GrafPugalo

Солдатику с огорчением шлёпнул себя по коленке здоровой ноги. Он очень сильно хотелось попасть обратно к своим братьям по пластиковому оружию, но коробка была слишком высокой, а солдатик — слишком маленьким. Это его невероятно сердило. Ведь все вещи и игрушки обязательно должны находиться ровно там, где им и положено лежать. Дисциплина для солдатика — прежде всего! Иначе нельзя. Иначе все войска под плинтусами да под креслами растеряются — такие уж они, солдатики. За ними глаз да глаз нужен.

— Да не придумывай, — ответил второй, красный солдатик, который вальяжно прилёг на грязный носок, расположив руки за головой, и уставился куда‑то в потолок. Его мундир слегка поблёскивал в солнечных лучах, а глаза задумчиво следили за пылинками, танцующими в воздухе. — Твой картуз погрызен ещё в прошлом веке бабушкой мальчика, что с тобой играл десять минут назад. Тогда, между прочим, нас, таких игрушек, было не так просто получить. А беспорядок — дело временное. Скоро всё приберут, а нас положат на место до следующей игры. Старый ты стал — вот и весь ответ. Ворчливый.

Вид у красного солдатика был крайне задумчивый и чем‑то обеспокоенный, хоть он и пытался казаться беззаботным: он то глубоко вздыхал, то взгляд его замирал, устремившись куда‑то глубоко в пустоту, за горизонты материального мира.

— Старый… Можно подумать, ты молодой! Сам‑то чего вздыхаешь?!

— Да вот думаю… – красный солдатик слегка приподнялся, небрежно сдвинув каску на лоб. - Ты заметил, сколько радости в глазах детей, когда они играют с нами?! Смотри: вот Петя вчера командовал нашим полком, а Маша была генералом. Они так серьёзно это делали, так верили в нашу войну! Было столько веселья – детишки просто заливались смехом.

— Ну… — зелёный солдатик чуточку замялся. — Озорства у них точно порой хоть отбавляй — неизменное явление во все времена. Но ведь это и понятно: мы ведь игрушки. Радовать и развлекать — наша прямая боевая задача! Что тебе не так?!

— Всё верно. Только почему столько печали в глазах взрослых, когда они смотрят, как их дети играют с нами в войнушку?! – Красный солдатик сел прямо и вид его был крайне серьёзен.

Зелёный солдатик призадумался ненадолго. Рассуждать он не любил, а всё больше действовать. Но раз уж делать нечего, то чего уж — можно уважить товарища разговором. Почесать, так сказать, языком. Он важно поправил свой картуз, вздохнул, крякнул и сказал:

— Быть может, завидуют, что сами не могут поиграть. Они же взрослые! Взрослым не положено играть в детские игрушки. Потому и расстраиваются, — выдал он.

— Быть может. Наверное, ты прав, — согласился красный солдатик. — И всё же, мне так кажется, в их печальных глазах скрывается нечто большее, чем просто несбыточное желание поиграть с нами. Но не могу понять, что именно — никак не даёт мне это покоя.

Зелёный не нашёл в себе слов, чтобы ответить. Он махнул рукой, пробурчал что‑то про бестолковые разговоры и куда‑то отправился.

В этот момент с завидной ленцой шёл мимо матёрый кот по каким‑то своим делам: он поднимал пушистые лапки, словно они весили не меньше пуда; брюшко весьма упитанных объёмов провисало, едва не доставая до пола; а порванные в уличных драках уши изредка подёргивались, улавливая различные звуки вокруг – он остановился, прислушиваясь к разговору игрушек. Обычно коты не имеют привычки вмешиваться в чужие разговоры — им попросту лениво. Но в этот раз в сознании пушистого усача что‑то взбрыкнуло. Ну что тут скажешь? Любят порой коты философствовать, сидя на колышках забора.

— Слово «война» для ребёнка — это всегда весёлая игра — Неожиданно вымолвил кот, продолжив идти мимо, лишь слегка соизволив повернуть покрытую шрамами мордочку в сторону зелёного солдатика. Его зелёные глаза сверкнули под лучиком солнца, выражая немыслимую трагедию от приложенных сил для лишнего движения головой. — Слово «война» для матери — это прощание с сыном, которого она может уже не увидеть никогда. Слово «война» для отца — это доблестный подвиг, пропитанный невыносимо тягостной болью. Вот в чём разница. В словах, которые имеют одни буквы, но столь далеки друг от друга по смыслу и вложенным чувствам.

Сказанные слова поразили солдатики, отчего его пластиковая рука застыла на полпути к каске.

— Как же это сложно… И что же это получается?! Мы плохие игрушки, если вызываем у кого‑то горькие чувства?! — красный солдатик встрепенулся после услышанных слов.

Могут ли быть игрушки плохими в детских? Вполне себе, вероятно, могут, как и сами игры. Но дело было в другом.

— Ни в коем случае, — ответил кот. — Ты — всего лишь игрушечный солдатик. Часть детского мира, что не должен соприкасаться с миром взрослых. Просто не всегда можно унять ту боль на сердце, что несёт в себе мир взрослого человека и то самое странное слово «война».

— Ничего не понял… — красный солдатик почесал пластиковый затылок под каской.

— И не надо понимать, — продолжил кот, медленно поворачиваясь, дабы уйти. — Просто радуй ребятишек, пока они ещё не выросли, как это и положено игрушкам. Ведь небо над головой всегда очень прекрасно, если оно мирное. Даже если на нём плывут чёрные грозовые тучи. Глупо тратить столь ценное время под ним на дурные мысли. — Последние слова кот бросил уже, отдаляясь от солдатика и окончательно отвернув мордочку вперёд. —

— А ещё запомни: дети играют в войну, чтобы научиться защищать мир, о котором ещё абсолютно ничего не знают. Взрослые помнят о горе войны, чтобы никогда более не допустить её. В этом и есть ваш смысл — быть мостом между детскими мечтами и взрослой реальностью.

Кот точно знал что‑то о жизни. Весь его, хоть и закормленный до десятка складочек на шее, но всё же изрядно потрёпанный вид об этом говорил. И всё же кот всегда остаётся котом — говорить прямо они не умеют. Всё мурчат да мяукают. И очень быстро теряют интерес к разговорам.

Зелёный солдатик, наблюдавший разговор поодаль, вдруг почувствовал некое шевеление у себя в пластиковом теле. Не то место, где у людей располагается сердце, но где-то в груди. Словно что-то внутри него скребло – маленькие когтистые кошачьи лапки. Он встряхнулся, отгоняя непривычные чувства, и решительно двинулся к коробке.

— Так, довольно унылого пустобрёхства. Пошли на свои места! — Зелёный солдатик где‑то нашёл нитку, привязал к ней скрепку и уже забросил её на коробку, дабы зацепиться за край. Подёргал затем за нитку, убедившись, что скрепка наверху надёжно держится, после чего стал взбираться наверх.

Зелёный солдатик ещё постоял с минуту, проводив взглядом уходящего хвостатого в другую комнату, и пришёл к окончательной мысли, что из скоротечной беседы он не понял ровным счётом ничего. «Да и ладно!» — подумалось солдатику. — «Красный прав: эти взрослые действительно просто завидуют детям, потому что больше не могут с нами играть — вот она, вся правда, как на ладони». Он взобрался на коробку и отправился к остальным игрушкам.

Вскоре вернулись дети, чтобы играть со своими солдатиками, радуясь жизни, и вместе с ними взрослые родители со своими маленькими секретами порой в печальных глазах. Ведь взрослые всегда знают чуточку больше и пытаются оберегают детей от дурного. А ещё взрослые прекрасно знают цену мирного неба над их головами, потому непременно будут помнить подвиги бравых солдатиков.

— Ох, дяденька, спасайте! Заехали по дурости не на ту дорогу в поле, в грязи по самые пороги увязли. А у меня жена, представляете, рожает, дома чайник кипит, тёща на пороге с саженцами ждёт, когда я её на дачу повезу — не сносить мне головы!

Смотрит Сергей Семёнович: ох и правда беда. Автомобиль буксует, весь пыхтит, кряхтит. Непосильна ему дорога. Выехать не может. Того гляди поломается сейчас. Всё же техника нежная – не для дорог деревенских и уж тем более не для бездорожья. И мужичок так жалостливо смотрит. Аж за душу берёт! Надо помогать!

— Ну что ж... — вздохнул Сергей Семёнович, поправляя кепку. — потехе час, а делу — вечность — и хлопнул ладонью по боку трактора. Тот словно отозвался, тихо уркнув под капотом, будто говоря: «Ну что ж, пора за работу!»

Заревел трактор. Закоптил! Двинулся на подмогу — да так бодро, словно и не работал сегодня вовсе. Автомобиль к этому времени совершенно выбился из своих технических сил, а трактор на раз‑два его и вытащил. На том и разошлись. Мужичок, конечно, без благодарности Сергея Семёновича не оставил — негоже нашему человеку доброе дело вот так бессовестно не замечать. Непринято такое: хоть конфеткой, но отблагодари. Вручили Сергей Семёнычу плитку шоколада, да ещё и банку солёных огурцов из багажника: «  — На, дяденька, угостись! От души!»

Уехали гости дорогие. Сергей Семёнович вновь направился усердно ничего не делать. Разве только с удовольствием допивать тёмный квас, что так приятно холодил руку в этот тёплый день. Но не успел он сделать и пары глотков, как снова кто‑то кличет:

— Сергей Семёнович, беда! Беда приключилась! Бобры — диверсанты в лесу дерево подгрызли: оно возьми, да упади прямо поперёк дороги. У‑у, проклятые! А у нас в селе тётя Нюра сейчас за дядей Митей с прихватом гонится. Он, дурень чрезмерно смелый, в себя шибко поверил: заначку от неё с зарплаты схоронил. Но, видать, схоронил невесть, как. Тётя Нюра всё нашла и страшно оскорбилась. В общем, дядя Митя долго не протянет. Там в лесу скорая, полиция и ОМОН проехать не могут. Выручай, Сергей Семёнович, ноги у дяди Мити давно не молоды — скоро бегать устанут. А удар у тёти Нюры ого‑го! Зашибёт.

Сергей Семёнович только головой покачал, но в глазах его мелькнула улыбка:

— Ну, коль так… Отчего не помочь. Справим! Мигом завалы растащим.

Вновь в дорогу. Прибыл трактор на место и тут же осмотрелся, оценивая задачу. Дерево тросом обвязали, к трактору подцепили, и он, натужно урча, но уверенно, отволок его в сторону мигом. Дорога свободна! Все спасены.

Скорая тут же проехала, за ней умчалась полиция.

Так потихоньку солнце ушло за горизонт. Выходные прошли, а завтра с восходом пора на работу. Жаль, квас в кружке остался до краёв нетронутым, но Сергей Семёнович только усмехнулся:

— Ничего, дружище. — обратился он к трактору, похлопывая его по боку. — зато день прошёл не зря. Помогли людям, а это куда важнее. Завтра новый день и новый квас будет!

Трактор в ответ тихо фыркнул чёрным дымом из выхлопной трубы, будто соглашаясь. Они стояли вдвоём в сгущающихся сумерках: человек и его верный помощник, провожая закат и готовясь к новым трудовым будням.

Лошадка, до сего момента щипавшая травку, завидела мальчика и яблоко у него в руке. Вкусное, наверное — ого‑го‑го! Или, точнее, иго‑го‑го… Какая лошадка не любит яблок?! Подошла она к забору, фыркает, кряхтит — внимание всячески привлекает.

— Ого, ты смотри какая! Хочешь, чтобы тебя почесали? Да?! — Разумеется, мальчик заметил животинку. Не смог пройти мимо — уж такой в деревне люд живёт: суровый от законов жизни, но полный добродушия ко всему вокруг.

— Фыр‑быр‑фыр! — отвечала лошадка, помахивая мордой.

Мальчик подбежал, стал почёсывать её по носу, гладить. Лошадь поначалу мордочку в коварстве склонила, ткнулась мальцу в грудь и внезапно возьми да как шлёпнула губищами, куснув того больно прямо за бок. Паренёк вскрикнул от неожиданности и боли, и выронил яблоко. Злодейка же, довольная проделанной подлой работой, громко заржала, подхватила яблоко и пустилась наутёк. А мальчик в слезах убежал домой.

За сим поступком, в тенёчке под кустиком смородины, сидел и наблюдал недовольный домовой. Не нравилось ему такое поведение лошади: за поступком всегда следуют последствия. Так и случилось. Пришла беда. Батька того мальчика прибежал к выпасу вершить месть для лошади с вилами в руках. Охватила того неведомая злоба за содеянное зверем злодеяние, ведь укус у лошади может быть будь здоров сильный! Потом без лекаря не обойтись. Ко всему прочему домовой видел, как в душе у батьки мальчика кипело нечто нехорошее — так бывает, если силы нечистые прихватили и на дурные поступки толкают.

Домовой нахмурил густые‑густые брови, едва не скрывающие полностью его глаза, и принялся нашёптывать:

Стой, бедовый, обожди,
Пламя гнева притуши!
Не позволь собою править,
Глупость надобно оставить.

Скорей домою воротись,
Водою из колодца окатись.
Чаю с пряником попей —
Всё в жизни станет веселей.

Догнать в поле лошадь — дело сложное. Даже если она очень толстая и бегает не так быстро, как могла бы. Всё одно — не угонишься. А ещё можно схлопотать копытом. Лошадка сделала круглые глаза, когда мужичок с вилами перемахнул через забор, фыркнула с презрением и поскакала, не удостоив более вниманием нарушителя границ. Мужичок ей только вдогонку кулаком помахал. Попустило его немного — пелена гнева сошла, позволяя разуму ухватить бразды правления. И он, поплевавшись и побранившись, пошёл домой.

Домовые — простой маленький народец, который безмерно уважает порядок, тишь да гладь в доме. Всегда скрытно подмогут по хозяйству, подсобят, ежели домашние с чем не справляются. Могут поколдовать на благо. Но одно дело, когда человек занят в труде, и у него, скажем, ничего не получается или сил не хватает, и совсем другое, когда бездельничает. Здесь домовой страшно безжалостен: помочь — всегда пожалуйста, работать за кого‑то — ни в жизнь не будет.

Осерчал запечной старичок. Стал он хозяев в доме донимать. Наказывать, значит, за недосмотр за лошадью: то соломку острую в ботинок подложит, то волосы девичьи спутает так, что не разберёшь. Спрячет что‑то, подножку подставит, посуду какую разобьёт, носок украдёт. Но тщетно: никак люди в доме не разумеют мудрых намёков. Только знай себе пеняли на что уму‑разуму взбредёт и между собой скандалили, что ещё больше сердило домового.

Однажды ночью он совсем потерял терпение.

— Ых… Что такое… Ох… Это что такое?! — Мужичок попытался спросонья ворочаться в постели, но без толку. Пошевелиться никак не может: ни ногой, ни рукой, ни пальцем. Открыл он с трудом глаза, с усилием едва веки разомкнув, а вокруг царит непроглядная темнота. Ну так что же здесь такого, коль средь ночи пробудился?! Но отчего же так тяжко…

— Не брыкайся, окаянный, — сердито пробурчал запечной старичок, подкрепив слова звонким шлёпком лаптя прямо в лоб мужику. — Меня не сдвинешь! Сейчас ещё тебя за пятку укушу, коль противиться будешь!

— Ты кто такой?! А ну слезь с меня немедля! Кому говорю! По‑мо… хе‑е‑е… — На последнем слове дыхание у мужика словно в груди застряло: не вздохнуть, не выдохнуть.

Домовой залез ему на грудь и восседал там, аки заправский хан на холме, что с укором взирает на провинившегося воина. Сейчас будет казнить или миловать.

— Сказал же, не двигайся, — домовой подобрался поближе к уху мужика. Чем больше он наваливался на грудь, словно тяжёлая каменная глыба, тем сложнее становилось дышать. Росточком всего ничего — не больше амбарного кота. Но придавил так, как будто корова на всё тело улеглась. Словно все косточки вот-вот не выдержат и переломаются.

Перепугался мужик страшно: ни пощады вымолить, ни помощи позвать, ни бровью пошевелить.

— Когда лошадью займёшься, супостат ты проклятущий?! — продолжил наседать домовой.

— Что значит «займёшься»?! — едва слышно хрипел мужик дрожащим от страха голосом. — Она сыта, здорова! Стойло в тепле. Что ещё надобно?!

— Сыта?! Да у неё морда скоро в поилке застрянет, когда пить будет! А в стойло придётся закатывать. Чего она у тебя кусается, аки собака дикая?! Дел наделала: мальчонку за бок так прихватила, что к лекарю пришлось вести. Еле беду от вашего дома увёл, когда отец заколоть её пришёл. Чего смотришь? Чего ждёшь?!

— Да я…

— Да я, да я… — домовой передразнил мужика, который от страха побелел, что простыня, на которой он лежит. Того гляди с концами душу отдаст.

— Ты вот чего, хозяин… — старичок наконец‑то решил смилостивиться, оттого немного прекратил наседать. — Поутру с поклоном и гостинцами прощения ступай просить у тех, кто пострадал, а затем займись скотиной. Чтоб больше мне тут такого не было! Понял?!

Мужичок согласно кивнул и в это же мгновенье уснул беспробудным сном. Пробудился рано утром.

— Сон ли это был или наваждение… Ничего не понимаю… — рассуждал он в постели, терзаемый страхом и сомнениями. — Кошмар — не иначе. Другого наяву быть не может…

Твёрдо решил он для себя: «А шишка на голове не от лаптя домового, а всего лишь комар укусил или ударился об деревянное изголовье постели. Всё верно! Так и есть! Ох, чего ж только не приснится дурной голове!»

Однако ж, как только мужик умылся, поспешил он в деревню выспрашивать про юнца, которого вчера лошадь укусила. Бараночек собрал, пряников завалявшихся и прочего вкусного, чем был богат. И в путь! Отыскал бедолагу, прощения просил, в ножки отцу поклонился. А после занялся толстой лошадкой. Она, разумеется, стараний к воспитанию и укрощению живота не оценила. Да и непросто это себя менять, когда юность позади. Это ребёнок, как тесто: что замесишь, то и вырастет. Но куда деваться от хозяина. Пришлось слушаться, дабы вновь какую беду не накликать. Ибо домовой бдит и спуску никому не даст. Ибо воспитание в жизни порой ценнее золота бывает. Тяжко жить, когда ни гроша в кармане. А коль воспитания не получил – тяжко будет жить всем вокруг тебя. Помни отцовское наставление и материнское благословение.