Серия «Небо цвета грязного льда»

Глава 1

Рябой, Патлатый и Сивый не ели ничего уже как два дня. Животы сводило привычно, но от этого не менее трагично. Ноги сами собой заплетаются. Перед глазами мушки. И ощущение такое, словно конечности вот-вот отпадут сами собой. Сначала они больно кололи, а сейчас не чувствуются вовсе и это пугает.

Ну что поделать? Ну не везёт им. Не получается ничего стащить сегодня.

И Рябой, как вожак их маленькой банды, никак не мог понять, что изменилось-то. Ведь всегда удавалось, хотя бы у Брана – уличного лоточника, стащит сладкую булку, а тут – ничего. Баста!

Бран не торгует, ушёл в запой. Другие лоточники попрятались по домам от холода. На улице прохожих почти нет, и те пробегают мимо быстро, кутаясь в плотные тряпки.

Конечно, тут не обживёшься едой. Можно разве что попробовать забраться кому в окно. Но там плотные ставни всегда задвинуты иза холода, да и… за это высечь кнутом могут, это не булку стащить, а настоящая кража.

Рябой видел, как одного парня секли. Так тот на третий день и преставился. Рябой его почерневшую спину, всю в полосах рассечённую до кости, видит порой в кошмарах. И крик это страшный не забудет никогда, так люди не должны кричать. Больше похоже на вой хряка, которого идёт забивать нерадивый хозяин.

Этот крик Рябой не забудет никогда.

Но есть хотелось очень. Ноги уже носили с трудом. Парни смотрели на него голодными щенками. Им то по семь годков отмерила, а вот Рябому недавно девять стукануло. Ага, в день первого хлада родился. Вот те здрасьте, казалось бы, его время, и удачлив он должен быть, а тут уж дутки…

Сироте Рябому с детства не везло.

На улице родился он, и с тех пор словно боги взъелись на него за что-то.

Может грешили чем его родичи… кто знает-то? А рябой вот точно нет, не видел их никогда, даже слухи о них не доходили. Да и какая разница, если бросили.

— Слушайте, парни, мне кажется нам тут ловить больше нечего… — сказал он, как за угол очередной зашли и в канаве мусорной руками поразгребали отходы. Теперь несло от них невероятно, а ничего съедобного найти всё равно не удалось.

Сивый словно бы не слышал, так и остался у канавы сидеть, руки на половину в чавкающей, воняющей дерьмом жиже, глаза пустые, губы чуть улыбаются и бормочет себе под  нос:

— Ловись рыбка, ловись… хе-хе… иди ко мне, моя хорошая…

Рябой устало покачал головой и зарядил сивому пенделя. Тот подпрыгнул от боли и обиды, да прыгнул так удачно, что полетел в сточный жёлоб, в последний момент извернувшись и растянувшись над канавой в виде стремного трясущегося мостика. Глаза огромные. Под ним поток смрадный течёт. И Патлатый рядом ржёт, коротышка, заросший и блохастый… аж заливается соловушкой. Подняли ему видите-ли настроение.

Ну ничего, я и его оплеухой наградил, что-б не увлекался!

Этот скис сразу, слёзы на глаза пустил, сквозь грязные патлы блестящий.

— Соберитесь уже, паря, ради всего святого! И идите ко мне, давайте обсудим чё дальше делать будем…

Эти подтянулись. Приготовились внимать. Веры на мой счёт ещё осталось немножко видать. Всё же ни раз их жопы из беды вытаскивал и сладкую булку на троих делил. Видать не зря…

— Надо уходить нам из Пармы! Мы один хрен ничего в городе ща не добудем. А вот в предместьях глядишь кому в курятник наведаемся, да хотя бы яиц стыбзим. Ну шо, паря, тема, аль нет?

— Но ты погодь, вожак. В предместьях и сиротный приют находится, – обеспокоенно так, весь сжавшись начал Сивый. – Мы же оттуда два раза уже тикали, авось в третий не повезёт и всё, там и полягем. Батрачить в шахты отправят, да казематы тюремные мыть… а я больше туда не хочу, вожак, ты же помнишь шо в прошлый раз со мной приключилось…

Рябой содрогнулся. Укол вины ему тухлую душонку проткнул. Тогда он за Сивым не углядел, его утащили, и вернули только под вечер, избитого и притихшего. В казематах не простой люд сидит, до плоти голодные ублюдки… до сих пор себя Рябой за тот просчёт корил, и на его душе таких кошмаров и камней было не счесть, но оставаться в Парме… это сдохнуть от голода, и холода. Пусть все трое в тряпьё обмотаны на манер снеговиков, но всё равно, без еды тело сохнет, стынет, внутренний огонь нихера не греет…

— Ребзя, если не пойдём, то тут и полягем!

Сивый рот открыл, явно для упрёка, смотрит на Рябого с ненавистью.

Но тут Патлатый вмешался. Не заговорил – нет, увольте, он говорить и вовсе не умел, это бы чудом господнем стало, если бы Патлач хотя бы слово из себя исторгнул, нет, он угукнул что-то про себя, и ручёнкой своей крошечной рахитной за грязную ладошку Сивого схватил. А второй к Рябому потянулся, а тот и не против… стоят, за руки их Патлач держит. В сторону Рябого кивает, что-то мычит воинственно.

Ну тут и Сивый растаял. Сплюнул. В глаза стараясь Рябому не смотреть молвил:

— Ну лады… но только имей ввиду, вожак, шо еси меня опять потащат куда, я себе язык откушу, и сдохну, и призраком буду хладным за тобой ходить и по ночам выть!

— Ага, напугал! — с усмешкой ответил ему Рябой, а у самого внутри всё передёрнулось.

И правда ведь… напугал Сивач.

###

Выкатились из города к вечеру. Причём выкатились в прямом смысле. Их же – шпану, никто за общие ворота не выпустит. Стража сразу повяжет и в приют отправит, чтобы по улицам не шарахались и у людей не воровали.

Так вот в повозку полупустую с сеном запрыгнули, сеном себя забросали и в кучке, да на повозке и укатили. При этом тихо посмеиваясь. О-как! В этот раз всё так проходит. Сено тёплое. Пахучее. Они и задремали малость.

А проснулись от мата и ругани извозчика. Он вопил на них, потому что приехал домой, стал откидывать вилами оставшееся сено, которое видимо возил в город на продажу (в деревнях нынче тоже голод и продают по итогу что могут).

Так вот откидывал он, откидывал, и видит мужик в сене косматую бошку. Кинул в неё поленом. Косматый завопил. Мужик заматюкался. Тут и остальные проснулись. Рябой тут же подскочил, увидел, что у косматого на голове иза крови волосы слиплись. Разбили видать ему черепушку. Ага, поленом.

Так он спросонья бросился на мужика, проскочил у того меж лап грязных загребущих, и заточкой притаённой по брюхо то и прошёлся.

Мужик скрючился, на колени упал. За живот распоротый руками держится, пытается рану стянуть, а один фиг кишки склизкие торчат. И пар вместе с кровищей хлещет, потому как на улице не май месяц, а ещё только-только мартинес, первый весенний прискакал.

Рябой парень был смекалистый. И лай услышал, и то, что во дворе кто-то завопил, тонким, совсем девчачьим голоском. Ему вмиг стало ясно, что дело пахнет их забоем вместе с корешами. Палками замордуют и свиньям скормят, тут дважды думать не приходилось.

Он Патлатого на руки подхватил, на Сивого, что в комочек сжался и не отсвечивал – крикнул:

— Живее, сучок! А то шкуру спустят!

И давай драпать по полям, да по ухабам, то и дело вляпываясь в сугробы, и загребая холодную морось полными обносками. А что делать? Потом сугрев, СЕЙЧАС ТОЛЬКО ДРАПАТЬ И ДРАПАТЬ!

Так и бежали. По полю, по весям, по лесной дубовой чаще, и вновь по бугру какому-то, один овраг большой перемахнули, а на втором, что-то как-то силы их покинули. Сначала Сивый грохнулся, затем и Рябой не удержался, шмякнулся, лицом в пузо Патлачу, он ведь до этого всё на руках кутёнка тащил.

Приложился надо сказать основательно. Из Патлача дух выбило, он аж заныл.

И горе луковое, весь бледные. Волосы слиплись красной мякишой, и к черепушке прилипли.

Рябой в сторону чёлку склизку отодвинул, в глаза друга посмотрел.

Они влажные совсем. Плачет. На удивление красивые глаза. Зелёные, как лужайка летом бывает. Красивый паря… и уже весь бледный совсем. Губы дрожат, сопли текут, а по глазам видно, что не жилец, отходит… вот-вот с концами отойдёт.

— Пизде-ец… — сквозь зубы из рябого само вырвалось.

Он чего-чего, а вот смерти Патлача не желал совсем. Он из этих двоих своих побратимов, Патлача больше всех любил, юродливого и немого… вроде как безобидного совсем, но с ловкими ручёнками, что в былой день часто мешочки с деньками спиливал у прохожих, да яблоко у лоточника мог незаметно присвистнуть… и глаза его такие смешливые, почти за патлами неуловимые. Гадство какое-то! Ну несправедливо это, что именно его из троих сегодня решили боги к рукам прибрать!!!

Рябой сам не заметил, как слёзы стал свои утирать, и ком в горле стоит – не продохнуть.

Сивый вообще разнылся, дуб руками обхватил как мамкину юбку, и отвернулся, чтобы слёз вожаку не показывать, ему то спиной не видно, что Рябой и сам слезу пустил.

Сука-а-а…

И обидно стало, и как-то гневно и злобно на себя самого, что не уберёг.

Но вдруг опомнился. Руками, рукавами грязными, принялся себе глаза тереть, в попытке успокоиться как-то, злобой горе перекрыть.

И как слёзы бежать перестали, Рябой вдруг заметил, что Патлача на месте то и нет.

Оглянулся.

А их мертвец шагах в двадцати. Ползёт. Оставляя за собой след на снегу, из ям и крови.

— Ты куда, бедовый?! — заорал Рябой, и побежал за этим недоумком, что никак сдохнуть не соберётся уже наконец, чтобы корешей своих не мучать!

Подбежал, хотел этого на руки как-то что ли взять, к своему стыду… попытался обнять.

А этот вырываться давай, мычит, на нос показывает и ползёт в сторону.

А там потёмки совсем, толком и не разглядеть ничего, ещё немного и стемнеет окончательно.

Оно конечно хорошо, ведь ночью их никто искать не попрётся, а снег с неба падает, и за ночь следы точно заметёт и есть шансы, что и не отыщут, а если мужик уцелеет, то и искать их не будут…

Хотя Рябой в сердцах проклинал этого сельчанина, чтоб сдох он в муках!

Так вот темень вокруг, и Патлач из последних сил ползёт куда-то. Рябой его остановить хотел, но сам вдруг тоже почял…

Ветерком принесло, едва уловимо запах костра и… чего-то съестного.

В животе тут же заурчало, и он недоверчиво потопал за Патлачом. Миновали они пару деревьев и и Рябой заметил, что у подножья оврага, на откосе, так чтобы видимо ветер не задувал, кто-то костерок развёл. И этот кто-то сидит у него чёрной, почти недвижимой фигурой, и лишь веткой помешивает костерок, и над этим костерком весит котелок, и пар идёт, и булькает там, и шипит. И пахнет очень… недурственно.

— Эй, Ребзя, а вы куда без меня?! — заорал позади Сивый и тут же рядышком возник.

Рябой возможностью проникся, и отвесил тому затрещину такую, что подельника аж в снег опрокинуло.

— Заткнись, Сука! — зашипел на него Рябой, и ногой на голову товарищу наступил, в снег его лицом вдавливая, возмущённый крик гася. — Там какой-то хер костёр развёл! А ты нас палишь на всю округу, словно зря убегали!

Сивый что-то примирительно заугукал. Руки вверх поднял.

Рябой ногу с головы товарища убрал. Этот поднялся. Зыркнул недобро на вожака, но ничего не сказал, вместо этого рот раскрыл и указал вниз.

Рябой развернулся и… Твою налево! Патлач… куда же ты, юродивый?!

Он уже у самого откоса. И умирать вроде как не планирует. Подполз к костру, там шагов восемь до него осталось и замер. И фигура у костра не шевелится даже. Что-то спрашивает на общем наречии… правда с сорока шагов то не слышно нихера… и потому Рябой уж плюнул на приличия, и стал спускаться вниз.

Сивый ясен хер за ним поплёлся, горе луковое.

И вот стоят они всей тройной братией… ну как, двое стоят, Патлач у земли замер, трясётся весь от холода.

А перед ними, у костра сидит… лыцарь. Всамделишный. В доспехах чёрных.

Только почему-то без меча, и без коня. Но с котелком. А в котелке этом варево какое-то очень аппетитно пахнущее, чуть жёлтым отдающее, иза неровного света затухающих углей.

— Хм, чьих будете? — как-то слишком красиво… даже несколько мелодично что ли, спросил у них лыцарь.

Рябой закашлялся. Выдавил из себя:

— Да мы… просто это… мимо проходили, месир лыцарь… да это… не обессудьте… и пощадите… что ли…

— Дети совсем ещё, значит-са.

Встал он. Скрипнув кожей и снегом, сделал пару шагов к ним, этакая угрожающая чёрная громада. Рябой с сивым в ответ пару шагов назад сделали, а вот Патлач… трясётся ещё сильнее, не то от холода, не то… отходил уже в мир иной. И жалко товарища вроде как, но Рябой рассудил, что сделал для Патлача уже достаточно сегодня и свою шкуру пора бы спасать, а не за подельника печься!

А лыцарь их удивил. Над Патлачом умирающим склонился. Голову опустил. Рукой над головой Патлача поводил, и… Рябому наверняка показалось, а может и нет, но… пальцы у лыцаря на мгновение вспыхнули красными огоньками, и тут же погасли.

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Глава 2

— Дела твои плохи, мальчик. Но это ничего… ты хорошо, что ко мне вышел, никак боги тебя привели. У меня должок перед ними, и наверное пришла пора платить.

Он поднялся, так же скрипя кожей и снегом вернулся обратно к костру, порылся в сумке своей дорожной, что-то выудил оттуда. Вернулся обратно и на голову патлача положил странный предмет. Кость какую-то пожелтевшую, не то клык… на верёвочке и с руной на ней вырезанной. И вот тут, Рябой уже готов был покляца, шо амулет сияет мерным таким, приятным зелёным светом, но вскоре правда рассыпался, и свет этот прекратился… а вместе с тем и Патлач трястись перестал. Правда затих совсем, и засопел.

Лыцарь взял его бережно на руки, отнёс к костру, на сумку свою в тепле уложил, и каким-то потрёпанным покрывалом укрыл.

Развернулся к замершим и ничего непонимающим шалопаям.

Спросил, как бы уже имея ввиду их ответ:

— Голодные никак?

Рябой с Сивым лишь головами закивали.

Лыцарь предложил им подойти поближе, в тепло. Сказал, что похлёбка из зайца ещё только доходит, и какое-то время потерпеть придётся, а пока… у него гренки чесночные в сумке завалялись и воды немного, в хвое мочёной.

Конечно от такого угощения парни отказываться не стали, захрустели, заглотали. Под мерное сопение Патлача, и треск костерка, в который мессир лыцарь то и дело ветки подкидывал. И ясно было, что с Патлачом теперь всё хорошо, и что вылечили его, издержав на это кажется какой-то чудесной силы амулет.

Только вот непонятно зачем это всё лыцарю понадобилось. В долги перед богами Рябой верить отказывался.

Потому и спросил у их чудесного спасителя, как только гренки закончились:

— А зачем вы нам… помогаете мессир?

Рыцарь посидел в задумчивости пару мгновений.

Они настолько долго тянулись, что Рябой уже в душе корить себя начал. А как оно не его дело, и обидится на них за этот тупой вопрос благодетель?!

А лыцарь вдруг заговорил. Тихо так… но внятно, вдумчиво, и не спеша совсем, словно долго рассказывать ему придётся, и желание есть и возможность подстать.

###

Имя мне Сэтрим. И я выходец из клана гномов, пусть по мне и не скажешь вроде как. Доспехи больше делают, они на это зачарованы.

С детства в клане я был изгоем. На вроде вас. Хотя… отец мой не последний человек. Видный кузнец и горняк, то в шахте, то у наковальни прозябал. В плечах словно массивная каменная глыба. Борода у него длиннющая… у меня такой никогда не будет… рыжая, в трижды сплетённые косы, уважение на каждом волоске. А я… не пошёл. Совсем.

Я парень, говорят, миловидный. Смазливый. Гномьи девки с меня глаз не сводили. А матери их за косы оттаскивали, шипели: «Не пара! Вы на него только гляньте!».

И ведь правда. Борода не растёт. Гладко, как у бабы. Плечи никакие, узкие. Шея, мать её, лебединая. И рост на пол головы выше любого приличного гнома. Субтильный типчик. Кожа да кости. Каждое своё рёбрышко прощупать могу.

И травили меня парни. Злость их брала, ведь их подруги на меня заглядывались. А я… я не такой был, чтобы молча проглатывать. Огрызался. На слово словом отвечал. На удар приходилось ударом. Кулаки у меня хоть и жилистые, но не каменные, как у отца. Силы быстро кончались, а противников всегда ватага. Тогда хватался за что попало… за кочергу, за кирку, за суковатую палку. И отвечал со всей злостью, но праведно. За дело. За обиду. Чтобы себя, хлипкого, защитить.

Сестра меня любила. Матери у нас не было, так что она мне и мать, и сестра. Вырастила, выходила. Даже когда в клан мужа вступила, при себе держала. Выбила мне в их общем доме маленькую комнатку, чулан, по сути. И пусть на меня там косились, я ремеслу был обучен.

Бабьему, конечно. Вышивка у меня хорошо получалась.

Узоры ложились чётко, будто сами просились на ткань.

Шкуры обделывал. Кожу мог подготовить так, что она становилась мягкой и крепкой.

Обувь шил, пояса, сумки. Парень я был, в общем-то, неплохой, руки золотые.

Только загоняли меня. Забили, озлобили… И в один мерзкий, тоскливый день я сбежал.

Просто вышел в коридор, потом в следующий, и ещё. Шёл тайно, крадучись, пока не выскользнул из недр горы наружу, в ослепительный, режущий глаза свет снежного перевала. И пошёл. В земли, где никогда не был.

В никуда, но только бы подальше от дома.

А… о чём забыл упомянуть. Была у меня с рождения особенность. Вернее даже две.

О них никому нельзя было сказать. У гномов такое не в почёте. Таких детей королевский клан забирает… и больше их никто никогда не видел.

Первый дар у меня к огню. Чувствовал его с пелёнок. Тепло от очага для меня — не просто тепло. Оно живое, послушное. Если руку к пламени поднесу и захочу, огонь под ладонью изгибается, ластится, как зверёк. А если захочу — могу часть его силы забрать. Тогда пламя чахнет, меркнет и гаснет, а у меня в руке появляется тяжёлая, гудящая дрожь.

Оно гудит в костях, просится наружу. И если выпущу — от ладони пар валит столбом, а воздух пенится и колышется, будто над раскалённым камнем. Страшно это. И чужеродно. Сестра, бывало, как застанет, так вздрогнет: «Сэтрим, молчи, и никому об этом ни слова!» Я и молчал. И сдерживался, когда били. Боялся. Вдруг убью ненароком? Они ублюдки, но… живые. Свои. Жалко же.

Второй дар открылся позже. За вышивкой. Сидел, штаны себе подшивал — дыру заделывал. Появилась она после того, как один детина меня толкнул, я упал на острый камень.

Вот после этого сидел у себя в каморке. Шил.

Внутри только обида и боль, и вдруг… в голове как кольнёт! Не больно, а… интересно. Смотрю на эту дыру, и желание вспыхивает жгучее: чтобы не случалось так больше. Никогда. Чтобы не ранило и штаны не рвались.

И в голове потеплело. И пронёсся тихий-тихий шёпот, едва уловимый. Я за него ухватился, будто за соломинку. Схватил иглу, нитку — и давай вышивать знак. Невиданный. Петлеобразный, странный. Я на него боковым зрением смотрел, прямо не смея, а то сбежит, испарится. Вышил. И сразу — давление в висках, тяжёлое, густое. В груди тепло. А когда пальцем по свежему шву провёл — внутри что-то ёкнуло, встрепенулось.

###

Через пару дней меня снова толкнули. Упал на то же место. Но… приземлился как-то мягче. И нога не так заныла, и штаны — целёхоньки. Только символ мой, вышитый, потускнел, пару ниток вылезло. Вот тогда я и понял. Что могу. Если очень захотеть, если воли и решимости хватит — могу знак воплотить. Вышить, вырезать на коже. И будет он силу иметь.

А вот об этом даже сестре рассказывать не стал, решил просто придержать при себе, а то небось дурным сочтут, за сумасшедшего примут.

Хотя оно не сильно бы мне жизнь попортило, в конце то концов довели всё же.

И вот я ушёл.

Мне шестнадцать тогда стукнуло.

Помню иду по сугробам выше колена. Мерзну. Тело бьёт мелкой, неутихаемой ни на миг дрожью, зубы стучат так, что, кажется, череп расколется. На голове — ни шапки, ни капюшона. Только рыжий ирокез. Перед побегом черепушку по бокам выбрил начисто, лезвием. Давно хотел. Видел в старых скрижалях рисунки — там женщины-воительницы так делали перед походом. Боевой гребень. Красиво, думал. Да. Красиво, но, мать его, как же холодно!

Каждый порыв ветра будто обдирает кожу с черепа, забирается под полушубок, который я сам себе и обшил так старательно. Иду, и снег хрустит на зубах, и мир вокруг белый, безжалостный и бескрайний.

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Глава 3

Телу моему было плохо. А вот душа пела.

Меня травили все эти годы. Смотрели как на поганку. Свой дом, собственного отца я люто ненавидел. И когда ушёл, пусть в мороз, с тощей дорожной сумкой и без клинка на поясе, внутри все ликовало. Я сбежал! Я вырвался!

И этот ледяной ветер. Он рвал кожу, но он же принёс в лёгкие свежего воздуха. Настоящего. Я впервые за долгие годы чувствовал в себе силы идти. Вперёд. Сквозь всё.

И я шёл. Снега были по пояс. Ноги сначала горели, потом онемели. Пальцы сами сжались в кулаки внутри рукавиц. Я сгорбился, вжал голову в плечи, прижал руки к груди. И шёл. Монотонно. Прямо. Не зная куда.

Ветер нарастал. Поднялась позёмка, потом снежная стена. Я не видел, куда ступаю. Всё замело. В ушах только вой, белый шум.

И тогда я сам для себя решил: не за что не умру. Забавно. В клане я думал о том, чтобы руки на себя наложить. Чувствовал себя склизкой тварью. А стоило уйти, и силы нашлись. Железная решимость.

Я шёл, прижимая локти к рёбрам, и шептал сквозь стук зубов:

— Я солнце... я свет... я огонь... я огонь...

Сперва было как блаж. А потом чую. В груди что-то похолодело и сжалось. Зато от кожи повалил сухой жар. Руки светились тусклым жёлтым светом сквозь рукавицы. Стало горячо. Снег под ногами плавился, шипел.

И я шёл. И улыбался. Оскалом. Сквозь боль.

Но тяжесть в груди нарастала. Не усталость. Что-то глубже тела. Будто кто-то крюком цеплял самую сердцевину моей жизни и тянул наружу. Чем дальше, тем невыносимее. Тело устаёт — это терпимо. А когда болит там… это чудовищно. Становится страшно. И осознание для самого себя, что ещё немного, ещё чуть-чуть потяну, и останусь без дара к огню… если вообще выживу.

Я перестал. Рванул волю на себя. Свет погас. Жар сменился обжигающей прохладой на мокрой коже.

А вокруг уже стемнело. И дорога оборвалась. Я ступил в пустоту.

И ухнул вниз.

Покатился по склону, захлёбываясь снегом. Удар головой. И сознание уплыло.

Очнулся от нехватки воздуха. Меня завалило. Я был в снежном плену, в тесной темной камере. Дышать нечем. Каждый вдох приносил горсть снега в рот. Я закашлялся, захрипел, и паника ударила в виски. Хотелось метаться, орать.

Но не давала голова. Она раскалывалась. По лицу струилось что-то тёплое и липкое. Кровь. Она текла на губы, за воротник. И с каждой каплей, казалось, утекает из меня последнее тепло.

###

В тот момент под снегом мне так паршиво стало. Только глотнул воздуха свободы, и вот тебе, получай. Темнота. Давит со всех сторон, в груди лёгкие рвутся. Холод пробирает до самых костей, до слез. И дикое одиночество. Я кричал, помню. Не кричал, а ревел, как суслик, которого придавили камнем. Просил о помощи, совсем уже отчаявшись, звал сестру. Но никто не откликнулся.

И я стал задыхаться в какой-то момент. Воздух кончился. Совсем. Горло перехватило. Я онемел, глаза вылупил в темноту, пытался вдохнуть и не мог. В голове стучало: все, конец. Казалось бы, отпусти. Но нет. Сознание уплывало и снова цеплялось за жизнь, откатывалось и накатывало, как черная пелена. Я брыкался, слабо, бессмысленно, и снег лишь плотнее облегал меня.

Я ранее не подозревал, сколько во мне упрямства. Даже в истощённом, разбитом теле. Хватило, чтобы снова выдавить из себя звук. Словно щенок заскулил…

И вот на это мне вдруг ответил кто-то. Сверху. Лаем. Резким, нетерпеливым. Потом послышался частый скрежет когтей по насту, прямо над головой.

Я там снова отключился, обессилил и воздух вновь кончился.

А очнулся от яркого света в лицо, и настойчивых пощёчин.

— Живой, что ли? — чей-то хриплый голос.

Перед глазами пляшет жёлтое пятно. Факел так близко, что щеки жжёт, а волосы на моем ирокезе трещат и воняют палёной шерстью.

И двое людей стояли надо мной, загораживая звезды. А чуть в стороне, у их ног, юлил пёс, весь черный, только глаза светятся в темноте каким-то рыжим опалом. Он на меня смотрел, язык на бок, и вилял обрубком хвоста. У нас в клане псы не в почёте, крысодавы и только. Грубые, злые твари. А этот. Смотрел умно. И в его взгляде не было злобы. Я, дурак, обрадовался. Подумал: раз зверя держат, значит, и к чужаку могут по-человечески.

(Какая, к чертям, человечность?! Я тогда был наивным гномиком… простите…)

Факел от лица моего отвели. И я смог наконец приглядеться.

Передо мной двое бородатых мужиков. От них пасёт потом, немытой шкурой и перегаром такой силы, что даже сквозь запах гари и крови он вышибает из меня дух и заставляет глаза слезиться.

А они дышат на меня, перебивая друг друга, спрашивают на своём, тягучем говоре, кто я, откуда и что здесь забыл. Слова их похожи на раздавленных жуков, едва узнаваемы. Говорили, что мне дико повезло, что меня Безухий учуял, что я, выходит, везучая девка.

Вот так. В голове щёлкнуло. Эти ребята видели во мне девку. Ну что ж, ирокез, отсутствие бороды, черты, может, и правда мягковаты. Ладно. Пусть думают. Может, хоть так сжалятся. Они ведь меня не откопали полностью, а лишь голову и плечи освободили от снежного плена. Я все ещё был вкопана по пояс, как репа.

Смотрела на них широко раскрытыми глазами, пытался улыбаться, кивал. Говорил мало, только хрипел «помогите» и «в беду попал». Они коверкали мои слова, переспрашивали, но вроде сообразили, что я смирная. Или смирный. Какая к чёрту разница?! Что с меня взять? Ребёнок же. Пусть гном. Шестнадцать лет отроду, вид хлипкий. Ну не угроза даже близко!

Вот они меня и откопали, вытащили за подмышки. Земля ушла из-под ног. Я попытался встать, и ноги, одеревеневшие, подкосились сразу. Рухнул бы обратно в снег, но они меня подхватили, повели, почти понесли, переругиваясь и хрипло хохоча. Странные мужики. На спинах у них были луки, простые, но крепкие, тетивы спущены. За поясами ножи торчат.

Любопытно стало. И чуть напряжнее. Охотники, наверное, но… я-то без сил и без оружия, разве что за пазухой ножичек дорожный, так им только краюха хлеба разделать получится.

###

Их стоянка была недалеко. Крошечная. Просто вытоптанный в снегу пятачок, догорающий костёр и на воткнутых в землю рогатинах туша молодого оленя, полуразделанная. Значит, не врут. И правда хотники.

Меня усадили ближе к огню. Я протянул к нему онемевшие ноги, и их тут же скрутила такая судорога, что я застонал сквозь зубы. Мир вокруг был чёрным. Только наш островок света, треск поленьев да ветер.

Эти двое устроились рядом, отрезали от оленя два лоскута мяса с рёбер и шлёпнули их на плоские камни у углей. Мясо зашипело, запахло дымом и жиром. У меня слюнки потекли.

Я улыбнулся им. Потянулся к своей сумке, что болталась на боку. Слава всем подземным богам, не порвалась. Я её сам шил, и в шов вплёл три защитных знака. Остался правда только один, да и тот полустерся. Эх. Новые не нанести, кожа лопнет. Ладно, может, позже новую сделаю. А пока я достал оттуда свёрток в промасленной тряпице. Там был хороший козий сыр и ломоть черного хлеба, ещё от домашней печи.

Это нехитрую снедь я стащил из дома сестры перед побегом.

А сейчас угощал этим людей, мол, делитесь вы мясом, а я вот своим добром с вами поделюсь.

Они загудели одобрительно, глаза заблестели. Слишком ярко заблестели. Масляным, жадным блеском. Я тогда отмахнулся. Подумал, уст что мол устал… да и в темноте мерещится всякое.

А всё же… смотрели они на меня как-то странно. Не со злом. А... как смотрят на свежую дичь, которую уже почти можно потрошить. Мне стало не по себе. Дико захотелось встать и уйти. Но куда? Я едва дышал, меня качало от слабости. А здесь огонь. Еда. И пусть странные, но люди.

Они поделились мясом. Я разломил сыр и хлеб. Они запивали еду каким-то кислым вином из бурдюка, флягу мне сунули, но я отказался. Достал свою, оловянную. Глотнул. Вода внутри была ледяной, обжигающей горло. Но своя. Я поставил флягу у самого костра, погреть. Потом можно будет снега натолкать, растопит, запас будет.

С этими утешительными мыслями, с теплом в желудке и жаром огня на лице, я и уснул тогда вновь. Свалился в сон как в прорубь.

А проснулся от грубых рук. Один намертво затягивал мне запястья сыромятной бечёвкой, другой, сопя, рылся в тесёмках на моих портках. От его дыхания, густого от вина и похоти, меня чуть не вывернуло.

— Держи её, сука, вертится! — сипел тот, что с верёвкой.

— Молчи, щас обладим гномью девку, — хрипел второй.

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Глава 4

Обыкновенные твари. Им захотелось потехи с недомерком, которого приняли за девчонку.

Я дёрнулся, попытался отпихнуться. Ответом был короткий, жёсткий удар кулаком в челюсть. Мир взорвался звёздами. Потом ещё удар, под дых. Воздух вырвало из меня с хрипом. Я скрючился, задохнулся от боли. В ушах зазвенело, в голове загудело. Твари. Гадкие, вонючие твари.

Тот, что был сверху, совсем озверел. Отпрянул вдруг, и в его глазах мелькнуло нечто дикое.

— Да резать таких! — выдохнул он, и рука потянулась к ножу на поясе.

Его напарник, что держал меня, на мгновение замер, потом рванулся, схватил того за руку.

— Ты что, одурел?!

— А чо? — тот вырывался, слюни брызгали. — Помнишь, на войне? Таких карликов-то? Живых того… и веселее было! Разницы то нет!

Меня бросили. Я лежал на снегу, скрюченный, и слёзы текли у меня по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой брови. Они снова спорили надо мной, как над падалью. Отчаяние и унижение сдавили горло.

Но они кое-что не учли, мои «спасители». Мы всё ещё сидели у костра. А в моей груди, поверх страха и боли, поднялась злость, чёрная как копать.

Я ненавидел их. Ненавидел так, как никогда никого не ненавидел.

В тот день много что случилось впервые. Я впервые покинул дом. Впервые вдохнул свободу. Впервые чуть не умер. Впервые познакомился с людьми. И вот, пожалуйста, ещё одно первое. Я впервые убил. Тоже в тот день.

Огонь у моих ног вздрогнул. Пламя опало, съёжилось, будто его втянуло в себя. Свет померк. Оба мужика замолчали, ошарашенно глядя на неожиданно потухший костёр.

Я вытянул вперёд руку, ту, что была свободнее. Пальцы свело судорогой.

— Гори, — прошептал я, и в голосе было столько ненависти, что он даже мне самому показался чужим. — Гори… тварь.

И спина того мужика, что только что защищал меня, вспыхнула ярким, почти белым пятном в ночи. Он сначала не понял. Потом его товарищ отпрыгнул с диким воплем. И тогда он сам ощутил жар. Его крик разорвал тишину, нечеловеческий, полный ужаса и боли. Он заметался, повалился в снег, катался, но пламя не гасло. Оно пожирало его кожу, ткань, пожирало его самого. Они забыли про меня. Их мир сузился до этого кошмара.

А я лежал в темноте, за пределами круга света, и держал руку наведённой на подыхающего человека.

Крик в какой-то момент стих.

Установилась тишина, нарушаемая только потрескиванием горящей одежды и тяжёлым, прерывистым дыханием второго мужика. Он стоял в стороне, и руки у него были обожжены, когда он пытался сбить пламя с другого. У его ног скулил и метался черный пёс.

А я... я вдруг понял, что нужно драпать. Прямо сейчас.

Бежать. Бежать без оглядки!

Я встал с трудом, качнулся, чувствуя, как подкашиваются колени. Чуть не свалился в сугроб. На полусогнутых, шатаясь как пьяный, двинулся к лесу на склоне. Луна светила ярко, почти как солнце, мне хватало этого света, чтобы видеть, куда ставить ноги.

В груди всё дрожало от ужаса, сердце билось где-то в горле.

Меня шли убивать.

Это сейчас может показаться смешным, но в тот момент это было страшно. Ноги тряслись, подрагивали икры. В горле стоял ком, солёный и плотный, а на глазах навернулись и замёрзли слёзы.

Как так? Меня идут убивать? Но это же несправедливо! Я ведь ничего плохого не сделал… нет, сделал. Убил. Но я защищался…

Резко хрустнул соседний ствол. В него впилась и задрожала стрела. Древко издало тонкий, злой звон. Страшно. Он стреляет, и даже пьяный стреляет метко. Я замер, как испуганный зверь, почувствовав холодный пот на спине.

В тот же миг раздался едва слышный, сухой треньк тетивы. Я успел лишь дёрнуться в сторону, мышцы живота болезненно сжались. Стрела ударила в ногу. Очень больно. Тупой, оглушающий удар.

Но стрела не впилась в ляжку, хотя прилетела точно туда.

Боль была такая, словно кость треснула. Всё тело пронзила горячая волна тошноты. Я рухнул на снег, и холод мгновенно пропитал полушубок. Штаны порвались, но не там, куда пришёлся удар. Лоскут оторвался чуть в стороне, обнажив посиневшую кожу, покрытую мурашками. А рядом в снегу лежала целая стрела. Древко и острый наконечник. Ни капли крови. Только вмятина на коже, уже багровеющая.

И я вдруг вспомнил тогда про него…

Знак на штанах спас. Его почти не осталось выцвел, нитки осыпались в труху. Он взял удар на себя, лопнул и исчез, оставив только разорванную ткань и синяк, который теперь начинал ныть.

Я его сделал, чтобы штаны об камни острые не порвать, а по итогу он меня от стрелы защитил… как всё порой исключительно странно складывается. Диву даёшься.

###

Взывать к совести бандита – странное занятие. Но когда он подошёл ко мне, с полунатянутой тетивой, и глянул в глаза. У меня словно бы и выбора не осталось. Он пришёл меня убивать. Мстить за товарища. Но я ведь просто защищался, и тогда был без сил от слова совсем, нога очень болела, и я не думал, что смогу убежать далеко, да и.. холодно очень и тело уже начинает бить дрожь. В дыру на штанах снег забился.

Что мне было ещё делать, кроме как попросить.

— Не трогай меня, пожалуйста, просто отпусти...

— Что ты лопочешь, ведьма… ты же Конрада заживо сожгла!

— Я парень вообще-то. Меня Сэтримом зовут. И я просто защищался.

— Лжёшь ведьма, лжёшь погань! Но ничего...пару стрел в лёгкие и в глаза, и на этом мы будем в расчёте.

Он натянул тетиву. Я угрюмо замычал. Вот же дубина! Он меня через слово слышит, вроде на общем языке говорим, а всё равно смысл друг от друга ускользает, как вода сквозь пальцы куда-то мимо утекает.

Но тут неожиданное произошло.

Этот тетиву натянул, на меня наставил. А я даже глаза закрывать не стал, уставился на него со всей ненавистью, что в душе накопилась. Приготовился к боли. Дохнуть приготовился.

А этого недоноска собственный пёс остановил. Без рыка, без лая, прыгнул и за рукав полушубка уцепил, оттянул в сторону, зубы показал, и при этом на него даже не смотря. Одним ухом чуть подрагивая. Что за диво невиданное?

— Ты чего безухий делаешь? Отпусти меня!

А он не отпускает. Я смотрю, замер, ничего в голове нет, пустота.

— Отпусти говорю! Дай прибить тварь!

А он не отпускает. Тишина затянулась. Ублюдок тяжко вздохнул. Отпустил лук.

— Да пошло оно всё...пойдём домой безухий. Домой...не трону я её. Пойдём. Нужно Марте сказать, что муж её домой не вернётся.

И ведь пошли. Прочь. Меня оставив одного, посреди леса. В темноте. Без сил, едва живого.

И мысль шальная в голову пришла:

"А толку то, что не добил. Я ведь всё равно здесь без людей сдохну. У меня ни огня, ни еды. Ничего!".

###

Ха-ха... конечно я двинулся за ним следом. Не так, чтобы в наглую, на отдалении, чтобы не заметил, или чтобы не раздражать особо. Но всё равно держался поодаль, не отпускал из виду. Ранний рассвет уже был. Я почти без сил, тащился на последнем издыхании, изредка припадая за снежный холм, или какой хилый куст, или ствол, чтобы не бросаться на глаза...

Почему-то был уверен, что он меня не видит, он назад то почти не оборачивался, мрачно шёл домой, к себе в поселение, а я тащился по его следам, мне в их поселении может улыбнуться удача, получится своровать немного еды, или у огня погреться, а может и то и другое.

Я, в сущности, ни крал никогда, и по-прежнему никому из людей зла не желал, да только хреново мне было до жути, и я как любой другой раненый зверь, делал всё, чтобы просто выжить, не важно как. Просто выжить.

Вот и плёлся за ним, и уже перед самым рассветом, когда посветлело весьма сильно, вышел по его следам к поселению. Чахлые семь домишек. Редкий частокол. Из труб тонкие струйки дыма валят. Пару собак залаяли на привязи. Я слышал, как в загонах у них орут курицы. Жизнь. Тут есть жизнь и есть еда. А значит у меня есть шанс выжить!

Пробрался к одному из ближайших курятников. Невысокое строение, от которого несло дерьмом. Огляделся по сторонам, никого вроде нет. Забрёл внутрь, дверь была припёрта поленом.

Отпереть её особого труда не составило. Дверца скрипнула и открылась, тут же гомон, крик, кудахтанье стали громче, послышался любопытный клёкот.

Я заглянул внутрь, а там курицы, самые обычные, смотрят на меня полубоком, своими карими глазками.

Ну я вытянул руку и схватил первую попавшуюся за шею. Она кудахтнула, лапами мне упёрлась в руку, попыталась выбраться, когтями заскребла по рукаву, да только куда там. Я был на последнем издыхании, а в таком состоянии редко задумываешься о морали и чужой жизни. Просто свернул ей голову, прикрыл дверь, обратно подставил полено и тихо выбрался из курятника на улицу.

Там то он меня и подстерёг.

Кэл.

https://t.me/+rNMFpZx2Ky5hYmVi

Глава 5

Не сказать, что хороший человек, но плохим его тоже не назовёшь. Мальчишка, лет пятнадцати отроду. Курносый, кудрявый, но коротко стриженный, поэтому не сильно заметен на его макушке вьющийся волос. Помню, смотрит на меня глазищами зелёными, по носу веснушки щедро рассыпаны. А в руках вилы держит, на меня опасливо наставляет.

— Воришка… — шепчет сам себе словно бы. Недоверчиво так, словно поверить никак в это не может.

— Да, — говорю. — Ты только вилы убери, а то убью.

У него руки дрогнули, но вилы не убрал, наоборот насупился, шаг ко мне угрожающе сделал.

— Не посмеешь! — выдаёт, а у самого губы дрожат. — Тебя за такое повесят! Да и я не дамся! Отпусти куру и уходи.

— Не пущу. Она дохлая уже, тебе ни к чему. А мне жизнь спасёт.

Ничего не говорит, смотрит. С меня на птицу взгляд переводит и обратно. Я тогда ещё не до конца понял за кого он меня принимает, за парня, или девчонку их… человеческую. Но что радовало, общался он со мной на равных, и без лжи, как первые встреченные мне люди. Это подкупало. И вместе с тем… в чертах лица его казалось мне что-то смутно знакомое виделось, такое гадкое, едва уловимое, что ускользает без конца, а вроде, как и на поверхности лежит.

А он вдруг вилы то всё же убрал. Улыбнулся мне чуть шутливо, рукой затылок почесал.

— Хорошо, — сказал. — Забирай, только это… я помочь могу. Разделать там. Освежевать. На костре запечь, чтобы тебе с собой удобнее унести было.

Вот тут уже и я нахмурился. Каким бы уставшим себя не мнил, а всё же… эта внезапная доброта смущала. С чего бы вдруг?

— Тебе то это зачем? — спрашиваю.

— А я может тоже… куры запечённой давно не ел. Сейчас же зима, несутся они погано, а жрут за троих. Ты может мне этим даже сподмогнёшь… я знаешь как по мясу соскучился, а где его возьмёшь то в нашей глуши?! Вот я тебе помогу, а ты мне поможешь. Я бы почитай сам… вряд ли бы рука поднялась, всё же куры свои, родные… а мяса то больно уж сильно хотелось…

И давай он без конца говорить. И о том, что неурожай нынче был и погода херовая, а у меня голова уже кругом идёт. Этот простофиля подкупал с головой, конечно, и я решил просто довериться ему и заткнуть поскорее, потому куру ему дохлую и метнул. Он словил достаточно ловко и пошёл к дому, меня за собой зазывая.

Я сначала не пошёл. Но он уверил, что дома никого нет, и что Кэлом его зовут…

Вот тогда и познакомились.

Его то, что я парень, вообще никак не смутило, он это сразу каким-то чутьём понял. И имя моё, Сэтрим, его тоже никак не смутило. А то, что гном… так это я не говорил. Зачем ему? Я его вижу может в первый и последний раз, вот курицу запечём, я наемся, отогреюсь, вот и распрощаюсь с ним навсегда.

Наивная моя тогда душа, даже после скверной ночи, не видела в окружающих особого подвоха. Да и Кэл опасен то, по сути, не был.

###

Я разве то не учёл, что судьба бывает… шутки такие выплясывает, что диву даёшься, но сейчас не об этом ребята.

Что куда важнее, похлёбка готова, заяц наконец сварился. Давайте поедим, я слышу по урчания в ваших животах, что еда вам необходима сейчас. Впрочем… и я не откажусь.

Так вот.

Трапеза кончилась. Рад, что товарищ ваш в себя пришёл. Вы не смотрите на него и на меня косо, он в порядке будет. Амулет этот хороший, я сам сделал, сам силой напитал, одолжил из одного храма если быть точным… но какая сейчас до этого разница? Главное, что все живы и здоровы, и сыты.

Как вам похлёбка из зайца? Отменная, не правда ли?

Охо-хо-хо-хо…

Ну я рад, рад. Пусть и перехваливаете явно.

Давайте я продолжу, мне эту историю кажется хочется теперь до конца довести больше, чем вам услышать.

Что говорите?

Нравится… ну раз нравится, то тогда слушайте дальше.

###

Как я сказал ранее, его звали Кэл. Он рассказал мне, что живёт с дядей, что родители погибли ещё очень давно от какого-то морового поветрия, что тогда очень многие полегли и дома их для острастки сожгли, и вроде как лет десять с того несчастья прошло, а селение их всё так же стороной обходят, что торговцы, что другие крестьяне, и потому хереет потихоньку их селение, и застал я их в состоянии жалком, и вообще никуда не годящемся.

Мне этот Кэл понравился даже. Странный парень, может, потому что со мной никто особо по-человечески не разговаривал за последнее время, может, потому что и с Кэлом особо никто не говорил. Дядька его был человек нелюдимый, холостой, вечно на охоте пропадающий, потому и сейчас его дома нет.

И ощущение это вновь кольнуло моё сердце, что не всё нормально здесь, и что совпадение уж больно на лицо.

Но я как бы решил чутьё своё не слушать, мне было хорошо в этом доме и уходить я, ну никак не желал. Не хотелось просто. И мы тихонько общипали курицу, сидя рядышком. Гном, и человек.

Распотрошили её, обмахнули водой и мукой, и бросили к углям. Она зашипела, жиром заскворчала, запах пошёл такой, что диву даёшься. У нас у обоих животы заурчали.

Я помню, как мы смеялись, ждали, что вот-вот приготовится, или не ждали уже…

Такой хороший был вечер, и меня так разморило, от болтовни и тепла.

Что я не заметил, как Кэл наклонился ко мне и поцеловал. А я не против был. Ответил, и…

###

Смеётесь шпана малолетняя? А вот. И так бывает, я тоже… пусть не человек, но живой, и мне хочется тепла не столько от огня порой, он и так всегда со мной, сколько согреться от другого существа живого. Ага, вижу, что замолчали.

А старший из вас, вижу по глазам, что ещё и понял. Не грусти, малой, всё будет хорошо, я в это истого верю… хотя в тот вечер хорошо не было. Моя сказка, моё тепло, рухнуло в одночасье. Этот сельский паренёк сам себя испугался и поступка своего, как заскрипело крыльцо, дверь резко отворилась.

###

Завывая и скуля в дом ворвалась с холода собака.

Знакомая такая, одноухая, с подрезанным хвостом. Бросилась к Кэлу, тот охнул.

Мы сидели в странных позах, вроде как обнимались даже… короче картина маслом для того, кто в дом вошёл следом за псом.

Я его не заметил сначала. И вроде только вечерело, но в сельских домах редко бывает светло, окна крошечные, с натянутой кожей, вместо стёкол, и тусклые отсветы лучины, иногда, где побогаче каганцы… но это не в нашем случае. Там и лучины не было, лишь угли в топе. И за этими углями я только фигуру то и заметил

Кэл сразу давай оправдывать:

— Дядь, я не то… ты не думай, я…

А этот заорал на весь дом:

— ВЕЕЕДЬМА, ТВАРЬ, ТЫ ЕЩЁ И ЕГО ПОСМЕЛА, СУКА, ПРИВОРОЖИТЬ?!

Мне захотелось этому мудозвону каким-то макаром донести, что парень я, мать его за ногу. Что не ведьма, что тупое совпадение имеет место быть. Хотелось… да позже, а в тот миг я растерялся до ужаса, у меня всё сошлось, и узнавание, и прошлый вечер вспомнился, и эта тварь, что пыталась меня снасильничать. И товарищ его, которого я… ну того.

И он снова выхватил нож. Пёс заскулил и бросился прочь, Кэл заверещал, прося дядьку успокоиться. А этот, не видя особо, не осознавая, что творит, набросился именно, что на Кэла, потому что тот между нами встал.

Кажется, защитить меня хотел. Он мне тогда нравился очень, и… защищал меня кто-то так, первый, после сестры. А этот ещё и не гном. И человек, пусть первый знакомый, но то что с нами было и его доброта… у меня сердце дрогнуло и я интуитивно потянулся к дару, а тот к затухающим углям, и выпил их вмиг, и хата погрузилась во мрак, чтобы в следующий миг вспыхнуть.

Я сжёг его. Вместе с домом.

Тушил потом обожжённого, полубезумного Кэла в снегу. Его здорово потрепало, кожа на щеке пузырилась. Волосы на затылке обгорели. На руке, чуть ниже плеча рана, глубокая, пусть он рукой её зажимал, а кровища хлестала и снег окрашивался быстро в алый.

Я знал, что он умрёт так. Знал, что местные уже бегут к нам, слышал по ору и причитаниям баб.

Времени не оставалось, и они его ведь, ну никак не успевали спасти. И я отодрал его руку от раны. Там страшно было, кусок порезанного мяса и перечёркнутые чёрные нити вен, хлещет изнутри маленький фонтанчик, тёмно-алый.

Я рану своими длинными ловкими пальцами по краям обхватил, и что есть силы сжал. Кэл заверещал, а у меня слёзы по глазам текут, ненавижу кому-то делать больно, но иначе там было нельзя, и я силу призвал и выплеснул разом. Ш-вах!

И всё. Рана затянулась коркой горелого мяса. Кэл в забытьё рухнул, а я на подкашивающихся ногах понёсся прочь.

Бежал что есть сил, только у кромки леса обратно обернулся и обнаружил, что не гонится за мной никто, что горстка местных, человек так из пяти, пытается пожар потушить. Что к Кэлу даже никто не подошёл, их больше всего интересовало в этот миг, что огонь может на их избы перевестись. Что они могут без крова остаться. А что рядом человек умирает, так это плевать.

Я мог потушить тот огонь. Силы последние потратить, рухнуть без сознания, но мог даже на расстоянии ста шагов, пламя с избы заставить к земле тянуться и к снегу… но я не стал. Сплюнул копоть и сопли, набежавшие от слёз. И побрёл дальше. Они рано или поздно могут что-то заподозрить. Могут…

Но никто по итогу и не пошёл за мной.

Я блуждал по лесу не знаю сколько. Дня три, наверное. Лишился на руке одного пальца, мизинца на левой, и двух на правой ноге. Почернели, и я их в какой-то момент отрезал, рану прижёг. Охотничий кухонный ножик гномьей работы, у меня был с собой в небольших поножах.

И вроде как больно было до ужаса, а с тем, что на сердце – не сравнить.

Глава 6

Лыцарь вдруг замолчал и уставился в костёр. На нём уже не было шлема. И Рябой видел очень красивого мужчину, если не сказать, что юношу. С длинными рыжими волосами, гладким лицом, без намёка на щетину. И с большие почерневшими глазами, в которых словно таилась вся печаль и боль мира.

Рябой с трудом сглотнул. Огляделся по сторонам. Шея занемела, тело тоже, непонятно сколько времени длился рассказ этого лыцаря. Вокруг глухая ночь, где-то сверху, за границами оврага, свищет ветер. Но они в относительном тепле. Похлёбка давно съедена, и потому рыцарь разжёг костёр посильнее, не боясь испортить варево.

Огонь разморил друзей Рябого, и те спали. Мирно, тихо.

Маленькие совсем, и наевшись от пуза и отогревшись, они просто уснули. А вот Рябой слушал как заворожённый, и ему хотелось продолжения, только сидеть на заднице было уже тяжко, и он сменил позу, привалившись боком к сумкам лыцаря, и смотрел на него и вроде как стыдливо малость, а просить продолжить как-то всё же…

Но он в тишине не выдержал и всё-таки спросил:

— Тятька Лыцарь… а дальше то чё… как вы в лесу за три дня не померли, а?

А этот словно только-только опомнился. Вздрогнул, посмотрел на него потеряно, словно только-только увидел и в первые миг, его чёрные глаза внутри вспыхнули каким-то адским пламенем, и лицо исказилось от злости. Рябой подобрался, сработало какое-то дикое чутьё, что нужно бежать, как можно скорее и не оглядываться…

Но огонь в глазах этого чело… вернее получается гнома, если верить рассказу, погас.

Он пару раз моргнул, посмотрел в сторону, в темноту.

Затем медленно на Рябого, и прошептал очень хрипло, почти надсадно, словно продираясь внутри сквозь что-то очень неприятное:

— Ты зря окликнул меня, мальчик… я не спал уже давненько, и порой приходят образы из прошлого так ярко… я сейчас сам в себе сомневаюсь очень, не знаю, что могу вытворить. Это одна из причин, почему я уже неделю хожу вокруг Пармы, не решаясь войти в город, хотя знаю, что там есть некоторый чародеи и целители, что могут помочь мне с моей проблемой… я всё же, не могу до конца быть уверенным, что войдя в город мне хватит терпения, и… времени, до нового приступа.

Знаешь, мальчик… я кажется не совсем в порядке.

И есть ещё одна причина, по которой я не могу зайти в город. Но об этом я тебе расскажу чуть позже, ближе к рассвету, а то ты очень испугаешься и попробуешь убежать, а в темноте очень опасно бежать куда-то, тем более, когда ты так молод, и у тебя нет ни огня, ни еды, ни людей, что могут тебя защитить…

Хотя, за те три дня, что я бродил по лесу, и кажется не совсем головой был в этом мире. Больше напоминая зверя. Я всё же закостенел душой, и научился добывать себе пищу, убивая дичь, поджигая в норах засевших на зимовку глухарей и сурков, подрывая лазы кабанов. Я научился… убивать, думая о своей шкуре в первую очередь.

И огонь моего дара всегда был со мной. Всегда.

А вот людей, что способны меня защитить, чтобы ночью я не вздрагивал и не просыпался от кошмаров без остановки… вот таких в моей жизни не было. И с тех пор, я никак не могу выспаться мальчик.

Поэтому если увидишь, что я не здесь, то не трогай меня, пожалуйста, во благо своей же шкуры… не окликай меня, дай немного отдохнуть и поспать. Я сплю теперь только с открытыми глазами, и ты не представляешь как твоё присутствие успокаивает меня… но если будешь будить, то меня это может разозлить, слишком сильно, маленький.

Так на чём я остановился?

Ах да, я бродил по лесу. Терял пальцы, но что забавно, мой разум постепенно возвращался. И я вышел к большому поселению. Слишком большому, чтобы называться деревней. У этого места была каменная круглая стена, и несколько ворот. И кажется где-то там маячила крепость… тогда я впервые пришёл в Парму.

То было чуть меньше года назад.

###

Рябой его больше не слушал.

Этот лыцарь слишком много о себе мнит, он только что напугал его до усрачки, своим пламенными глазюками и гневной тирадой. И Рябой, наученный многолетними посягательствами на свою субтильную задницу, вот такой подставы просто так не прощал и не забывал.

Больше этого типчика он слушать не собирался! Но делал вид, кивал, где-надо хмурился, где надо чуть улыбался, слушая больше голос лыцаря, чем то, что он говорит.

А всё же с ума сойти... мужелочец! Фу какая дрянь! Вот таких уродов Рябой вообще презирал, он много раз встречал тех, кто мальчишек с улицы прикармливал, и к себе домой или в служки зазывал, и те немногие, что потом на улицу чудом возвращались, та-а-акое говорили про своих "господ", что бы их трахали в зад черти раскалённой кочергой!

Поэтому уж дудки, а доверять такому кадавру Рябой отказывался. Он навострил ушки, поднапряг жопку и натянул на тело, аки маску, расслабленную позу, подменяя маской реальное своё ощущение.

Он ждал, пока этот типчик снова заснёт... с открытыми сука глазами! Ну и зрелище, врагу такое не пожелаешь! От одного вида и понимания страшно становится до ужаса, это же надо таким жутким типом быть!

Не-е, валить надо бы, ва-а-лить!

И спустя, кажется, вечность Лыцарь всё-таки закемарил, в этот раз даже засипел сквозь сжатые губы и чуть сгорбился. Хотя глаза его всё так же были широко раскрыты, но такие пустые, мутные, как лужа бывает застынет зимой, такой мутной сивой плёночкой покроется. Вот так и у этого глаза пустующие, неживые сделались.

И как только это произошло. Рябой плавно, тихо скуля от боли в жопе. Всё же отсидел зараза…

Наклонился к Сивому. Спящий друг умилённо сосал во сне свой палец... и Рябой с адской ухмылкой сдавил другу руками нос, и рукой прикрыл рот.

Сивый почти тут же выпучил бешено глаза, задёргался, замычал сдавленно. А Рябой разжал ему нос, но руку со рта не убрал.

Сивый всё понял, они такое и раньше проворачивали, потому разом притих.

Рябой безмолвно кивнул в сторону спящего Патлача и отпустил Сивого.

Пока тот будил недавно полумёртвого товарища, Рябой принялся потрошить сумку лыцаря. Забота заботой, благодарность, благодарностью. А честь пора бы знать, раз уж приютил уличную шпану, то будь готов, что тебя ограбят!

К тому же, это тип и правда напрягал Рябого, уж больно подозрительно пасёт от него каким-то душком.

Вот они втроём собрались, стащили немного хлеба и сыра у этой спящей полубезумной образины, и двинулись своим ходом.

Холодно очень, промозгло так. Зима начинается. Отошли на достаточно расстояние, чтобы огонь остался позади.

В Парму им теперь путь заказан. Рябой решил, что лучше всего отправиться на Восток, там было большое скопление деревень, авось кто приютит. Или получится что спереть съестное… это всяко разно лучше, чем возвращаться обратно в Парму, туда им путь теперь заказан.

Конец.