без единого следа земли.

Нина выпила кофе. Посмотрела в окно. Поле как поле. Может быть, ей всё приснилось.

Но когда она вышла за водой к колонке, она заметила одну вещь. Маленькую. Незначительную.

Трава на поле была зеленее, чем вчера. Значительно зеленее. В конце февраля, на промёрзшей земле — молодая, яркая, почти тропическая зелень. Она пробивалась из каждой точки, где ещё вчера стояли конусы.

Соседка Валентина тоже это заметила. Она стояла у забора и смотрела на поле с тем выражением, которое бывает у людей, когда они видят что-то невозможное, но не находят слов.

— Нина, — сказала она тихо. — Это что за трава? Откуда?

Нина не ответила. Она смотрела на зелёные точки, рассыпанные по полю с идеальной геометрией, и думала о том, что посев — это терпеливая работа. Что тот, кто сажает, не ждёт урожая завтра. Что настоящий садовник мыслит не сезонами, а эпохами.

Кошка сидела на крыльце и смотрела на поле. Глаза у неё были спокойные.

Что бы ни посеяли — оно уже всходило.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/borozdy-na-pole