«Собачье сердце»: почему Преображенский — не тот, за кого мы его принимаем
Продолжение предыдущего поста.
Возник спор о самом профессоре, кто он такой.
Есть любопытная разница между повестью Булгакова «Собачье сердце», написанной в 1920-е годы, и её знаменитой экранизацией Владимира Бортко 1988 года. При том что фильм считается одним из наиболее точных переносов литературного произведения на экран, мне кажется, именно в расстановке смысловых акцентов он существенно отличается от книги.
И дело не в том, что режиссёр что-то вырезал или изменил. Дело в том, какими глазами мы смотрим на происходящее и кого именно Булгаков предлагает нам судить.
В массовом восприятии фильма всё довольно просто: образованный, культурный, обаятельный профессор Преображенский противостоит грубому, необразованному хаму и алкоголику Шарикову. С одной стороны — интеллект, достоинство и цивилизация. С другой — примитивность, агрессия и разрушение.
Но если вернуться к книге, картина становится значительно сложнее.
Две эпохи — два взгляда
Повесть была написана в 1925 году, когда страна переживала последствия революции и Гражданской войны. Огромная часть населения жила в тяжёлых материальных условиях, происходило радикальное изменение социальных отношений, а прежняя элита внезапно обнаружила, что больше не обладает безусловным правом определять устройство общества.
И вот в этом мире существует профессор Преображенский.
Он живёт в просторной квартире, имеет прислугу, занимается наукой, принимает состоятельных пациентов и пользуется привилегиями, которые для большинства населения остаются недоступными. Сам по себе этот факт ещё не делает его отрицательным персонажем. Он выдающийся специалист, который действительно умеет работать и приносить пользу.
Но есть одна деталь: Преображенский не просто живёт иначе, чем большинство. Он откровенно презирает значительную часть этого большинства.
В 1920-е годы такое положение профессора воспринималось в контексте острого социального конфликта. В 1980-е, после десятилетий советского образования и формирования массовой интеллигенции, зрителю было гораздо проще увидеть в нём прежде всего носителя культуры, противостоящего бескультурью.
Это не означает, что фильм намеренно искажает Булгакова. Скорее, изменилась сама оптика, через которую воспринимается произведение.
Именно поэтому формальная точность экранизации ещё не гарантирует точности интерпретации.
Преображенский, который постоянно попадает впросак
Самое интересное начинается, если внимательно проследить за последовательностью эпизодов в повести.
Сначала профессор рассказывает историю четырнадцатилетней девушки, которой собираются сделать аборт, чтобы избежать огласки скандала с влиятельным человеком. В этой сцене Преображенский демонстрирует готовность обслуживать интересы состоятельного клиента, не превращая вопрос о нравственной стороне происходящего в принципиальное препятствие.
Разумеется, это не делает самого профессора преступником. Но сцена показывает, что его профессиональная деятельность существует внутри системы привилегий, где деньги и положение способны многое решить.
Затем возникает конфликт со Швондером. Профессор защищает свою квартиру и привычный образ жизни от вмешательства домкома. Его раздражение понятно: он хочет спокойно работать и не желает, чтобы посторонние распоряжались его пространством.
Но вслед за этим он рассуждает о культуре, порядке и правилах поведения.
И вот здесь возникает вопрос: а насколько универсальны его принципы? Применяет ли он их ко всем одинаково или они прежде всего защищают тот мир, в котором ему самому удобно существовать?
Дальше мы видим его отношение к пожилой женщине, пришедшей посмотреть на говорящую собачку. В этой сцене профессор позволяет себе грубость и унизительную снисходительность.
Затем следуют наставления за обедом, теперь уже адресованные Шарикову. Преображенский объясняет, как следует жить, что такое приличие и почему необходимо соблюдать определённые нормы.
Но читатель уже видел профессора в других обстоятельствах. И поэтому его поучения звучат иначе: мы оцениваем не только содержание сказанного, но и самого человека, который произносит эти слова.
Наконец, возникает история с документами и именем Полиграфа Полиграфовича.
Шарикову необходимо существовать в обществе, оформлять документы и соблюдать установленные процедуры. Профессор же относится к этим формальностям с пренебрежением, а имя, полученное его созданием, считает дурацким.
Здесь возникает почти идеальная иллюстрация противоречия между универсальными правилами и личным авторитетом.
Преображенский требует, чтобы Шариков научился жить по правилам, но сам готов объявить нелепыми те правила, которые ему не нравятся. Он учит своё создание уважать порядок, однако полагает, что его собственное мнение стоит выше многих общественных условностей.
И это уже не просто комедия характеров.
Булгаков постоянно сталкивает наставления профессора с его собственным поведением, заставляя читателя проверять авторитет Преображенского на прочность.
Шариков как альтер-эго профессора
На мой взгляд, именно здесь находится ключ к более глубокому прочтению повести.
Шариков — это не просто Клим Чугункин, помещённый в собачье тело и наделённый человеческими возможностями. Он становится своеобразным гротескным отражением той стороны самого Преображенского, которую профессор не желает признавать.
Посмотрим на их сходство.
Преображенский убеждён в собственном превосходстве. Он считает, что лучше окружающих знает, как им следует жить, и не склонен воспринимать людей, которых считает ниже себя, как равных.
Шариков тоже стремится распоряжаться другими, тоже требует признания своих притязаний и тоже не понимает, почему окружающие должны отказывать ему в том, чего он хочет.
Конечно, между ними колоссальная разница. Преображенский обладает знаниями, профессиональной компетентностью и культурой. Шариков груб, агрессивен и часто совершенно неадекватен. Но различие в интеллектуальном уровне ещё не гарантирует безусловного нравственного превосходства.
Профессор представляет собой сложную, социально адаптированную форму уверенности в собственной исключительности. Шариков — её примитивное, карикатурное отражение.
Один способен обосновать свои привилегии профессиональными заслугами и культурным уровнем. Другой просто хочет привилегий.
Один умеет говорить о порядке и цивилизованности. Другой требует признания собственных прав, не желая принимать на себя соответствующие обязанности.
Но за этим различием проступает общий вопрос: почему один человек считает себя вправе определять, как должен жить другой?
Именно поэтому я рассматриваю Шарикова как альтер-эго Преображенского. Не как его буквальную копию, а как материализацию противоречий, которые сам профессор предпочитает не замечать.
Эксперимент, в котором профессор не захотел увидеть себя
Здесь становится важной литературная параллель с «Доктором Джекилом и мистером Хайдом» Роберта Льюиса Стивенсона — произведением, которое обычно связывают с замыслом Булгакова.
В этой традиции эксперимент позволяет отделить и проявить ту сторону человеческой природы, которая прежде оставалась скрытой.
В случае Преображенского возникает особенно любопытная ситуация. Он создаёт существо, которое не соответствует его представлениям о том, каким должен быть человек. Профессор хочет получить управляемый результат: он рассчитывает, что созданное им существо можно будет воспитать, сформировать и подчинить определённым нормам.
Но Шариков начинает жить собственной жизнью. Он предъявляет требования, вступает в конфликты, использует общественные механизмы и отказывается оставаться послушным объектом чужого эксперимента.
Преображенский видит проблему прежде всего в Шарикове. Однако читатель может задать другой вопрос: не обнаруживает ли эксперимент противоречия самого экспериментатора?
Профессор хочет изменить природу другого существа, но не склонен столь же критически исследовать собственную природу. Он готов исправлять чужие недостатки, не подвергая аналогичной проверке свои убеждения, привычки и отношение к окружающим.
И здесь особенно важна финальная развязка.
Сам Преображенский не решается убить Шарикова. В этой трактовке дело не только в практических соображениях: уничтожить собственное творение означает признать окончательный провал эксперимента. А если воспринимать Шарикова как отражение тёмной стороны профессора, то возникает ещё более глубокий смысл — профессор не способен уничтожить в другом то, что в определённом смысле связано с ним самим.
Эту роль берёт на себя Борменталь, ученик, который предан профессору и признаёт его авторитет. Он видит в Шарикове угрозу, но не обязательно способен подвергнуть столь же критическому анализу самого Преображенского.
Так возникает ещё одна ирония: ученик защищает учителя от последствий его собственного эксперимента, но тем самым освобождает учителя от необходимости до конца осмыслить собственную ответственность.
Почему фильм воспринимается иначе
В экранизации все эти элементы присутствуют в той или иной форме. Но актёрское обаяние Преображенского, его интеллект, манера говорить и контраст с поведением Шарикова естественным образом направляют зрительское сочувствие.
Мы смеёмся над Шариковым. Возмущаемся его поведением. Соглашаемся с раздражением профессора. И постепенно начинаем смотреть на происходящее преимущественно его глазами.
Но в книге Булгаков оставляет значительно больше пространства для сомнений в самом профессоре. Последовательность эпизодов постоянно возвращает нас к его собственным противоречиям.
Именно поэтому мне кажется, что фильм, будучи чрезвычайно точным в передаче текста, одновременно меняет иерархию смыслов. В нём гораздо легче увидеть столкновение культуры и варварства. В повести же можно увидеть ещё и столкновение человека с теми противоречиями, которые он отказывается признавать в самом себе.
Это не означает, что Булгаков оправдывает Шарикова. Его поведение остаётся разрушительным, а его претензии далеко не всегда справедливы. Но для того чтобы критиковать Шарикова, вовсе не обязательно считать Преображенского безупречным.
В этом и состоит сила сатиры: она не обязана выбирать одного безусловно правого героя и одного безусловно виноватого.
Вместо заключения
Возможно, главная ошибка привычного прочтения «Собачьего сердца» заключается в том, что мы слишком легко принимаем сторону профессора.
Мы видим его образованность, талант, культуру и профессиональные заслуги — и автоматически переносим эти достоинства на всю его личность. Мы замечаем грубость Шарикова — и перестаём задавать вопросы о тех противоречиях, которые Булгаков показывает в самом Преображенском.
Но культура не равна нравственности. Интеллект не гарантирует справедливости. Профессиональная компетентность не означает, что человек способен объективно оценивать самого себя.
И тогда повесть перестаёт быть просто историей о том, как цивилизованный человек создал чудовище и не смог его воспитать.
Она становится историей о человеке, который захотел преобразовать другого, не подвергая преобразованию самого себя.
Шариков может быть отвратителен. Но это не мешает ему оставаться зеркалом, в котором Преображенский не желает узнавать собственное отражение.
И, возможно, именно поэтому уничтожение Шарикова не решает главной проблемы. Можно устранить неудачное творение, восстановить прежний порядок и объявить эксперимент завершённым. Но если не увидеть противоречий, которые сделали этот эксперимент возможным, то сам вопрос остаётся открытым.
А это уже не только история о профессоре, собаке и неудачном научном опыте. Это история о том, насколько трудно человеку признать собственную тёмную сторону, особенно когда он привык считать себя воплощением разума, культуры и порядка.
Следующий пост будет о Зеленском, что бы связать изначальную мысль предыдущего поста.
