Алану служили и женщины, под стать мужчинам – в броне, украшенной лоскутами человеческой кожи и копнами волос. Попадались и красотки – невероятно молодые, богини, если отмыть и приодеть. Ясные глаза, ровные носики, пухлые губки. Но они же психованные наверняка, ёбнутые. Сопьются, умрут молодыми, никакого смысла от такой красоты. Это красота ядовитой змеи – ни себе, ни людям. Амазонки верещали и беспрестанно бранились.

Молчуны вяло отвечали, но с бабами, во всяком случае, с чужими они знаться не хотели, а ссориться с Аланом себе дороже. Болтали будто Алан за рекой зарубил важного рекса, а после, предотвращая кровную месть, в течении недели отправил на тот свет трёх братьев, сына и племянника покойного. Родственники закончились, как и желающие отомстить.

Варвары только и говорили, что о подвигах безумцев и переменах. Сколько можно торчать на месте? Ждать пока исцелится последний раненный?

Главные страсти на совете. Вождь чувствовал, что теряет влияние и был максимально сдержан и осторожен. Зато Алан не стеснялся в выражениях:

– Чего жопу отсиживаете? Железо куют, пока горячо!

Тут с Аланом не поспоришь. Проблема в том, что варвар не представлял размеров республики. Что можно ехать или плыть месяц и так и не добраться до границы, и какими бы крохотными не были поселения, носившие легендарные имена, там всё равно народу больше, чем всех варваров на свете. Вождь это знал, как и то, что с республикой придётся договариваться, худой мир лучше доброй войны, есть время кидать камни и время их собирать. Но Алан не понимал этого и не хотел понимать. Ему нравилось скакать на бронированном коне, рубить бегущих и вопить боевые песни на вымершем языке, который он и сам не понимал. Во всяком случае, так казалось Пимену, а как оно на самом деле, никто не знал.

– В тебе говорит молодость, – заметил вислоусый рекс молчунов.

Племенные вожди вновь осторожно заговорили. Волновали их вполне прозаичные темы, вроде сколько лошадей и быков понадобится для перехода на новую стоянку.

Алан небрежно швырнул кошелёк, полный монет и камней. Всё это звякнуло, разорвав завязки и частично просыпалось. От Пимена не ускользнули алчные взгляды рексов. Никто так не любит побрякушек как варвар, дорвавшийся до плодов цивилизации. Это за рекой он мог десятилетиями пить и мыться из одной деревянной кадки. Теперь варвар не представлял жизни без золотой или хотя бы серебряной посуды, неразбавленных южных вин и бархата.

– Всё это может стать нашим, только руку протяни. Я вот протянул.

Алан, посмеиваясь, подбросил позолоченную бляху, срезанную с какого-то важного офицера.

– Мы казну перехватили. А знаете, что забавно? Да то, что это ничто по сравнению с тем богатством, что лежит на юге. Эти слабаки словно сороки обожают собирать побрякушки и тащить в свой дом. Бедняжки, им ведь, наверное, и поспать негде, настолько всё забито сокровищами. Но может мы немного облегчим их участь, а?

Рексы золото любили, глупели на глазах. Теперь они забудут своего вождя и его край с собственными законами. Варвары рассыпятся на тысячи отрядов и пройдут через республику, сея хаос и разрушения, пока их не переловят по одиночке и не перевешают.

К Алану тянулись руки, предлагающие дружбу и союз до гробовой доски. Он пожимал десницы, обнимался и смеялся, периодически бросая взгляды на вождя. Тот молчал.

– Веди нас! – рявкнул вислоусый старик, подняв кубок. Драгоценное вино переливалось через край и стекало на пол, но рекса это ничуть не волновало.

– Добудем столько золота, что и после смерти не будем нуждаться! – заявил другой. – А пленников задушим!

Притащили свежую бочку вина. Знать размахивала клинками, случайно резала друг друга, тут же мирилась, прощая, и снова пила. Веселье передалось и рядовым общинникам. Словно в последний день варвары бесновались снаружи шатра, допивая запасы, только не вина, а местного омерзительного пива, тюри и забродившего мёда.

– Смерть, смерть, смерть! – скандировали удальцы Алана.

Всех удальцов объединяла ненависть к врагу, заменившая смысл жизни, желание видеть плоды своей работы, растущих детей. Из них бы получились идеальные паладины, родись они по другую сторону реки. Алан собрал истинный Орден, копию братства, объединённую культом смерти. Он и впрямь мог стать вторым Георгием, просто родился не там, а ещё его отца, мать, дядек, братьев, сестёр убили, и никто не рассказал ему о другой жизни. Жизни обычного человека, чьи мысли крутятся вокруг выживания.

Вождь выскользнул из шатра, молчал. Его лицо раскраснелось от выпитого и внутреннего жара. Он смотрел на изломанные тени, откидываемые от участников пира.

– И что теперь? – спросил Пимен.

– Меня всегда забавляло, – глухо произнёс вождь. – Как какая-то мелочь, песчинка внезапно меняет ситуацию. Скатившийся по склону камушек провоцирует обвал, недавний дождик переполняет тихий ручей и сносит мост.

– Да-да и ещё тысяча сравнений, – перебил Пимен. Он желал действовать, а не болтать. – Выстрел из пращи убивает великана, а взмах крыльев бабочки может обрушить империю на противоположном конце сферы… Дальше что?

Вождь не обиделся или сделал вид, что не обиделся. Он упорно пялился на мечущие тени, как будто бы в этом был глубокий смысл. В прежние времена водились мошенники с таким же умным видом ищущие ответы в кишках жертвенных птиц, полёте голубей, осадке вина в бокале… Всё это дерьмо, рассчитанное на слабоумных и женщин. На паладинов оно не действует.

– Я не могу сказать «нет», – ответил вождь. – Даже если знаю, что это приведёт к катастрофе. Совет так решил.

– Когда-то и у нас так было. Старые дураки, поднявшиеся на заслугах предков и ничего из себя не представлявшие, вставляли палки в колёса всем более-менее толковым консулам и трибунам. Мы решили этот вопрос куда проще. Сначала в Сенат ввели коня, чтобы показать, что от животного меньше дерьма и больше толку, чем от политика. А потом и вовсе их разогнали.

– И как, помогло?

Пимен вспомнил выродившуюся императорскую семью с дегенератом правителем. Близкий круг подлиз, мошенников, ублюдочных потомков. Впрочем, цезарь хоть и жил как все, но умер истинным братом.

– Ненадолго.

– То-то и оно. И всё же, если с ним… Если что-то случится, я смогу убедить племена последовать за мной.

Если… Что может случиться с Аланом? Здоровый как конь и такой же сильный. Великий воин, победитель. Нет, Алан поднимет варваров и пройдёт через республику, вешая всех встречных, закапывая живьём, разрывая на части. Он отомстит за свой исчезнувший народ, подкупив варваров добычей. Но добыча его не интересует. В конце концов, безумец сточит всех на штурмах городов. И вроде неплохо, хороший варвар – мёртвый варвар, но сколько падёт граждан? Тех, кого Пимен поклялся защищать? Он борец за души, неважно, варваров или граждан.

– Алан силён как бык, – заметил Пимен. Вождь мрачно кивнул.

Проблема в том, что варвары улаживают дела на поединках. Кто сильнее, тот и прав, за того боги. Варвару плевать кого чтить, лишь бы мольбы находили отклик. Даже вождь со своим авторитетом и связями, боится слово поперёк сказать. Алан могуч.

Пимен вернулся в свой шатёр. Внутри пусто, да и кого ждать? Бобыль, одиночка. По просьбе вождя ему по очереди готовили те же женщины, что выходили. Стирали, прибирались, следили, чтобы не завшивел.

– Вернулся? – услышал голос Сирени. Её скуластое лицо показалось Пимену родным и близким. Она немолода и не красавица, но заботилась, пусть и по приказу. Наверное, в этом тоже есть своеобразная честь.

Он хотел сказать, как рад её видеть, поделиться сомнениями, может, обнять и осторожно погладить по спине. Но Пимен слишком много лет провёл в монастыре. Из его рта в адрес женщин с лёгкостью вылетали лишь оскорбления и угрозы, а хвалить он не умел.

– Да, – буркнул Пимен.

Сирень протянула выстиранный и высохший алый плащ. Он принял его в руки с таким торжественным видом, будто это меч от старшего по званию.

– Ну, я пошла…

Останься! Даже если не в настроении, даже если не нравлюсь, просто посиди рядом. Неужели для разговора обязательно раскрывать рты? Сильные души способны общаться не встречаясь, разделённые тысячами лет… Но Сирень всего лишь женщина, а Пимен говорящее оружие. Разве оружие способно любить, веселиться или страдать? Нет, он железо, он сталь! Болтушка ушла.

Пимен разложил поизносившуюся броню. Варвары кое-как залатали пробитые в бою дыры и закрепили расшатанные чешуйки. Походит ещё. Щит чужой, варварский, округлый. Закрылся, вслепую ткнул копьём, надеясь на товарища, что прикроет. Меч – чуть длиннее, чем надо, кавалерийский, чтобы из седла рубить пехоту. Шлем с хохолком, издалека видно. Перья поредели, осыпались, заменить бы, да откуда на севере павлины?

Одевался не торопясь, медленно, в одиночку иначе и не получится. Без оруженосца влезть в броню мучение, но Пимен привык ни от кого не зависеть.

Торопиться не надо, пусть ребята погуляют, выпьют, ведь жизнь коротка. Пей и ты, брат, так и не ставший братом. С Аланом куда больше общего, чем с нынешним патроном. То птицы разного полёта, один плетёт интриги и сталкивает лбами. Второй выполнит приказ любой ценой. Приказ? Но был ли он вообще или это его собственный выбор?

Пимен походил, проверяя удобство снаряжения. Он давно не дрался и его била лёгкая дрожь, то ли от страха, то ли от нетерпения. Медленно провёл мечом – чувствуется возраст и травмы. Нет плавности, клинок подрагивает. Щит излишне тяготит плечо. Ничего удивительного – воины долго не живут. Война – плод трудов стариков, но дело молодых.

Сел, чувствуя лёгкую усталость. Ещё рано. Тяжело ждать, когда в огромном шатре отплясывал заклятый враг. Враг могуч и подобен Быку. Только Зверь изначально безумен от своей силы, а этот одурел от крови и жажды мести. Пойди всё по-иному, стали бы братьями. Не об этом ли проповедовали рыбопоклонники? Любите ваших врагов. Их убивали, резали жён и детей, а они улыбались, мол, не волнуйтесь. Ныне мы воскреснем по правую руку Его. Воскресли? Об этом никто не знает. Орден физически истребил сектантов. Ничего не осталось, ни книг, ни последователей, ни детей. Раздали по чужим семьям. Но Пимен помнил. Помнил их улыбки, жалость в глазах. Помнил, как смеялся, закипая. Это они его жалеют? Своего палача? Безумцы! Теперь он сам безумец. Старый и дурак к тому же. Жалеет врага, даже любит. Нет! Врага требуется ненавидеть. Ненавидеть до скрежета зубов, ненавидеть деревья, что укрывают врага от солнца и ливня, ненавидеть колодец, откуда тот набирает воду. Ненависть придаёт смысл жизни. В ненависти ответы на любые вопросы. В чём смысл жизни? В любви, поисках бессмертия, мудрости, открытии тайн… В чём смысл твоей жизни? Бесплодный цветок, затупленный нож, старый пёс с истёршимися клыками. В ненависти! Ненависти к Врагу, пусть все умрут, а Пимен останется. Так было правильно. А он вдруг жалел. Жалел, что не стал Алану братом. Жалел, что так записано.

Существует ли свобода воли? Безусловно. Только не у него. Он слишком привык исполнять приказы, избегая ответственности. Убивает не меч, убивает рука. А что в это раз? Чья это воля, побуждавшая выступить против необоримой силы? Воля вождя или собственная?

Вновь думал о Болтушке и Сирени, двух сиделках, выходивших убийцу своих родичей. Что случится с ними, когда орда сточится на бесконечных штурмах? Молодые парни подойдут для работы в каменоломнях и шахтах. Из девок выйдут отличные шлюхи, а будут сопротивляться, выбьют передок зубов, чтоб не мешало. Старики сдохнут сами, а немолодые никому не нужны. Их порубят в капусту, отрабатывая приёмы. Теперь это и его боль, его ответственность. Нет больше граждан и варваров, лишь люди. Пимен дал клятву защищать людей от чудовищ.

Что случится с сиделками, если варвары осядут? Разве республика смирится с потерей? Разве возможно стать цезарем и устоять перед чарами богатства? Культура обязывает прожигать состояние. Состояние не собрать честным путём, лишь на крови, обмане и предательстве.

Снаружи давным-давно стемнело. Ни одной звезды на небе, даже луна – эта обманчивая и коварная потаскушка из высшего общества, корчащая детскую невинность – и то ушла спать. Погасли огни и только в шатре знати ещё поднимались искры, доносились отзвуки множества голосов, но тише, тише… Поздний час. Хорошие люди сидят дома. Хорошие люди спят. Пришло время демонов и прочей мрази.

Пора. Пимен ещё раз проверил снаряжение. Шёл осторожно, чтобы не растянуться в темноте. Тихо-то как, даже собаки не выли, жались к теплу, боялись. Собаки знали, что в такую ночь на улице только нечисть.

В шатре затухал огонь и закончилась жратва. Пустой котёл с грязью на дне, огрызки в мисках, хруст обглоданных костей под ногами. Знатные рексы, лучшие люди севера, представители племён в очередной раз перебрали с вином. Кислый запах блевотины. Спящие и дремлющие тела.

Алан не спал, как не спал и его заклятый враг. Вождь помалкивал, играя желваками. Алан что-то слушал, временами кивал, выдавливал улыбку, корчил из себя рубаху-парня, своего. Своим он, конечно, был в такой же мере, как и Пимен.

Пимен позволил огню выхватить из тьмы свой красный плащ. Ночь скрыла изъяны материи. Ночь сделала его куда выше и грознее, чем есть. 

– У нас осталось незаконченное дело, – обронил паладин.

Вождь сделал вид, что ничуть не удивлён, остался подчёркнуто нейтральным. Это личное дело, честь племени не затронута.

Рексы встрепенулись, приходя в чувство. Взоры обратились на Алана. Алан мог сказать, что утро вечера мудренее, что такие дела решаются на свету перед ликом богов и был бы тысячу раз прав. Люди поддержат. Но Алан слишком горд. Он поднялся, с трудом опираясь на плечи сонных товарищей.

– Никогда не откажусь прикончить имперскую собаку, – заметил варвар и выругался. Все его слова сводились преимущественно к детородному органу, его неправильной кривой форме и весьма смелому применению к свиньям.

Люди выплеснулись на улицу, формируя чуть приплюснутый круг. Зажгли лампы, лучины, факелы. Какому-то бородатому пьянчуге пламя перекинулось на рукав и его потешные скачки с размахиванием конечностями надолго развлекли зрителей.

Алан порывался влезть в круг с одним мечом. Пимен молча указал на щит. Варвар повертел головой и забрал первый попавшийся, самый простой, без умбона, из фанеры, обитой кожей. Он не рассматривал калеку как серьёзного противника.

Пимен встал боком, одинаково готовый атаковать и защищаться. Он трезво оценивал шансы. Слишком стар, покалеченная рука, непривычная стойка.

Алан, покачиваясь, сократил дистанцию. Его стойка была более открытой. Казалось, он приглашал к нападению. Вот моя грудь, сердце, живот – бей! Пимен уже видел поединки варвара. Рекс не особо хитроумен или техничен, брал силой и скоростью.

– Что он тебе предложил? – тихо спросил Алан и у Пимена пошли мурашки по коже. А варвар-то не так пьян, как хотел показаться. – Бабы тебя вроде не интересуют. Деньги? На что старикам деньги? У тебя же ни жены, ни детей?

Зрители не слышали, зрители думали, что он шепчет угрозы или молитвы тёмным богам. Они перестали подбадривать, вслушиваясь. Но Алан говорил почти беззвучно, а Пимен удивлялся, что вообще понимает.

– А как же слава? – возразил паладин.

– Слава? Забудут раньше, чем твоё тело остынет.

Впервые за долгие годы Пимен ощутил такое напряжение, что у него будто высохли глаза. Он неотрывно следил за противником, насколько позволяло освещение. Его движения, становящиеся всё более ровными и плавными, блеск стали – такой обманчиво далёкий. Мгновение и эта сталь вопьётся в его тело. Схватка обещала быть тяжёлой.

Они медленно двигались, проверяя ловкость друг друга. Не было нанесено ни одного удара, но по движениям паладин оценил выносливость противника. Варвар, нет, витязь, брат по оружию, оказался куда сильнее, чем предполагалось. Измотать не выйдет, скорее у самого Пимена откажут ноги.

– Так ты просто дурак или притворяешься?

Он говорит или Пимен домысливает? Губы Алана беззвучно шевелились. Глаза блестели потусторонним светом, отражая жар факелов. Нет, Пимен ещё не сошёл с ума.

– А разве есть разница?

– От тебя зависит, кого я убью следующим.

Честно. Следующим умрёт вождь или очередной дурачок, кого уговорят выступить. Забавно, Пимен рискует жизнью, даже не зная за кого. Как зовут вождя? Он так и не поинтересовался. Нет, Пимен сражается не за повелителя варваров и не за будущего цезаря. Он бьётся за себя, за клятвы защищать граждан и братьев, людей.

Зрители устали, они и так едва стояли на ногах. Ещё мгновение и бойцов растащат. Но Алана боялись, не лезли.

– Если ты не безумец, – спросил Пимен. – Тогда зачем это? Кровавый поход, набеги, сражения ради сражений? Месть? Разве хоть одному человеку или богу удалось местью вернуть потерянных близких?

Пимен почти не разжимал губ, но Алан будто всё понимал.

– Оглянись! И это вожди? Хвалятся волей, но не способны устоять перед халявным вином! Стоит им укрепить власть, как тут же забудутся клятвы. Мы – одна семья! Одна семья, пока необходимо разделить смерть.  Думаешь, доселе ещё ни один вождь, ставший цезарем, наместником или конунгом, не предал тех, кто на своём горбу дотащил его до вершины? Победив, вожди разбредутся по замкам, каждый себе на уме. Нет, перед неизбежным предательством, я хотя бы просею их через сито потерь, отсекая совсем уж проходимцев.

Пимен не сомневался, что понимает слова противника. Так бывает во время поединков истинных воинов, да и в молчании мужчин куда больше смысла, чем в самой длинной беседе. И всё же время слов прошло. Он не мог отступить, признав неизбежные смерти малым злом, необходимым для выживания большего числа людей. Алан же не собирался меняться.

Первый пробный замах. Они едва коснулись кончиками мечей, держась на безопасном расстоянии. Мгновение клинки проверяли прочность друг друга и тут же разъединились. Пимен оценил противника. Хорош! Держит меч на вытянутой руке словно тростинку, давит силой Зверя. И вновь ощущение, что это было, повторяется снова и снова. Вновь и вновь Убийца Быка выходит против своего вечного противника, они сражаются, проливая кровь. Убийца торжествует, Бык возрождается и ищет встречи. Они сражаются на небе, в огненных подземельях, под водой, вселяясь в великих витязей и даже чудовищ.

Тени придали Алану изогнутые рога и демонический вид. Пимен не уверен, что тени не пошутили с ним так же. Даже сейчас он не знал, чью волю выражает, Зверя или Бога?  

Внезапно Алан разорвал дистанцию и резко ударил, целясь в голову. Пимен наглухо закрылся. Ложный замах, последующий тяжёлый пинок в щит, сотрясший всё тело. Пимен отшатнулся, закрываясь от града новых ударов. Меч мелькал перед глазами, словно молния в грозу. Блеск и тут же удар, сопровождаемый летящей щепой. Он выкрутился и коротко ткнул клинком, целясь в живот и ниже. Острие скользнуло по краю подставленного щита, оставив царапину, звякнуло об кольчугу. Напоследок Алан попытался приложить локтем – безуспешно – и отступил.

Оба на мгновение замерли и тут же закружили вновь. Мир остановился. Все посторонние звуки – крики варваров, треск факелов, шипение фитилей – остались за пределами круга. Пимен слышал только поскрипывание сапог и своих суставов, тяжёлое дыхание. Плохо, что противник не настолько пьян, как хотелось. Развеялось единственное преимущество.

Размашистый удар Алана. Пимен просто увернулся, сберегая клинок и щит. Мышцы застонали от нагрузки. Кольнуло в спину, шею, потянуло ногу.

Противника немного занесло, но он выровнялся прежде, чем Пимен решился на атаку. Алан не был безупречным фехтовальщиком. Он постоянно делал ошибки – неправильно ставил ноги, открывался, вкладывал излишнюю силу там, где решала инерция, рубил вместо того, чтобы колоть… Но за счёт разницы в скорости, это почти не имело значения. Пимен не успевал воспользоваться ошибками.

– А ты не так плох, – сдержанно похвалил Алан.

Они вновь разошлись, тяжело дыша. Пимен только сейчас заметил, что вымок. Под одеяниями буквально струился пот, затекая в наручи и сапоги. Нестерпимо чесалась голова, он бы дорого отдал за возможность взъерошить волосы, ополоснуться, переодеться в что-нибудь полегче… Алану было нелегче, в конце концов, он всю ночь гулял.

Почему Убийца Быка раз за разом побеждает в битвах, но война продолжается? Что будет, если Бык победит? Пимен готов покляться, что ничего не изменится. Это словно качели – вверх, вниз, но всё равно стоишь на месте. Иллюзия движения, борьбы, хотя всё одно. Что Зверь, что его Убийца так же одинаково чужды пастве. Но будет ли Зверь столь милосерден, как равнодушный к чужим страданиям Убийца? Может, при Звере исчезнет даже такая жизнь? Пимен не мог положиться на вероятность. Нет, Зверь ляжет. Не потому, что он хуже или зло, а потому что так заведено, такой порядок вещей. Ничего личного.

На звон мечей и смех набежали варвары и особенно бабы. Бабы любили Алана, так он хорошо сложен и с дикими глазами. Бабы заголосили. Но Пимену не привыкать к людской ненависти, переменам и неблагодарности. Как можно внимать лести или злости, если они с лёгкостью сменяют друг друга?

Ещё раз обменялись ударами. Алана качнуло куда сильнее – не железный, подустал. Ощутимо посветлело. Кажется, скоро взойдёт солнце. Но факелы по-прежнему чадили, уже не ради света, а потому что красиво. Маленькие и опасные солнышки, символы вечного огня. Огонь двуличен – это лучший друг, создатель и в то же время предатель, убийца, мститель без причины. Может, Зверь и Убийца это просто две стороны одного целого? Пахнет ересью, хлебом и водой в одиночной камере.

Чувства обострились. Остро несло перегаром, смешанным с запахом луком, собственным потом. Алан вновь наступал. Ударил в голову, пришлось задирать щит, который при столкновении упёрся в кость на боку. Тупая вспышка боли. Пимен сжал зубы, чтобы не застонать. Очередные удары, от которых пришлось прятаться. По ощущениям левая рука напоминала отбивную, вполне возможно, лёгкий вывих. Собственный меч слишком длинный для работы с щитом, тяготил, да и не ударишь коротко. Оружие для всадника, вождя впереди строя. Лучше бы он взял что-нибудь покороче и полегче…

Алан тоже устал. Он переводил дух, разорвав дистанцию. С его лица градом скатывался пот. Мокрые волосы облепили лоб. Даже в таком виде, он был невероятно красив. Марс собственной персоной.

Пимен с трудом передвигал ноги, кажущиеся железными колоннами. Он устал, броня тяготила, болело отбитое плечо. И всё равно паладин шёл на сближение. Нельзя показать усталость. Зрители предложат разойтись, прервать схватку. Второго шанса не будет, Алан отдохнёт и свернёт его в бараний рог.

– Как же ты собрался победить империю, если даже калеку одолеть не можешь? – прокаркал Пимен.

Зрители разразились негодующими криками. Если бы не страх перед Аланом, они бы сами разорвали чужака.

Алан не подвёл, ринулся без размышлений. Столкнулись щитами. Пимену показалось, будто его бык боднул, ноги чуть не оторвались от земли. Крутнулся, по инерции пропуская противника, и ударил плашмя щитом. Бум! Приложил в голову. Алан буквально взорвался. В ярости ударил крестовиной меча, целясь в зубы, промазал, зацепив наплечник. Пнул коленом, попытался завалить противника. Пимен кое-как расцепился и рубанул сбоку. Кольчуга выдержала, но, судя по гримасе Алана, это было больно.

На мгновение они отступили и тут же ринулись вновь. Пимен перехватил хват и без затей ткнул вдоль щита, целясь в пояс и бедро. Алан нанёс рубящий сверху. Пимен вложил всю силу в удар, надеясь на крепость шлема и наплечников. Вспышка света и последующий грохот. Качнуло. Глаза на миг ослепли. Слепота продлилась меньше биения сердца. Даже незрячим, паладин укрылся щитом и отступил. Краем глаза заметил кровь на своём клинке. Попал! Так же он ощущал влагу внутри собственного шлема. Трудно понять, насколько серьёзно – кровь или просто пот?

Алан не дал уйти, обрушился всей массой, повалил на спину. Вдобавок к оглушению, Пимен приложился затылком. Алан без затей вонзил клинок в грудь. Броня чудом выдержала. Острие скользнуло вдоль чешуек, уткнувшись в землю. Алан ударил кулаком, добавил, бил снова и снова, пока не заметил, что в ярости сломал собственную руку. Пимен вяло защищался, пытаясь сберечь хотя бы голову. Кажется, сломал ребро, может даже все. И ключицу. По паладину будто бык промчался. Но чем сильнее топтал бык, тем быстрее замедлялись движения Алана. Между хаотичными ударами нарастали паузы, пока он просто не обмяк.

Пимен оттолкнул тело противника. Судя по окровавленному бедру, единственный пропущенный удар оказался смертельным. Пимен выполз, но куда там встать! Полулежал, опёршись на обломки щита. Шипя от боли, дотянулся до меча.

Алан ещё не умер. Они встретились взглядами. Рассеянный, затуманенный взор противника.

– Может, я наконец-то встречу семью, – без слов сказал он.

– Может, – подтвердил Пимен, не размыкая губ.

Варвары суетились. Трясли за плечи, пытались поднять Алана. Завыли, заголосили бабы. Пал их бог войны, убили Быка. Паладин не питал иллюзий насчёт себя. Даже если бы не сломанные рёбра и отбитые внутренности… кровную месть никто не отменял. Он бы сражался с побратимами Алана день за днём, пока не нашёлся бы кто-то моложе и сильнее.

Особой боли нет, если, конечно, не шевелиться. Закрыл один глаз. Какой смысл тратить силы на два, когда и так видно? Из-под шлема сочилась кровь. Наверное, сотрясение. Ни одна из ран не смертельна, если бы рядом оказались хирурги военного лагеря. Но рядом были только те, кому он на собачий хрен не сдался. Один раз его вытащили с того света, но свои дополнительные жизни он уже потратил. Даже почти бессмертные кошки умирают. Все умирают.

Напоследок, Пимен заметил взгляд Вождя. Не трудно понять, что у того на уме. Одной проблемой меньше. Думает, что всех обманул и Пимена тоже. Загрёб жар чужими руками. Нет, это тебя надули! Где это видано, чтобы паладины убивали вожаков прямо в лагере варваров? Впрочем, неважно, его война закончилась. Рука не чувствовала меч. Скосил глаз – нет, держит, не выпал. Кроме меча у Пимена не было близких друзей, да и вообще никаких.

Холодно, это да. Неужели и на том свете так холодно? Пустые полутёмные пустоши, заполненные тенями прошлого… Когда-то Пимен надеялся на светлые чертоги, седьмые небеса, службу в личной гвардии Бога. Сейчас он просто умирающий старик. Какая личная гвардия? Сошли бы и цветущие сады, весеннее небо с перистыми облаками, тёплыми порывами ветра, солнышком…

Смерть задерживалась, не давая умереть красиво. Варвары гудели над головой. Унесли на носилках Алана – безумца, ставшего ему братом в смерти. Отволокли с дороги Пимена. Жужжали мухи, привлечённые кровью. Дети завороженно смотрели на истекающего кровью. Не каждый день на твоих глазах умирает паладин. Что-то говорили, грозились, спрашивали… Пимен разучился человеческому языку и почти потерял зрение. Кажется, наконец, вышло солнце, но тепла он уже не почувствовал.  

Как вариант пойти на город… Старый? Старый беззащитен, богатая добыча, но не простят, выбьют. В стране телят ещё никто не удержался. Новый? Их два, один рядом со старым, прячется в болотах. Ставка императора, двор и личная гвардия. Вокруг солёные болота и комары, не подступиться. Ещё есть город на распутье между Востоком и Западом. Стены настолько высокие, что издалека кажутся горной цепью. Сильный гарнизон из местных, морской порт.

Пока рексы на совете решали судьбы народов, маленькие люди мародёрничали на поле брани – снимали всё мало-мальски ценное, искали металл и тут же, в походных кузнях, перековывали в оружие и инвентарь. Варили жратву, кое в каких котлах, похоже, человечину. От некоторых племён даже безумцы Алана держались как можно дальше. Лагерь шумел, обычная бытовая жизнь, всё на виду – выяснение отношений, ссоры, ревность, привычная работа по хозяйству. Война войной, но скотину надо накормить, говно убрать, зерно размолоть. Тише всего на стороне беглых рабов. Их полегло больше всех, что, впрочем, ожидаемо.

Пимен подошёл к группе перебежчиков, сгрудившейся у костра в ожидании жратвы.

– Ну что? – спросил он. – Стоило оно того?

Рабы обратили на него внимания чуть больше, чем на назойливую муху. С тех пор как они отреклись от веры, алый плащ и принадлежность к Ордену потеряли значимость. Ценились только личные заслуги, а что он сделал? Простоял весь бой на холме?

За лагерем вырыли огромную яму, куда стащили покойников. Простые варвары, паладины и легионеры лежали рядом, примирённые смертью. Где-то на дне нашёл последнее пристанище цезарь, такой ничтожный при жизни и благородный в своей последней битве. Ноги сами собой притащили Пимена к яме. Здесь лежали его братья. Здесь должен был лежать и он. Почему они умерли, а он живёт? Пимен смотрел на могилу, надеясь на откровение, но ничего не шло. Бог остался чужд к его вопросам. Наконец, он почувствовал себя глупо и ушёл.

Рабы как раз приканчивали завтрак. Впрочем, рабы ли? Минувшее сражение даровало им подлинную свободу. Жрали какую-то кашеобразную бурду, густо сдобренную маслом. У костерка нашлось место и Пимену.

– Зря ты так, – сказал какой-то старик, накладывая ложкой кашу. – Это дело минувшее.

О чём он? О погибших братьях? О грузе вины и предательства?

– Прежний порядок не мог существовать, – объяснил старик. Впрочем, скорее всего, варвар был ровесником Пимена. Седые волосы, залысины, загорелая шея и руки. Человек труда – самое презираемое существо в республике.

– Возьми меня – я ведь учителем был, а по мне и не скажешь. Учился в лицее. А потом пришли ваши и сказали – это всё глупости и ересь. Лицей не сопротивлялся и так уже существовал на пожертвования родственников, мы были вроде как учёные нахлебники. Раньше ведь зачем учились? Чтобы пробиться, в политику, например. А теперь никуда не выбирают, да если бы и выбрали, то зачем? На должности не платят, это за должность платят. Да и какой толк от наук? Разве поможет она, допустим, с голодухи не протянуть ноги? Помню, пришли солдаты. Выгнали нас, помещение опечатали и сад тоже. Там потом кабак открыли.

– Я, – говорю. – Учитель. Чего творите-то? Кто же детей учить будет? А их главный – мордатый такой, с кулачищами с мою голову – усмехнулся. Любой старший солдат может быть учителем – говорит. – Но не любой учитель может стать солдатом.

Пимен смутно вспомнил, что каких-то недоумков турнули из страны камней. Любили собираться в саду и пиздеть за жизнь. Самых назойливых выпроводили за пределы республики, а мелочёвке всыпали плетей.

– Я немножко поучительствовал, да не по нраву пришлась жизнь за чужой счёт. Всё меня хозяйскими харчами попрекали. Мол, объедаю хозяина, а толку нет, был их детина дуб дубом, да деревом и остался. Пошёл я искать дело по нраву. Армия не подошла, а у простого человека выбор не велик – самый тяжёлый труд. Сначала в порту тюки таскал, а потом меня в кандалы и в неволю определили. За что? За тайные знания и ересь. Надо отдать вашему брату должное, не убили. Посадили на землю как раба, чтобы тяжким трудом приблизился к богу. Но толку-то что? Ваш бог – он не для всех. Это бог воинов. На философов и рабочих ему наплевать. Но я смирился, с этим мне помогли, да и не хотелось обратно в застенки. Раз в неделю приходил отметиться, что свой, не еретик, мысли о философии оставил. Да только глаза у меня есть, чтобы видеть как мучают нашего брата, как мало того, что законы несправедливы, так и те не выполняются. Что воля господина выше воли республики. Что император далеко и о тебе не знает, а господин рядом и этот господин может заморить голодом или запороть. Будто этого недостаточно, все над тобой господа – и их друзья, дети, родственники. Мир давным-давно поделён. И поле, оказывается, не твоё, и инвентарь господский, ничего своего, кроме лохмотьев. В любой момент могут переселить, не человек, а перекати-поле. Люди, конечно, мрут от такого счастья. Молятся, громко кричат, жалуясь Убийце Быка. Убийца Быка молчит. Ему всё равно. Думаю, неспроста это всё. В смысле, неправильно. Ведь как – что внизу, то и наверху. Но разве не верно и в обратном порядке? Может, наши беды от того, что не тому богу кланяемся? Или неправильно чтим? Ведь народ мрёт как мухи. У рожениц сухие груди без капли молока. Летом пересыхают самые глубокие колодцы, а зимы всё длиннее и холоднее. Небо затянуто тучами, а пшеница не вызревает до морозов. Может, это знак?

Приходилось Пимену слышать такие речи. Наказание простое – отрезать болтуну язык. Но он больше не паладин, хоть и остался верен клятвам. Так что пой, пташка!

Пташка продолжал монолог, сопровождаемый общим чавканьем и постукиванием ложек.

– И если Бог, получается, за господ, за тех, кто словно тля из нас соки пьёт, то не бог он мне. Это зло, демон… И если Бык против Бога, то враг моего врага мой друг! Вот мне и пришлось повоевать под конец жизни. Поднялась наша округа и решила под шумок перебить всех господ. Мол, не мы это, а варвары. Но господа перебежали первыми, такие дела! Поэтому сожгли мы свои дома, порезали скотину и ушли. Пусть я и не переживу этот поход, лишь бы дети, внуки увидели новую жизнь…

А не будет новой жизни! Что, старик, думаешь ты для варваров что-нибудь значишь? Ты же просто свежее мясо, передовой отряд, чьё дело погибнуть, ослабив противника. В республике было тяжко? Нет, тяжко тебе станет без республики! Если бы у варваров было так хорошо, как ты думаешь, они бы сюда не припёрлись.

Но Пимен ничего не ответил. Он был слишком стар, чтобы спорить и просто хотел жрать.

Прошло три дня после битвы. Варвары устали сидеть на месте и готовились сняться. Отдельные роды собрали манатки и только ждали отмашки рексов, чтобы уйти. Долгая стоянка – это всегда кровавый понос, голод и измена. Вождь всё понимал, но до последнего тянул с решением.

Иногда Пимен ловил себя на мысли, что перестал ненавидеть варваров. Раньше они казались абсолютным злом – единым в зловредности, желании насолить несчастной республики. А ведь они все разные, общая только алая кровь, любовь к родителям, желание лучшей жизни. Разве здесь хуже, чем доживать свой срок в монастыре? Теребить чётки, помалкивать, кланяться недавним молокососам, выбившимся в господа… Найти семью, умереть не в одиночестве, не в холодной келье. Глупые мысли! Он стар, окружён врагами, связан клятвами. Судьба предателя – осина. А он предал Орден хотя бы тем, что не сдох на том проклятом мосту.

В лагере гости, приехали магнаты с подарками. Подарки заключались в крупном и мелком рогатом скоте, лошадях, мерах зерна и, конечно, вине. Рексы ценили вино чуть меньше, чем храбрость своих воинов. Пока знать цедила изысканные напитки, постепенно нажираясь до невменяемого состоянии, Пимен слушал речи магнатов. Плащ его вылинял и поистрепался, позолота сходила с доспехов. На него уже не устремлялись взоры, он не вызывал оторопь и мог спокойно слушать.

– Допустим, – предположил вождь. Он единственный, кроме Пимена и магнатов, остался более-менее трезвым. – Мы уйдём. А что вы? Сделаете вид, что ничего не произошло и вернётесь в империю?

Магнат отвлёкся на утробные звуки стоящего на коленях рекса. Жидкая масса с шумом плеснула на земляной пол. Присутствующие, кто ещё мог шевелиться, разразились жизнерадостными криками.

– Ну почему же? – уклончиво ответил магнат. Он был относительно молод, неуловимые следы дорогой косметики, завитые волосы, обруч. Чистая шея, не знающая ярма сельского труда.

– В одну реку не войти дважды. Впрочем, зависит от… похода. Если вы разберётесь с императором, то кто нам запретит поискать счастья в самостоятельном плавании? Скажем, восстановление древних прав.

– А они были? – спросил Пимен. – Эти древние права?

– А как же! – воскликнул магнат. – Моя бабка волчица. Это великая несправедливость, что земля предков попала под власть города. Сколько можно кормить метрополию? Рано или поздно справедливость восторжествует, и волки вновь станут свободными.

Свободные волки? Пимен едва удержался от оскорблений. Бабка у него из волков! Это же типичный южанин со смуглой кожей, тёмными глазами и горбатым носом, чьи предки окучивали оливковые деревья и садили полбу на горных склонах. Местный? Волков разобрали на невольничьих рынках задолго до того, как предки Пимена пересекли границы республики. От народа не осталось ничего, кроме пары исковерканных названий. И эта отрыжка республики мнит о возрождении древних прав?

Нет, он не должен возмущаться, это больше не его дело. Но разве не обидно, что из-за такого дерьма республика дошла до края, а теперь эта же мразь меняет сторону? Дед нынешнего императора таким уродам присылал бритву, мол, знаешь, что делать. А если получатель не понимал, то приходили солдаты со списками описи имущества покойного. Нет больше деда, нынешние правители не всегда выбирают, что им кушать на ужин. Магнаты – это естественный враг народа и самой идеи республики. Проблема лишь в том, что народу опасно доверять расправы над этим дерьмом. Сделав что должно, они быстро поймут, что и сам император тоже магнат.

Пир подходил к концу. В добровольно-принудительном порядке нажрались и гости. Чистые мантии смешались с блевотиной и теперь уже не отличить человека от варвара. Пимен ухмылялся, глядя на их бессмысленные улыбки и остекленевшие глаза. Он бы с большим удовольствием передавил предателей, но это дерьмо зачем-то нужно вождю.

– И что дальше? – спросил Пимен предводителя. Они остались чуть ли не единственными, кто устоял на ногах.

Вождь отвлёкся от созерцания знати, лежащей на полу вместе с псами.

– Почему тебя это волнует? – прямо спросил он.

– Я не понимаю, зачем здесь. Если моя роль исполнена, то может мне пора умереть или вернуться к своим?

– А ты бы хотел умереть?

Пимен уже умер на проклятом мосту. На том свете не оказалось ничего – ни чертогов Убийцы Быка, ни мрачного подземелья Зверя, ни даже пекла рассеянного народа. Ничего! Хотел ли он умереть? А смысл?

– Зачем я вам?

– Как талисман? – улыбнулся предводитель.

Допустим, уеду. Куда? Обратно в монастырь. Но разве Пимен там нужен? Нужен образ витязя, сражающегося с вечным врагом. А немолодой калека впустую жрёт пайку. Ну, пощадят за былые заслуги, отошлют в дальний монастырь, где и заморят обетами. Ради чего? Оружие должно работать. Даже такое как он – зазубренное, хреновое, с истёршейся от частого употребления рукояткой.

– Разве ты не нашёл своего места?

Пимен молчал, вспоминая. Разговоры с Болтушкой и Сиренью, прогулки безмолвной тенью за вождём, общая трапеза с рабами… Он так и не стал частью племени, не нашёл друзей, любимую, которая бы ждала вечером, бурчала, ревновала к работе, но иногда так улыбалась, что спадал весь груз прошедшего дня. Пимена никто не ждал. Никто не ждал его и в монастыре. Выполнил задание, отлежался в келье, отъелся, просрался и вновь наперегонки со смертью. Но здесь с ним говорили… говорили прямо, без заискиваний, пиетета перед Орденом. Он простой человек с покалеченной рукой. Ну может и не такой простой, раз ошивается рядом с вождём. Меч должен работать, иначе превратится в кусок ржавчины. А он меч и не вина клинка в том, что не умеет ничего, кроме как отбирать жизни. Республике больше не нужны его услуги. Но есть эти странные люди – варвары. Скопище разномастных племён численностью от дюжины до нескольких тысяч, странный противоестественный союз, объединённый верой в тёмных зловредных богов и Быка.

– Вы не ответили, – заметил Пимен, когда молчание затянулось. Почему-то болело сердце и внутренности перекрутило. Наверное, сказывалась местная кухня.

– А я могу тебе доверять?

Хороший вопрос. С чего вождю доверять пленнику? С того, что оба состояли в братстве? Только для одного это всерьёз и надолго, а другому просто обязательный ритуал, блажь чудаковатых нанимателей.

– Пойми, я не хочу разрушения республики, – признался вождь. Он говорил без опаски, оттого что окружение спало мертвецким сном. – В этом нет смысла. Мы бы стали её частью, но на своих условиях.

– То есть, федератами.

Племена переходят через реку, спасаясь от голода и родичей, клянутся в верности республике и остаются. Вожди богатеют, продавая общинников в рабство, и уезжают в город. Выживших прикрепляют к земле на кабальных условиях. Часть вымирает, часть спасается службой в армии. Армейская жизнь, конечно, не сахар, но с голоду не помрёшь. Потом реку переходит очередное племя и всё начинается заново.

– Я не дам их в обиду, – твёрдо сказал вождь и Пимен вдруг поверил. – И если для нашего спокойствия придётся перебить как можно больше солдат, то это малая цена. И если кто-то потянет племя не в ту сторону, если будет руководствоваться личными интересами в ущерб общественным… я не остановлюсь, чего бы это не стоило. Ты меня понимаешь, брат?

И снова это – оружие должно работать. Пимен ощутил неприкрытый намёк. Брат – это вовсе не про то, что они из одной сиськи молоко сосали.

– А такие есть?

Вождь грустно улыбнулся. На его лице обнаружились морщинки. Он тоже был немолод.

– Сколько угодно.