Великобритания 47 млн, 380 тыс. Меньше процента.

Остальные проценты потерь можно сравнить по ссылке https://ru.wikipedia.org/wiki/Потери_во_Второй_мировой_войне

Я не с целью принизить боль и страдания еврейского и прочих народов.

Я с целью призыва - вторая мировая война была не только геноцидом еврейского населения, но и населения славянского. В чем Германия и ее союзники весьма преуспели.

Он не крикнул, не ударил прикладом, он просто прошептал, не видя лица певца: «Die kalten winde bliesen...» («Холодные ветры дули…» - первая строка песни). Тишина. Потом, из тени, тихий голос: «Mir grad ins angesicht...» («Прямо мне в лицо…»).

Так началось их общение. Краткими, украденными у бесчеловечного распорядка минутами, угол барака, дальний торец плаца, тень уборной стали местами их встреч. Они не говорили о войне, о лагере, о том, что разделяло их как пропасть. Они говорили о Брукнере, о сложности его симфоний. Спорили о лучшей интерпретации Реквиема Моцарта. Давид, оказывается, играл на скрипке в оркестровом коллективе в Лейпциге до всего этого. Эрих рассказывал о своих учениках, о первом исполнении ими «К Элизе». В эти мгновения Эрих переставал быть обершарфюрером, а Давид заключенным № 44732. Они были двумя людьми, дрожащими от холода, но согретыми странным теплом общего языка - языка нот, пассажей, гармоний, который был сильнее здешнего языка ненависти и смерти.

Это был негласный сговор против реальности. Опасный, смертельный. Эрих иногда подсовывал Давиду краюху черствого хлеба, кусочек сахара - не из жалости, а как плату за минуту разговора о финале Патетической сонаты. Давид в ответ делился обрывками воспоминаний о концертах в Гевандхаусе. В глазах Эриха, обычно жестких, как сталь, в эти минуты появлялось что-то неуловимо человеческое - тоска по утраченному миру, который он сам помог разрушить.

Приказ пришел серым и безнадежным утром. Комендант, холодный, как скальпель, вызвал Эриха. На столе лежал список, обычный список. Одна из фамилий - Гольдштейн, Давид № 44732. «Особая акция. Сегодня. В овраге. Ты будешь в расстрельной команде, Келлер. Лично. Это приказ».

Слова ударили Эриха в солнечное сплетение. Мир сузился до точки. Музыка в голове оборвалась на диссонансе. Он попытался что-то сказать, сослаться на что? На дружбу? На Брамса? Он увидел взгляд коменданта - плоский, бездонный, лишенный всего, кроме служебного рвения. И понял, любое слово будет его смертным приговором. Система не терпела слабины, он был лишь винтиком. Отказаться - значит стать следующим в списке.

Овраг за лагерем. Место, пропитанное ужасом и кровью. Земля рыжая, снег грязный и на этом снегу группа изможденных фигур, а среди них - Давид. Он стоял, не глядя на солдат с карабинами, смотрел куда-то поверх деревьев, туда, где, возможно, звучала музыка, недоступная больше никому. Его глаза нашли Эриха, но в них было не удивление и не ненависть. Глубокая, бездонная печаль и понимание.

Эрих поднял карабин. Рука не дрогнула - года муштры сделали свое дело, пальцы знали вес стали, холод спускового крючка. Голос офицера, отсчитывающего секунды, был далеким гулом. Он смотрел поверх прицела в глаза Давида. В тот последний миг, когда команда «Огонь!» уже зависла в ледяном воздухе, губы Давида шевельнулись. Не крик, не проклятие, а тихий шепот, который Эрих прочитал по губам, как ноты на партитуре: «Все кончено, Эрих. Прости себя».

Выстрел. Единственный, громовой, сорвавшийся именно с его карабина. Эрих стрелял именно в Давида, он знал, что избавить от агонии страшного добивания раненых, может только он, точным выстрелом прямо в сердце. Давид даже не дернулся, а рухнул, как подкошенный.

Мир не рухнул, небо не разверзлось, все было как всегда - дымок от выстрела, запах пороха, смешанный со смрадом смерти. Приказ выполнен. Заключенные лежат или корчатся в неестественных позах. Солдаты, перезаряжающие винтовки. Рутина ада.

Но для Эриха все кончилось в тот миг. Он вернулся в казарму, снял шинель, поставил карабин в пирамиду. Он думал, что сделал все правильно, но внутри у него зияла, черная, как провал в земле после взрыва, пустота. Слова Давида - «Прости себя» - звенели в ушах громче любого оркестра, они жгли мозг каленым железом. Он не выстрелил в еврея, он выстрелил в друга, в единственного человека, который напомнил ему, что он когда-то сам был человеком.

Война кончилась, лагеря освободили. Эрих прошел через фильтрационные лагеря, отсидел, вышел. Он пытался жить. Работал настройщиком пианино в полуразрушенном городке. Но его руки теперь помнили только вес того карабина. Ночью его будил один и тот же сон: овраг, шепот, выстрел и глаза, всегда эти глаза, полные прощения, которого он не мог принять.

Он слушал Бетховена, Моцарта, но симфонии звучали теперь все как реквием. Он настраивал инструменты, но гармония была лишь механической. Внутри навсегда замер диссонанс - дикий, неразрешимый. Слова, «Прости себя», стали его вечным проклятием. Давид прощал ему все, но сам Эрих не мог простить себя за то, что нажал на спуск, за то, что предпочел жизнь винтика системы, жизни человека. Этого он не смог простить себе никогда.

Он умер в своей каморке, в окружении инструментов и нотных листов. На столе лежала раскрытая партитура «Немецкого реквиема» Брамса. Но в душе Эриха перед смертью был только пепел воспоминаний и невыносимая тяжесть вины, которую он унес с собой в могилу, так и не сумев сбросить этот страшный груз одного выстрела, оборвавшего не только жизнь друга, но и его собственную душу. Он выжил, но все, что было в нем человеческого, осталось лежать в том рыжем овраге, рядом с телом человека, который простил его, когда он сам себе этого простить не смог.

Отец Анны имел возможность вывезти свою семью из Голландии, но жажда денег оказалась сильнее. Сотрудничество Отто Франка с нацистами превратило его в глазах голландцев в нацистского прихвостня. Когда немецкой оккупационной власти в Голландии стало известно о мошенничестве Отто Франка при выполнении его контракта с Вермахтом, он спрятал семью в своём огромном офисе.

Прям так уж у него и была возможность покинуть Германию, от чего он отказался ради сотрудничества с нацистами. Чтоб вы знали, многие страны закрывали въезд евреям из-за чрезмерного наплыва этих мигрантов

Ну и «описание гениталий» – наверное то, чего не должно было быть в дневнике... Если не ошибаюсь, я читала вот эту версию здесь https://lib.ru/INPROZ/FRANK_A/dnevnik_anny_frank.txt там я не обнаружила ничего подобного, а такое я бы запомнила далеко и надолго. То, что я могу вспомнить сейчас из того, что я прочитала, это именно про жизнь в убежище, где также она писала, что вроде Гитлер "подгорел", но к сожалению выжил. А также история с Петером, что сначала с ней дружил, потом перестал общаться, сказав, что она "слишком маленькая", а потом вновь "возообновил" общение, вроде они "закружились в танце" и случайно поцеловались. Единственный описанный пошлый момент был о том, что то типа "когда мы с отцом говорили о взрослых вещах, он сказал мне, что я не знаю, что такое влечение" – когда она думала о том, что её "влекло" к Петеру. Я смотрела британскую экранизацию 2009 года, и там были моменты о том, что "мне кажется, я ношу в себе тайну..." – о «менструации» – когда кровь идёт "оттуда", и где она рассказывала, что по ночам обычно "трогает себя" (ай-яй-яй, зина́ это грех) – опять таки, те самые моменты, что были исключены из дневника, но которые попали в "сценарий" этой экранизации

Сегодня все, что связано с Анной Франк, превратилось в большой и серьезный бизнес, который Синтия Озик называет «индустрией Анны Франк». По мотивам превращенного в фетиш дневника снимают фильмы, ставят спектакли и балеты, издают книги; Анне и дневникам посвятили множество интернет-сайтов, по всему миру создают образовательные центры Анны Франк, гастролируют передвижные выставки, дом, в котором скрывалась Анна, превратили в музей (ежегодно его посещают более миллиона туристов!)

Я не знаю, как относиться к тому, что это убежище превратили в музей – всё-таки музей холокоста. Но не знаю, действительно ли "нормально" посещать музей, где скрывалось лишь две семьи – в тех же о🐷цимах находилось много людей, даже может ваши родственники, в отличии от одгого убежища. Но может её и правда одарили чрезмерной славой. Тут вспоминается журнал Vedem, писавшийся Петром Гинцем и его "друзьями" прямо в концлагере Терезин, а именно в бараке L417, что мне кажется большем показателем "холокоста" ежели дневник, писавшийся в укрытии от этих самых лагерей. Но увы, данный журнал «никогда не переводился и не издавался на русском. Более того, сама история детей, занимающихся выпуском рукописного журнала в концлагере, никогда не рассказывалась в СССР и не была подхвачена коммунистической пропагандой. Почему - неизвестно, возможно, содержание уцелевших экземпляров журнала показалось идеологам недостаточно идейным». Да и уверена, журнал Петра Гинца тоже не единственный в своём роде, но удалось вспомнить только его