Обозначение помогает фиксировать впечатление, и ребенок теперь получает возможность воспроизводить его в памяти с помощью слова. Понятно, что это играет огромную роль в формировании устойчивой индивидуальной картины мира. Известно, что именно с ранним возрастом связаны наши первые сознательные воспоминания, их особая конкретная яркость, аффективная окрашенность, организация на основе чувственных ассоциаций.

При сохранении тесной эмоциональной общности со взрослым ребенком начинают выделяться и фиксироваться, с одной стороны, стереотип собственной аффективной избирательности, собственных привычек и ритуалов, с другой - жизненные стереотипы его близких; одним из средств их дифференциации также является конкретное предметное упорядочивание. Определение принадлежности вещи становится для ребенка аффективно значимым. И раньше вещь, связанная с близким, приобретала для него особое качество, становилась объектом интереса. Теперь малыш внимателен к самому порядку принадлежности и в какой-то момент может начать пунктуально требовать, чтобы вещи использовались только их "хозяевами" или, наоборот, воспринимать его нарушение как сверхуморительную шутку.

Ребенок и сам начинает проявлять себя как собственник. При этом "я" в его речи может еще активно не использоваться, но пометка "мое" уже сейчас становится для него аффективно значимой. Выделяются его личные вещи: одеяло, подушечка, тарелка, ложка, чашка, игрушки, горшок. Часто в это время он вынужден выслушивать от родных шутливые упреки в жадности. При этом малыш искренне расстраивается, но все равно не может отдать свою вещь, поскольку пока слишком "привязан" к ней как к неотъемлемому атрибуту своего жизненного стереотипа, разрушение которого он воспринимает трагически, поскольку переживание своего "Я" в это время обеспечивается именно индивидуальным аффективным стереотипом.

Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000

Я не люблю рыбалку.

Никогда не любила. Сырость, комары, запах тины и мокрой верёвки. Тишина, которая кажется покоем, а на деле просто пустая — ни разговора, ни тепла. Только удочка, поплавок и небо, которое к вечеру становится лиловым и холодным.

Но десять лет я ездила.

Каждое лето. Иногда два раза. Паковала рюкзак в пятницу вечером — термос, дождевик, резиновые сапоги, которые до сих пор пахнут рекой. Вставала в пять утра. Ехала молча, потому что Павел не любил разговаривать в дороге. Сидела на берегу с удочкой и смотрела на воду.

Я думала, что это и есть любовь. Разделить чужое — даже то, что тебе чуждо.

Я думала, он это видит.

Последний раз мы поехали в сентябре. Была база на озере в Тверской области — деревянные домики, общая кухня, мостки. Там я познакомилась с Игорем. Приятель Павла, сказал он. Давно знакомы, с молодости. Игорь был тихим, немногословным. Кивал, улыбался. Его жена осталась дома.

Через месяц, уже в городе, я случайно увидела фотографию.

Не в телефоне мужа — в телефоне подруги, которая была на том же озере с мужем и выложила снимки. На одном из них в кадр попала женщина у чужих мостков. Незнакомая. И рядом — Игорь. Та же база. Тот же сентябрь. Только другая женщина.

Я не сразу поняла. Потом поняла.

Тогда я ещё не знала, что Игорь приезжал не один. Просто пока не знала.

Мы с Павлом женаты шестнадцать лет.

Познакомились на работе. Он — инженер, я — бухгалтер. Сдержанный, немногословный, надёжный — так мне казалось. В первый год он позвал меня на рыбалку. Я поехала, потому что хотела видеть его в его мире, а не только в нашей кухне.

Не понравилось совсем. Но я не сказала.

На следующий год он снова позвал. Я снова поехала. Он был доволен — похлопал по плечу, сказал «молодец, не ноешь». Я восприняла это как похвалу. Странно, да? Взрослая женщина, рада тому, что «не ноет».

Так и повелось. Каждое лето — рыбалка. Иногда с его друзьями, иногда вдвоём. Я научилась насаживать червя, хотя меня воротило. Научилась молчать часами. Научилась не жаловаться на комаров.

Дочь уже смеялась: «Мам, ты прямо заядлая рыбачка». Я смеялась в ответ. Что ещё оставалось.

Павел никогда не звал меня отдельно — в кино, в ресторан, просто погулять. Рыбалка была единственным форматом совместного времени. Я не задавала вопросов. Думала: ну вот оно, его хобби, его способ отдыхать. Буду рядом — значит буду в его жизни.

На базе в сентябре нас было человек восемь. Игорь приехал за день до нас — занял крайний домик, у самой воды. Павел сразу пошёл к нему, я занесла вещи и поставила чайник на общей кухне.

За ужином Игорь рассказывал про местную щуку. Говорил спокойно, с паузами, иногда смотрел в сторону озера, как будто думал о чём-то своём. Жена, пояснил он, не смогла приехать — дела. Я не придала этому значения.

На следующий день с утра все разошлись по берегу.

Я устроилась на мостках с удочкой и книгой — давно поняла, что читать здесь куда честнее, чем притворяться, что слежу за поплавком. Павел был метрах в двадцати. Время от времени переговаривался с Игорем вполголоса. Я не вслушивалась.

К обеду я пошла за хворостом — хотели развести костёр вечером, а сухих веток у домика не осталось. Зашла за деревья, в небольшой перелесок. Там было прохладно и пахло мокрой хвоей.

Голоса я услышала раньше, чем увидела их.

Павел и Игорь стояли у воды, чуть ниже по берегу. Говорили тихо, но в осеннем воздухе звук шёл далеко.

— Слушай, она сама рвалась ехать, — сказал Павел. Я узнала его голос сразу. — Я не просил.

Игорь что-то ответил — я не разобрала.

— Ну вот теперь не откажешься, — продолжил Павел. — Теперь традиция.

Я стояла за деревьями и не двигалась.

— А та, другая? — спросил Игорь.

— В пятницу приеду. Она понимает, как оно.

Я не знала, о ком он говорит. Но что-то внутри — медленно, как будто нехотя — начало складываться.

Хворост я взяла. Вернулась к костровому месту. Развела огонь. Вечером пила чай, кивала, улыбалась.

Павел был доволен. Сказал: хорошая поездка.

Я думала, что, может, ослышалась. Что «та, другая» — это про удочку, про снасть, про что угодно. Люди так делают — находят себе объяснения. Я тоже хотела найти.

Через месяц я увидела фотографию подруги. И всё встало на место.

Женщину звали Светлана. Сорок лет, из Твери. Это я узнала позже — случайно, через общий чат рыболовного клуба, куда Павел добавил меня три года назад, как будто это делало меня причастной.

Она ездила с ним по-настоящему. Любила это. Сидела без книги, молчала сама — не потому что заставляла себя, а потому что ей было хорошо.

Я думала: десять лет. Десять проклятых лет резиновых сапог.

Я дождалась пятницы.

Павел ушёл в семь вечера. Сказал — к Игорю, посмотреть снасти на следующий сезон. Я кивнула. Накрыла на стол. Поела одна.

Потом убрала его тарелку в шкаф. Медленно, аккуратно, как всегда.

В кухне горела лампа над столом — жёлтый абажур, купленный ещё в первую квартиру. Я сто раз хотела поменять на нормальный светильник. Всё руки не доходили.

Где-то за стеной у соседей работал телевизор. Слышался смех — какое-то шоу. Тихий, домашний смех.

Я сидела и смотрела на его чашку. Она стояла на краю стола — с утра не убрал. Синяя, с отколотым ушком. Я три года предлагала выбросить. Он говорил: удобная, рука привыкла.

Рука привыкла.

Я открыла телефон. Нашла тот чат. Пролистала вверх — октябрь, сентябрь, август. Сообщения были редкими, короткими, ни о чём. Но дата последнего сентябрьского — пятница, двадцать третье — совпадала с нашей поездкой на базу.

— Когда приедешь? — написала она.

— В субботу. Как всегда, — ответил он.

Как всегда.

Я закрыла телефон. Положила на стол. Посмотрела на абажур.

Подумала: десять лет назад я поехала на ту первую рыбалку в резиновых сапогах, которые жали. Три часа сидела на холодном берегу. Улыбалась. Хотела быть рядом с ним в его мире.

А он — он просто не просил.

Когда Павел вернулся около одиннадцати, я сидела на той же кухне. Чашку я убрала. Абажур горел.

Он снял куртку, повесил на крючок.

— Спишь ещё? — спросил, не глядя на меня.

— Нет.

— Ну и правильно, — сказал он. — Чай есть?

Я смотрела на него — на его спину, на плечи, на то, как он открывает холодильник. Привычный. Домашний. Чужой.

Я не устроила сцену.

Ни в ту ночь, ни потом. Не плакала, не кричала. Не бросала его чашку об пол, хотя один раз, в три ночи, пока он спал, взяла её с полки и подержала в руках. Потом поставила обратно.

Документы я подала в январе.

Павел сначала не понял. Потом сказал: ты что, серьёзно? Из-за чего вообще? Я не ответила. Не потому что не знала — просто не хотела объяснять. Человек, который десять лет смотрел, как ты надеваешь резиновые сапоги и едешь с ним в пять утра, и при этом говорил приятелю «она сама рвалась, я не просил» — такому человеку не объяснишь.

Он не поймёт. Или поймёт — но это уже ничего не изменит.

Дочь позвонила в феврале. Спрашивала, почему. Я сказала: так лучше для нас обоих. Она помолчала и сказала: «Мам, ты всегда терпела». Да. Терпела.

Сапоги резиновые я выбросила в марте. Просто вынесла к мусорным бакам — без пакета, так, как есть. Стояла минуту, смотрела на них. Ничего особенного не почувствовала.

Наверное, именно это и было ответом.

Сейчас у меня есть пятницы. Просто пятницы — мои. Никуда не надо ехать, ничего не надо притворяться. Я могу сидеть дома с книгой и не чувствовать вины за то, что мне хорошо одной.

Но иногда в сентябре, когда темнеет рано, я вспоминаю то озеро. Лиловое небо над водой. Тишину. И думаю: всё-таки было в этом что-то — не рыбалка, нет. Просто берег. Просто вода. Просто я, которая старалась.

Только он этого не видел.

Она старалась десять лет — или изначально делала ошибку, притворяясь, что любит то, что ненавидит? Что думаете?

Что ещё:

— За вас двоих, — сказала подруга на дне рождения жены. Но смотрела только на неё. Стало тихо

— Жена из нее никакая, — заявила свекровь за воскресным ужином. Муж просто молча кивнул и продолжил есть

— Ты же знала, что я женат, — сказал он. Я молча положила ключи на стол

Не первый раз уже оказываюсь в ситуации, когда соглашаюсь принять чье-то предложение о помощи, а потом сами помогавшие меня этой помощью попрекают при каждом удобном случае. Поэтому вывод: если могу справиться без посторонней помощи – справляюсь сама, чтобы не быть никому обязанной и не прослыть на всю округу лисой.