Страх разлился по посёлку быстрее, чем вода после прорыва плотины. Люди запирали двери, вешали на ворота священные верёвки-симэнава, читали молитвы. А по ночам головы летали снова — не злые, но настойчивые. Они заглядывали в окна, словно искали что-то. Или кого-то.
В этот посёлок как раз зашли трое путников: белая лисица Юки, на спине которой покоился старый сэмисэн Хару, и рядом с ними, подпрыгивая, ковылял потрёпанный зонтик с одним глазом — Амэ-но-Киоку.
Они почувствовали страх, как только переступили границу посёлка. Воздух был спёртым. Люди не выходили на улицы, и даже собаки не лаяли — только жались к дверям да то и дело скулили.
— Хару, — сказала Юки, принюхиваясь. — Здесь что то происходит по ночам. Я чую запах старого дерева, сухих листьев и... одиночества
Струны сэмисэна чуть слышно загудели.
— Я слышу песню, — отозвался он. — Не одну, а несколько. Они поют тихо, почти шёпотом. Песня о том, как они ищут и не могут найти. И о том, как их боятся, хотя их сердца не знают злобы.
— А я чувствую что-то лёгкое, — добавил зонтик, раскрываясь и закрываясь. — Как пух, как перья. Они невесомые, но очень настойчивые.
Они постучались в дом старосты. Им открыл пожилой мужчина с трясущимися руками и красными от бессонницы глазами.
— Если вы прорицатели — уходите немедленно, — глухо сказал он. — Мы уже звали монахов, но они только головой покачали. Если вы охотники на ёкаев — то у нас нет денег, чтобы вам платить.
— Мы не прорицатели и не охотники, — ответила Юки. — Мы просто те, кто ищет правду. Расскажите нам про то, что вас беспокоит.
Староста, которого звали Тэтта, рассказал всё, что знал. О том, как всё началось, как люди боятся, как ночью летают головы и оставляют на порогах странные дары.
— Вы думаете, они злые? — спросил Хару.
— А что ещё? — всплеснул руками староста. — Они же головы! Отдельные! Летают над домами, пугают женщин, детей! Разве это добро?
— А вы пробовали с ними говорить? — спросила Юки.
— Говорить? — Тэтта побледнел ещё сильнее. — С головами? Да мы же не знаем, кто они! Мы не знаем, чего они хотят!
— А вот мы и узнаем, — сказала лисица. — Этой ночью.
Ночью, когда луна взошла над посёлком, они вышли на центральную площадь. Юки села на старый колодец, Хару положила рядом, Амэ-но-Киоку раскрылся над ними.
Ровно в полночь послышался тихий свист — будто ветер играл на пустой бутылке. Из леса, со стороны старого кладбища, начали прилетать головы. Они были разными: молодые и старые, мужские и женские, с длинными волосами и короткими стрижками. Некоторые были красивыми, другие — морщинистыми. Все они летели бесшумно, но в их движении чувствовалась неуверенность, даже робость.
Головы собрались в круг над площадью, не решаясь приблизиться. Потом одна из них — старушечья, с седыми прядями — опустилась ниже и заговорила тонким, скрипучим голосом:
— Вы что, не боитесь нас? — спросила она. — Все боятся. Даже собаки. А вы сидите и смотрите.
— Мы смотрим, чтобы увидеть, — ответила Юки. — Кто вы и зачем приходите в посёлок? Вы не злые, я знаю.В ваших намерениях нет тьмы. Злые не оставляют подарков на порогах.
Головы зашептались между собой, закачались в воздухе. Потом старушечья голова приблизилась ещё на метр.
— Мы — нукэкуби. Когда-то мы жили в этом посёлке. Здесь были наши тела, наши дома, наши семьи. Но мы умерли. А наши души не смогли уйти. Они остались в головах, которые отделяются от тел по ночам и летают в поисках... в поисках того, что мы потеряли при жизни.
— Что вы потеряли? — спросил Хару.
— Детей, — прошептала другая голова, молодая, с длинными чёрными волосами. — Я умерла при родах. Мой ребёнок выжил, но я не видела, как он рос. Я не знаю, как он выглядел. Я прилетаю в посёлок каждую ночь и пытаюсь найти его. Но я даже не знаю его лица. Я только знаю, что он здесь. Где-то здесь.
— А я потеряла своего мужа, — сказала третья голова. — Он ушёл в горы и не вернулся. Может быть, он тоже стал нукэкуби? Я ищу его среди ночных ветров.
— А я просто хочу увидеть своих внуков, — добавила старушечья голова. — Я умерла, когда они были маленькими. Теперь они выросли, но я их и не узнаю. Я оставляю им каштаны, цветы, игрушки — всё, что могла бы дать, будь я жива. Но они боятся. Они швыряют камни, читают молитвы. А я просто хочу на них посмотреть.
Юки молчала. Потом подошла к голове старушки и села рядом, глядя в её глаза, полные слёз.
— Ты не знаешь, кто твои внуки? — спросила она.
— У них изменились лица. Я помню их малышами, а теперь это взрослые люди. Я не смею приблизиться — они кричат и бегут.
— Я могу помочь, — сказал он. — Я сыграю «Песнь Памяти», и они сами узнают вас. Но для этого они должны выйти из домов. Без страха. Только тогда музыка подействует.
— Они не выйдут, — прошептала голова. — Они боятся.
— Тогда мы пойдём к ним, — сказала Юки. — Мы расскажем им, кто вы. Мы покажем им, что вы не чудовища. Вы просто... забытые.
Наутро они пошли по домам. Стучали в каждую дверь, говорили с каждым жителем. Юки объясняла, кто такие нукэкуби, что они ищут и почему они прилетают по ночам. Некоторые не верили, некоторые злились, но большинство слушали — потому что в голосе лисицы была такая искренность, что трудно было усомниться.
— Ваши бабушки, ваши матери, ваши сёстры — они не ушли насовсем, — говорила она. — Они остались здесь, чтобы видеть вас, чтобы знать, что вы живы и счастливы. Они приносят вам каштаны, потому что помнят, как вы любили их в детстве. Они стучат в ставни, потому что хотят услышать ваш голос. Они не злые. Они просто любят вас.
Люди плакали. Старики вспоминали, как их матери или бабушки умерли, и как им не хватало их тепла. Молодые родители думали о том, что однажды их дети вырастут, а они уйдут — и тоже будут искать их по ночам.
— Мы хотим их увидеть, — сказал один мужчина, тот самый, чья мать умерла при родах. — Мы хотим сказать им, что мы их помним. Что мы их любим.
В следующую ночь посёлок не запирался. Люди вышли на площадь, держа в руках фонари, цветы, еду. Они встали в круг и смотрели в небо.
Головы прилетели снова. Но теперь они не прятались. Они опустились низко-низко, и люди вглядывались в их лица, пытаясь узнать родные черты.
Старушечья голова подлетела к одному дому, где стояла женщина с ребёнком на руках.
— Ты... ты моя внучка? — спросила голова.
Женщина побледнела, но не от страха. Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Бабушка... это правда ты? Я помню, ты всегда приносила мне каштаны, когда я была маленькой. Я думала, это мне снится. А это была ты.
Голова заплакала — и слёзы её, падая на землю, превращались в маленькие белые цветы.
— Я так долго тебя искала, — прошептала она.
Другая голова, молодая, подлетела к мужчине, который стоял в центре площади и дрожал.
— Сынок, — сказала голова. — Я родила тебя и умерла. Я не видела, как ты вырос. Но я была рядом. Каждый раз, когда ты падал, я пыталась тебя поддержать. Каждый раз, когда ты плакал, я хотела тебя обнять. Прости, что не могла.
— Мама, — сказал он. — Я всегда чувствовал чьё-то присутствие. Я думал, это мой ангел-хранитель. А это была ты.
Все головы нашли своих родных. Все обнялись — не телами, но душами.
А Хару играл. Его музыка лилась тихо, но проникновенно — как свет лунной ночи, как тепло домашнего очага. И в этой музыке люди и нукэкуби наконец-то стали единым целым.
А на прощание Юки сказала:
— Страх делает нас слепыми. Мы видим в других только то, что сами рисуем в голове. Мы боимся летающих голов, потому что не знаем, что за ними — любовь, которая не умирает. Но если мы научимся смотреть не глазами, а сердцем — мы увидим, что за каждым страхом стоит чья-то тоска, чья-то надежда, чей-то дом. И тогда страха не останется. Останется только понимание.
На площади посёлка Куроива поставили камень с нарисаванными иероглифами. Говорят, их вывела лисица своим хвостом, когда уходила:
«Тот, кто боится, — не видит. Тот, кто видит, — не боится. Ибо страх — это тень, которую мы сами отбрасываем на других. А любовь — это свет, который проникает сквозь любую тьму. Не бойтесь тех, кто не похож на вас. Может быть, они просто ищут вас. Может быть, они ждут, когда вы их узнаете. И когда вы узнаете — страх исчезнет. Останется только тихое, тёплое чудо, которое зовётся памятью».
И лисица с сэмисэном и зонтиком ушли в свою бесконечную дорогу. А за ними, с крыш посёлка, смотрели десятки летающих голов — теперь уже не одиноких, не забытых, а просто любимых.
И это было самое главное чудо.
