BURDUK1973

Только сейчас товарищи увидели, как рядом со всадниками были расположены рельсы с камерами на тележках, осветительные приборы и что‑то ещё на длинных шестах. Недалеко, в лесочке, были видны жилые вагончики, между которыми сновал туда‑сюда народ в шортах и лёгких платьицах.

К беглецам подбежал человек в огромной соломенной шляпе‑сомбреро, который ни капли не испугался выстрелов, и закричал капризным, плачущим голосом:

— Кто этих извергов на площадку пустил? У нас съёмочный день кончается! Где Корыто? Я его сейчас убивать буду! Товарищи, попрошу покинуть площадку!

Тут же рядом с ним оказался дюжий мужик в майке‑алкоголичке. Он сгрёб Богданова, Артёма и Салоникею в охапку и вытолкал их на край полянки.

— Это что такое? — оторопело спросила Салоникея. — Это мы где? — Она побледнела. — Страшно!

— Страшно ей, — улыбнулся Сергей. — На фанерных этажерках летать не страшно, и воевать не страшно, а тут…

— Похоже, наше время, — облегчённо выдохнул Артём. — А то уж я… — он посмотрел на Салоникею и поправился: — Перепугался, что в Древнюю Русь угодили. Ой ты гой еси…

— Какое «наше время»? — рассердилась Салоникея. — Где Лесоград? Где дивизия товарища Неспивайло?! Колчак наступает!

— Дорогая наша лётчица, — сказал Луганский, — мы не врали, когда рассказывали твоему Журавкину про 2023‑й год. Да не смотри ты на нас так своими прекрасными глазами. Мы к вам попали оттуда. Да. А сейчас, получается, через эту долбанную пещеру в горе мы попали обратно. Сечёшь?

Салоникея во все глаза смотрела то на всадников в кольчугах, то на деревянный кремль вдали, то на суетливых людей, снимающих фильм про Древнюю Русь.

— Не удивляйся, Ника, — похлопал её по плечу Богданов. — Это всего лишь кино. Ну, синематография, по‑вашему.

— Синема, синема, синема, — запел Луганский, — от тебя мы без ума.

— Получается, что вы — наши потомки, может быть, даже мои? — тихо сказала Салоникея.

— Да, бабушка, — совсем распоясался Артём и тут же получил толчок в бок от Богданова.

— Может, и так, — ответил Сергей. — Но ты не переживай. Разве тебе не хочется увидеть, какой стала наша страна? Радоваться надо!

Салоникея затравленно посмотрела на Богданова и Артёма, будто видела их в первый раз в жизни.

— Мне сразу показалось, что вы какие‑то странные и чудны́е, — наконец сказала она. — И гора эта… — она оглянулась. — Среди местных недоброй славой пользуется. Говорят, что нечистая сила там… Ох, не по себе мне, граждане.

И бесстрашная лётчица, авиатор Салоникея Константиниди, не раз сбитая, выходившая из крутых передряг Гражданской войны, вдруг совершенно по‑девчоночьи расплакалась.

Богданов обнял её и рассмеялся:

— Ну, успокойся, товарищ Ника. Мы тебя в обиду не дадим. И большая просьба — не маши через раз маузером. Сейчас мирное время. Можно и без стрельбы договориться со всеми.

Салоникея, шмыгая носом, убрала маузер в деревянную кобуру.

Тем временем съёмки на полянке снова возобновились. По лесу к деревянному кремлю понеслись, поднимая пыль, всадники, а параллельно им ехала машина с кинокамерой.

— Браток, а что за фильм‑то снимают? — заинтересовался Артём у мужика, который их вытолкал со съёмочной площадки.

— «Битва за Суздаль», — коротко ответил мужик. — Исторический.

— А режиссёр кто?

— Тимофей Коробкин.

— Не слышал про такого, — продолжил Луганский, но Богданов перебил его:

— Скажите, до Дивноуральска далеко отсюда? Мы с друзьями заблудились малость.

Мужик почесал затылок:

— Далеко. Идите к западу, на Слудку, а там автобусом часа три.

— Спасибо, браток! — обрадованно сказал Сергей.

Мужик покосился на лапти Луганского и на маузер Салоникеи:

— Вы тоже что ли кино снимаете?

— Уже нет, — хвастливо отозвался Артём. — Уже снялись. Причём в главных ролях. И в таком фильме, что вашему Коробкину до него ещё снимать и снимать.

Они спустились к Осьве и пошли вдоль её берега.

— Послушайте, — вдруг сказала Салоникея, — а как же я? Там мои товарищи воюют, а я тут?

— Да всё уже кончилось, — выдохнул Артём. — На дворе 2023‑й год. Как говорится, расслабь булки.

Салоникея сняла и развязала свой заплечный мешок.

— Нет булок, — отозвалась она, заглянув в него. — Только сухари да сала кусок.

Богданов выразительно посмотрел на Луганского и покрутил пальцем у виска.

— Ты, вижу, сам, друг мой, булки расслабил, когда понял, что порохом больше не пахнет.

— Это да, — согласился Артём. — Эх, поскорее бы в Дивноуральск. Что Натаха мне скажет? Да и твоя Катерина, наверно, уже сковородку приготовила.

— Слушай‑ка, — вдруг тихо сказал Богданов Артёму, дождавшись, когда Салоникея уйдёт вперёд, — а что мы своим‑то скажем? Что привезли из прошлого бабу‑лётчицу?

— Да не заморачивайся, — беспечно отозвался Артём. — Снимем ей хату — пусть живёт себе. А надоест — пусть валит в свой Лесоград‑1919. Хотя, как знать, может ей у нас глянется больше, чем у себя. Вон Васильков обжился в 1919‑м, и не выгонишь его оттуда. Может, и она…

Они прошли вдоль реки ещё несколько километров и стали подниматься к деревне Слудка, в которой были несколько дней назад.

— Мешки бы надо спрятать и оружие, — сказал Богданов. — А то, чего доброго, ментам попадёмся.

— Я свой маузер никому не отдам, — упёрлась Салоникея.

— Ника‑а… — укоризненно протянул Сергей. — Как ты не можешь понять: сейчас мир. Мир. Относительный, конечно, но с оружием у нас нельзя ходить. Полицейские сцапают, потом греха не оберёшься.

Салоникея нехотя отдала маузер. Богданов убрал его в мешок вместе с остальными находками 1919‑го года, после чего огляделся.

— Вот тут спрячу. В эту расщелину между камней. Ориентир — вон те две берёзы.

На берегу Осьвы, совсем близко к воде, будто двое влюблённых, стояли две сплетённые между собой берёзы.

— Ох, — залюбовался Луганский, — вот скоро и я так с Натахой.

Они прошли ещё немного и, увидев тропку, которая уходила в гору, стали подниматься по ней.

— Кажется, сейчас мы придём в Слудку, — весело сказал Артём. — Сергей Васильевич, у тебя деньги есть на билеты? Может, зря мы стволы закопали? Замотали бы водителю, он бы нас бесплатно провёз.

Вдали уже показались домики. Луганский продолжал веселиться:

— Вот сейчас встретим того тракториста, займём денег у него, а потом скинем ему обратно на карту…

— Нешто по картам всё у вас до сих пор? — удивилась Салоникея, а Артём расхохотался.

Но Богданов не поддержал друга. Он рассматривал картофельное поле, по которому они проходили несколько дней назад. Сейчас оно показалось Сергею больше по размеру, а картофельные кустики, наоборот, меньше.

— Странно, — пробормотал он, почесав затылок. — Может, показалось? Или это не то…

Они миновали поле и подошли к первому домику. У дома, в палисаднике, работала, пропалывая грядку, бабка в белой косынке.

— Бабуль, бог в помощь, — поприветствовал Луганский. — Откуда у вас тут автобус до Дивноуральска идёт?

Бабушка выпрямилась и с любопытством посмотрела на путников:

— Дак… около райцентра, там ещё ферма рядом, идите прямо — не ошибётесь, — неожиданно для её возраста звучным и внятным голосом сказала она. — Что, тоже ходили смотрели, как фильму снимают?

— Ага, — согласился Артём и добавил: — Бабуль, а вот такое предложение: мы с друзьями попали в маленькую дорожную неувязку, потеряли все деньги. Давай мы тебе по хозяйству поможем, а ты нам немножко денежек дашь, чтоб до города добраться?

Бабка вытерла свои узловатые широкие ладони о фартук и засмеялась:

— Та какой от вас, городских, толк — только потопчете всё тут. Третьего дня эти… студенты были, дак разворотили мне половину грядок, ироды! Дам уж вам так на дорогу‑то, раз такое дело.

— Ой, спасибо, бабуль! — Луганский даже поклонился. — Человек человеку друг, правда? А вот если бы вы ещё телефон дали позвонить…

— Дак в райцентре телефон только, у нас отродясь не было, — отозвалась старуха.

Она ушла в дом и вернулась, неся что‑то в сжатом смуглом кулаке.

— Держите вот, — она протянула Богданову свёрнутые трубочкой купюры.

— Спасибо, бабуль, — ещё раз поблагодарил Сергей.

Они снова вышли на дорогу.

— Теперь не заблудимся, — болтал Луганский. — Вот дорога, вон там автобус, а через три часа нас ждёт наконец‑то цивилизация. Как же я соскучился по кока‑коле и гамбургерам! ВКонтакте, наверно, куча сообщений неотвеченных, верно, Сергей Васильевич?

— А что такое коко… како… кококло? — спросила Салоникея.

— Гадость несусветная, — с отвращением сказал Богданов и строго добавил: — Тёмыч, ты не порти мне девку! Сначала кока‑кола, потом TikTok — и понесётся по наклонной…

Он развернул купюры, свёрнутые в трубочку, и вдруг остановился.

— Сергей Васильевич, ты чего? — окликнул его Артём.

Тот, увлёкшись рассказами Салоникее о XXI веке, не заметил, как отстал его друг.

Богданов во все глаза смотрел на две купюры. На одной из них, достоинством один рубль, был изображён бравый шахтёр с отбойным молотком на плече, на второй, трёхрублёвой, — красноармеец в шлеме и с винтовкой. На обеих банкнотах красовался герб СССР и стоял год выпуска — 1938‑й.

Артём и Салоникея подошли к Богданову, и тот молча протянул им подарок сердобольной бабушки.

— Это что за хрень? — удивился Луганский, вертя странные деньги. — Бабка вроде нормальная из себя, а оказывается, полоумный нумизмат?

Салоникея с любопытством вертела в руках купюры:

— Ладные какие! Новенькие. И герб какой красивый!

Луганский посмотрел на побледневшего Богданова:

— Серёг, ты чего? Уж не хочешь ли ты сказать, что… Да ну не…

Богданов глухо ответил:

— Не знаю, Тёмыч, не знаю. А ты обратил внимание, что на съёмочной площадке всё какое‑то странное? Что ни одного ноутбука у людей не было? Что режиссёр этот… как его… Коробкин, орал, что у него плёнки мало осталось? Скажи, разве сейчас кто‑то снимает на плёнку?

Луганский, в отличие от Сергея, не побледнел, а покраснел. От его былого веселья не осталось и следа.

— Да ну нах… — буркнул он неуверенно. — У бабки просто кукуха поехала, вот она и живёт до сих пор во времена своей молодости. У меня в детстве друг был, так тот до того заигрался в хоббитов и гоблинов, что по‑серьёзке стал себя таковым считать. Даже, когда перепись населения была, он в графе национальность написал — эльф.

Богданов невесело усмехнулся:

— Тёмыч, ты кого пытаешься успокоить? Меня или себя? Ты видел картофельное поле, которое тут было, когда мы тут первый раз очутились? Здоровые кусты, можно было уже собирать урожай. А сейчас кустики молодые, даже не цвели ещё. Смекаешь, о чём я?

— Ну, они тут выкопали, а посадили новую, — неуверенно сказал Артём.

Вмешалась молчавшая до этого Салоникея, которая беспощадно сказала:

— И что получается, товарищи? Что мы попали в 1938‑й год? А вы говорили, что 2023‑й. Так какой на самом деле?

Луганский замахал руками:

— Да вы что несёте?! Хватит с нас путешествий во времени! Я домой хочу!

— Все хотят, — отозвался Сергей. — Пойдём‑ка лучше к райцентру. Там точно узнаем, что и как.

Они прибавили шагу. Народу на улице не было. Лишь кое‑где вдали проходили какие‑то люди, но определить, из какого они времени, было сложно.

Наконец друзья вышли на небольшую площадь, к двухэтажному бревенчатому дому, на котором висела новенькая табличка «Сельсовет».

На самом гребне крыши лениво полоскалось красное знамя с серпом и молотом.

— Что теперь скажешь? — буркнул Богданов.

— Вся деревня сумасшедшая, — упрямо хватался за последнюю соломинку Луганский.

— Ага. Ни одной машины, ни одной телевизионной тарелки.

— Чего гадать, — сказала Салоникея. — Зайдём в сельсовет и всё узнаем. За мной, хлопцы.

Её нерешительность и даже застенчивость исчезли. Теперь перед друзьями снова была та бесстрашная лётчица, какую они встретили в 1919‑м.

(продолжение следует)

Мальчик забубнил дальше:

— По другую сторону от нас стройными рядами стояли старшеклассники, которые сегодня нас будут принимать в пионеры, — все уже матёрые детины, не сегодня‑завтра будут вступать в комсомол, и для которых сегодняшнее мероприятие — протокольная нудятина. Но только не для нас!

Посредине зала стояли учителя, директор, какие‑то тётки из ГОРОНО и прочая школьная элита. В тишине раздался громкий возглас завуча:

— Внести знамя дружины!

От этих слов мама мальчика вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Рассказывай, Володенька, рассказывай, — жалобно сказала она.

А её сын так увлёкся, что даже не услышал голос мамы. Голос его звенел, из раскрасневшихся щёк, казалось, вот‑вот брызнет кровь.

— Какой же это торжественный момент, скажу я вам! Кучка горнистов и барабанщиков — вся эта пионерская «рок‑группа», тоже в белом, но ещё и в красных пилотках, — приступила к своей работе, которой все очень завидовали. Хрипло затрубили горны, раздался барабанный бой, от которого по коже побежали мурашки, и в зал гуськом вошла процессия из трёх человек. На первом мальчике была красная лента, вроде тех, что до сих пор носят выпускники; второй был знаменосец — он нёс святыню: огромное, тяжёлое знамя с золотыми кистями и блестящим серебряным наконечником. Замыкала маленький отряд девочка — тоже вся в белом и с красной лентой.

Мальчик замолчал. Молчали и мама с доктором, которые слушали его, затаив дыхание. Наконец он продолжил:

— Всё смолкло. Что‑то торжественно вещала тётка из ГОРОНО. Снова наступила тишина. Наши ряды нестройным хором начали произносить клятву пионера, которую мы выучили накануне и которая была напечатана на последней странице любой школьной тетради: «Я, (такой‑то), вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь: горячо любить и беречь свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять законы пионеров Советского Союза».

Старшеклассники толпой повалили к нам и стали повязывать нам красные галстуки. Всё это длилось несколько минут.

Во вновь наступившей тишине раздался мощный рык завуча:

— Пионеры! За дело борьбы Коммунистической партии будь готов!

И мы, уже пионеры, гордо отдавая салют, сознавая теперь свою причастность к чему‑то великому и взрослому, хором отозвались:

— Всегда готовы!

Мальчик закончил свой рассказ и, видимо, так устал, что покрылся потом и без разрешения уселся на кушетку.

— Вот видите, доктор, — всхлипнула Валентина Павловна, гладя по голове сына, — откуда это у Володеньки, ума не приложу.

Доктор, седовласый старичок с хитринкой в глазах, задумчиво почесал пиратскую бородку и поправил триколор, висевший на стене.

— Хм… любопытный случай, — протянул он. — Давайте встретимся через три дня. Я почитаю специальную литературу, поговорю с коллегами, и мы найдём этому объяснение, клянусь вам!

Валентина Павловна шмыгнула носом, взяла сына за руку, и они вышли из кабинета психиатра.

Три дня пролетели быстро и бестолково. Валентина Павловна постучала в дверь и, волоча за руку вяло сопротивляющегося сына, снова зашла в кабинет к врачу.

— Ну как наше состояние, молодой человек? — весело спросил старичок‑доктор.

— Опять какое‑то наваждение у него, — вместо сына ответила Валентина Павловна. — Теперь он всем про комсомол рассказывает.

Старик тихо рассмеялся. Он радушно усадил Валентину Павловну в кресло, а Володю попросил подождать в коридоре.

— Всё, как и предполагали мы с коллегами. Понимаете, в чём дело… Ваш сын, очевидно, начитался древней литературы или насмотрелся старинных фильмов середины двадцатого столетия. Да. И поверил, что СССР существовал на самом деле!

Старичок даже озорно хихикнул, приглашая посмеяться Валентину Павловну, но она лишь скорчила страдальческую гримасу.

— Но мы‑то с вами взрослые люди, — продолжил психиатр, — живущие в России XXIII века. Наукой и историками давно доказано, что никакого СССР и пионеров не существовало, что это миф, созданный в конце XX — начале XXI века. И ваш Володя просто, как мальчик с подвижной психикой и ярким подростковым болезненным воображением, ушёл с головой в тот воображаемый, яркий, романтичный, но ненастоящий мир.

— Что же нам делать? — спросила Валентина Павловна, вытирая слёзы. — Вдруг совсем тронется? Он во дворе уже троих ребят подбил, они в каких‑то тимуровцев играют.

Врач налил ей стакан воды и заставил выпить.

— А ничего не делать. Живите как жили. Со временем мальчик повзрослеет, посмотрит множество разоблачающих эту красивую сказку роликов и сам поймёт, что заблуждался. Постарайтесь отвлечь его от чтения старинных, якобы советских, книг. Пусть почитает что‑нибудь лёгкое, «Гарри Поттера», например, или TikTok посмотрит. Я в детстве сам так делал, чтобы отвлечься.

— Спасибо вам, — мама Володи благодарно прижала свои руки к груди. — А то мы с мужем уж перепугались.

Она ещё раз поблагодарила, оплатила приём и, попрощавшись, вышла.

Доктор поднялся из кресла и задумчиво посмотрел на громаду Ельцин‑центра, видневшуюся из окна.

«А может быть, всё это не так?» — вдруг подумал он. — «Может, на самом деле существовали эти… как их… пионеры, СССР и комсомольцы?»

Но тут же отогнал от себя эту нелепую мысль.

— Шурай, не бойся, ты же большой мальчик. Вспомни пионеров-героев! А ведь им было намного больнее.

Сашу бьёт мелкая дрожь, он сквозь слёзы шепчет:

— Мамочка, только ты меня не бросай, ты меня за руку держи.

Мама, сама с трудом сдерживаясь, целует Сашу в выгоревшие от солнца волосы на макушке:

— Конечно, мой родной.

Очередь, к радости Саши, движется медленно. Да хоть бы до завтра. Ещё на сто лет. Мама сердито встаёт и идёт что-то выяснять в регистратуру. И тут противная девчонка постарше него, с двумя жидкими косичками, криво заулыбавшись, начала пугать и без того трясущегося Сашу:

— Сегодня врач злой. Он молотком специальным зубы долбит. А потом сверлит-сверлит-сверлит…

Хорошо, что мама быстро вернулась, и эта вредина замолчала. Дверь в кабинет открылась, и сердитая тётя возвестила:

— Следующий.

— Идём, Шурик, — ласково сказала мама.

Саша на ватных ногах, вцепившись в руку мамы, вошёл в пахнущий лекарствами кабинет, где стояло кресло, обитое отвратительной коричневой кожей. Врач — огромный плечистый дядька, похожий на богатыря из сказки, — ласково пророкотал:

— Садись, Александр. Придётся немножко потерпеть.

Саша сел в кресло, вцепившись в руку мамы, с ужасом глядя на бормашину — страшную, с длинными волосатыми канатами, которые сейчас придут в движение. Врач подсел к креслу, принявшись настраивать ужасный инструмент.

Раздался жужжащий звук, запахло чем-то горелым, и Саша, чувствуя, как страшное сверло вгрызается прямо в мозг, зажмурил полные слёз глаза и ещё сильнее вцепился в руку мамы.

— Александр Николаевич, здравствуйте. Как устроились в нашем городе?

Александр Николаевич Калугин осмотрел номер гостиницы и сказал в трубку:

— Отлично устроился, спасибо.

Он положил телефон на стол и вздохнул. Вот она, взрослая жизнь — мотаться по командировкам, номерам, съёмным квартирам… Но что не сделаешь ради любимой работы. В конце концов, в этом есть свои плюсы. Иной человек за всю жизнь не побывает в стольких городах, сколько у него дома висит магнитиков на холодильнике.

Он уже собирался было ложиться спать, как вдруг почувствовал нехорошее шевеление в зубе. Да ну нет. Только не сейчас. Где таблетки?

Но порция «Кетонала» не дала результата, и на следующий день, не выспавшийся и злой, Александр Николаевич приступил к работе, страстно моля только об одном — поскорее вернуться в свой город, позвонить подруге Марине и вместе с ней отправиться к стоматологу, чтобы сесть в кресло и, держась за Маринкину руку, снова пережить весь тот ужас, какой случился с ним, с маленьким мальчиком Сашей Калугиным. Напрасно Марина уверяла, что укол снимает боль, — он и сам это понимал, но детский страх перед бормашиной и «зубным» сидел глубоко и прочно, как крючок, проглоченный окунем.

К вечеру следующего дня боль, немного утихшая днём, снова стала нестерпимой. Уже ничего не помогало, а к утру Александр Николаевич готов был лезть на стенки. Позвонить Маринке, чтобы прилетела? Она у него умница, прилетит, но… за ближайшие шесть часов он сойдёт с ума от боли или выбросится из окна своей гостиницы. Что делать? Мама! Но мама ещё дальше, чем Маринка, — наверное, улыбается с небес и говорит: «Шурай, вспомни про пионеров-героев».

Идея пришла в разрывавшуюся на куски голову Калугина неожиданно, и он поначалу отмахнулся от неё. Но боль властно напомнила о себе, и Александр Николаевич открыл ноутбук.

Краснея сам перед собой, он набрал в поисковике: «Интимные услуги в городе Энске».

Первый раз в жизни Александр прибегал к помощи жриц любви, но сейчас другого выхода он не видел. Так… Так… эта не пойдёт — лицо злое. Эта — молодая больно. А вот эта ничего, вроде. На его маму похожа.

— Алло, — томно сказал женский голос в трубку.

— Здрасьте, — запинаясь и робея, пробормотал Александр Николаевич. — Ээ… мне… нужна… ммм… услуга… Не совсем обычная.

Женский голос долго перечислял услуги и расценки, пока Александр Николаевич не перебил:

— Нет… это… как бы и не «орал», но… что-то рядом. Приезжайте, я подробно всё объясню. Улица Подводников, гостиница «Уют». Я вас у входа встречу.

Когда девушка по вызову приехала, было уже утро. Девушку звали Ольга. Когда Александр Николаевич всё ей рассказал, она какое-то время недоверчиво смотрела на него.

— Первый раз у меня такое, — растерянно улыбнувшись, сказала она. — Неужели так боитесь? Ведь сейчас это совсем не больно.

Вместо ответа Александр взял Ольгу за руку, и та почувствовала мелкую дрожь.

— Бедный, — ласково сказала она с той интонацией, на которую способны только русские женщины. — Идём, тут на улице Мира недалеко есть клиника.

Маленький Саша Калугин, который никуда не делся из Александра Николаевича, вновь шагал по незнакомым улицам города Энска, держась за руку мамы и прощаясь со всем белым светом.

Стоматолог в частной клинике и ухом не повёл после просьбы Ольги. Он пожал своими могучими плечами и пробасил:

— Да хоть всю семью зовите и билеты продавайте на это зрелище.

Несколько успокоившегося Александра Николаевича, а точнее Сашу Калугина, снова забила дрожь. Мамочка! Да это же тот же самый! Страшный дядька, который будет долбить зубы молотком…

Ольга что-то прошептала на ухо стоматологу, и тот послушно повторил:

— Садись, Александр. Придётся немного потерпеть.

Зажужжал бур, и маленький Саша Калугин закрыл полные слёз глаза, схватившись за мамину — такую тёплую и такую надёжную — руку, как за ниточку, уводящую его далеко, туда, где боль притупляется и её можно вытерпеть, как самый настоящий пионер-герой.

Через час Ольга и Александр Николаевич стояли на улице. Оба смущённо улыбались, не глядя друг на друга.

— Вы уж простите, — сказал странный клиент. — Вот ничего не могу с собой поделать. Наверное, мне к психологу надо, да всё некогда с этой работой.

Он протянул сумму в несколько раз выше оговоренной, но Ольга спрятала руки за спину.

— Да всё в порядке, Александр. Будете в нашем городе — и опять заболит — звоните. Всего доброго.

Она улыбнулась на прощание и, не оборачиваясь, пошла по тротуару, чувствуя, как почему-то на глаза наворачиваются слёзы и радуясь, что их никто не видит.

Александр Николаевич и Саша Калугин переглянулись. Саша погрозил пальцем:

— Чтобы сходил к психологу, понял?!

— Схожу, — соврал Александр Николаевич и посмотрел на часы.

Пора на работу.

Белый самолётик «Телеги» быстро превратился в список контактов и групп.

— Привет! — набрал Мирон. — Как настроение?

Катя была в сети. Она тут же прочитала его сообщение, но отвечать не спешила. Ох уж эти женщины!

— Привет, — наконец снизошла она. — Скучаю. По тебе.

Сердце Мирона заухало, как что‑то такое, что забивает сваи при строительстве домов. Неделю назад под каким‑то постом Мирон азартно «хоронил вату» в комментариях, и тут совершенно неожиданно к нему пришла поддержка в виде Кати. Как они вдвоём поржали над тем лохом! А потом она сама, сама написала ему в личку и предложила познакомиться!

С девушками Мирону категорически не везло. У всех его друзей уже давно были отношения, у многих уже не первые, а он… Как только девчонки видели его, сразу воротили нос, называя то дрищом, то задротом. А Катя! А Катя не такая! Когда он первый раз прислал ей своё фото, он думал, что на этом их переписка и кончится. Ха! Как там поёт группа, которую его родаки слушают, — «Звери», что ли: «Всё только начинается!»

Сколько всего общего нашлось у них с этой девушкой! Музыка, кино, блогеры! Катя понимала его с полуслова. А главное! Катя написала, что он симпатичный! Конечно, она постарше, ей восемнадцать, но это ещё лучше. Она секси. Она его хочет! Да! Ведь если бы была против, разве скинула бы уже на второй день фоточки с сиськами? А сегодня… Сегодня он эти сиськи помнёт. Пацаны кончат от зависти, когда узнают! И сегодня всё это случится!

Мирон почувствовал приятную негу внизу живота. Главное — спокойно. Говорят, в первый раз не у всех пацанов получается, если волнуешься.

— Где встречаемся? — набрал Мирон.

— В ТЦ «Сапфир» к 19:00, — тут же написала Катя, — а потом ко мне. У меня сегодня будет для тебя сюрприз.

Мирон скинул озадаченный смайлик.

— Какой?

Ответный смайлик от Кати, только с кокетливым сердечком, не заставил ждать.

— Догадайся.

Мирон вскочил и от возбуждения пробежался по комнате. Блин, как ещё три часа‑то вытерпеть?! Сколько раз он звал Катю к себе, когда не было родителей. Один раз она даже согласилась, но в последний момент ей позвонили с работы. Но сегодня всё получится!

Снова пикнул телефон. Катя опять что‑то написала.

— Скинь, плиз, геолокацию «Сапфира», чтобы мне проще добраться было.

Мирон отправил Кате расположение ТЦ и с нетерпением посмотрел на время. Как долго ещё ждать! Чтобы немного успокоиться, он вышел на балкон, снисходительно поглядывая на прохожих. У кого‑то сегодня будет кекс, хе‑хе.

Когда он вернулся в комнату, в телефоне было сразу три сообщения от Кати. Ох, шалунья! Однако, прочитав первое, Мирон пошатнулся и чуть не упал на кровать.

«Я всё про тебя знаю, — писала Катя. — Тебя зовут Мирон Егоров. Ты живёшь на улице Ленина, 18–32. Ты должен сделать одну вещь. Если не согласишься, завтра ТЦ “Сапфир” подвергнется атаке беспилотников. Если пойдёшь в полицию, станешь соучастником, потому что ты дал его расположение».

Перед глазами Мирона всё плыло. Сердце снова заухало, но теперь не приятно, а больно. Блин…

— Это шутка такая? — трясущимися руками набрал он. — Харэ прикалываться.

Но Катя нанесла новый удар. В сообщениях появились несколько фотографий, которые сам же Мирон скидывал Кате несколько дней назад во время их интимной переписки, когда они обсуждали такое, что…

«Всё это я покажу твоим родителям».

Мирона прошиб холодный пот. Отец убьёт, мамик до конца жизни будет пилить. Зачем Катя поступает так? Он ведь ей ничего плохого не сделал! Это подло. Кое‑как он набрал:

— Катя, скажи, что ты пошутила. Зачем всё это?

В переписке неожиданно появился смайлик с поцелуем.

«Любимка, миленький, я тебя очень люблю, но, пожалуйста, сделай, как я прошу. Так надо. Меня тоже заставляют! Мы сделаем это один раз, и от нас отстанут».

— Что сделаем?

На экран телефона упала капелька пота со лба Мирона. Его бил озноб. Вот попал! Наконец снова возникло сообщение от Кати.

«Да не переживай, там делать особо ничего не надо. Завтра забери рюкзак по адресу: Блюхера, 25. Будь там у первого подъезда. В 16:00 проедет синее “Рено”, и из окна тебе дадут рюкзак. Отнесёшь его на Пушкина, 18. Точно так же сядешь у первого подъезда. Подъедет чёрная “Тойота”, сунешь его в окно. Всё!»

Мирон чуть не рассмеялся. А чего он испугался‑то? Подумаешь. Даже прикольно.

— А там не наркота? — написал он.

Катя прислала сразу три хохочущих смайлика.

— Нет, конечно. Там просто редкие монеты. Один нумизмат хочет вывезти их за рубеж.

Мирону стало даже интересно.

— А что за монеты?

Но Кате, видимо, было некогда.

«Любимка, я занята. Завтра, как всё сделаешь, напиши мне. Обсудим нашу встречу».

Любимка закрыл «Телегу» и почесал затылок. Блин, не могла что ли по‑нормальному попросить?

Весь следующий день он с нетерпением ждал 16:00. Иногда в душе его начинал елозить червячок сомнения. А что, если там наркота? А может, сказать взрослым… Но как? Он же сам передал данные ТЦ. И фотки его родаки увидят… А может, не только родаки, может, вся школа увидит. Не, ну нафиг.

Мирон покраснел так, что даже вспотел, хотя на улице был тёплый майский день. Нет! Сегодня он заберёт и передаст этот сраный рюкзак — и всё.

Дом по Блюхера, 25, представлял собой человейник, такой огромный, что во дворе его стояло сразу несколько детских площадок и большая парковка. Мирон встал недалеко от первого подъезда. Мимо взад и вперёд сновали прохожие, играли дети, никто не обращал на него никакого внимания. Мирон уже собирался посмотреть телефон, чтобы узнать время, как вдруг откуда‑то с парковки вырулил тот самый «Рено». Мирон не успел разглядеть, кто был за рулём. Стекло быстро опустилось, и чуть ли не в лицо ему прилетел рюкзак. Так же быстро машина завернула за угол и исчезла на основной дороге.

Рюкзак был обыкновенный, серый, с какой‑то маловразумительной блямбой на кармане. Мирон прикинул вес. Лёгкий. Может, пара кило. Сколько же там монет? Может, проверить? Нет! Если он не хочет, чтобы… В общем, нет.

Он закинул рюкзак за плечи и зашагал на улицу Пушкина.

«Ничего, — думал Мирон, — а может, я правильно всё делаю. Может, и мне что‑то заплатят за это. Ну, за то, что спас редкие монеты. У нас их всё равно разворуют».

Дом на улице Пушкина был таким же многолюдным. Передача рюкзака состоялась так легко, что Мирон даже расслабился. Лошара, боялся. Тут дел‑то.

Он присел на скамейку и набрал сообщение Кате:

— Всё сделал, как ты просила. Когда мы с тобой увидимся? Ты обещала.

Катя ответила мгновенно, будто наблюдала за Мироном и всё знала:

— Умничка. Теперь ещё одно задание — и всё.

Мирон опешил. Его снова заколотило противной болезненной дрожью.

— Как ещё одно? Ты же говорила!

Катя попробовала его успокоить:

— Ну, любимка, не дуйся. Я тоже думала, что последнее, но меня заставляют. Я тоже обещала. Ты же не хочешь, чтобы я плакала?

Пока Мирон набирал ответ, ему упало сразу несколько нюдсов от Кати.

«Я очень тебя прошу».

Но сейчас даже нюдсы не возбудили Мирона.

— Нет, — набрал он, — я иду в полицию.

Катя мгновенно сменила тон:

— Иди‑иди, — тут же написала она. — А я расскажу, что в рюкзаке, который ты передал, была наркота.

На этот раз в сообщениях появилось видео, как Мирон забирает рюкзак на улице Блюхера и как отдаёт его на улице Пушкина. Мирон отшвырнул телефон и закрыл лицо руками. Сука! Мразь!

Кто‑то потряс его за плечо. Это была женщина с псом на поводке. В руках она держала телефон Мирона.

— Молодой человек, с вами всё в порядке? — тревожно спросила она. — Вы телефон потеряли.

— В порядке, — промямлил Мирон, забирая телефон, где мигали уже несколько новых сообщений от Кати.

«Любимка, клянусь, это последний раз, — писала она. — Там и работы‑то ещё меньше. Но за этот раз нам заплатят. Тридцать тысяч. И на этом всё! Обещаю!»

Пересиливая себя, Мирон набрал:

— Что нужно делать?

— Да всё почти так же. Только завтра в 18:00 ты заберёшь рюкзак с улицы Рабочей, 53, а коробку оттуда приклеишь на парковке под днище машины «БМВ» по адресу: улица Мира, 192. Номер машины скину завтра. Ладно, любимка?

Мирон молча смотрел на текст сообщения. Голова была такая тяжёлая, что он снова схватил её руками.

— Ну не молчи, любимка. Знаешь, как мы зажжём на 30 тысяч? — написала Катя.

— Ладно, — написал Мирон, подавляя в себе последние барахтавшиеся остатки сомнений.

Длинная череда сердечек была ему ответом.

Был уже вечер, когда Мирон вернулся домой. Родители, как обычно, тупили в телевизор. Батя клевал носом в кресле, убаюканный полторашкой пива и трудным рабочим днём, а мамик что‑то увлечённо набирала в ноутбуке, едва взглянув на Мирона. Ничего. Скоро он перестанет просить у них деньги и вообще съедет от них и будет жить с Катей.

Спалось ему на удивление спокойно. Не снились ни кошмары, ни менты, ни опостылевшая школа. В телефоне от Кати было сразу несколько сообщений — с номером машины и наставлениями, как приклеить коробку под дно машины.

«Главное, чтобы машина через границу проехала, — писала Катя, — а потом мне сразу деньги скинут. Тебе на Qiwi перевести?»

— Да.

Дальше Катя будто подслушала все его мысли:

«Любимка, да ты не переживай. За контрабанду взрослым‑то дают не больше пяти лет. А тебе всего шестнадцать. Там условка, и то, если поймают. А как они поймают, если ты всё грамотно сделаешь?»

В 18:00 Мирон получил рюкзак. На этот раз груз оказался тяжелее. А может…

Но он упрямо шагал к дому по улице Мира. Вот и дом. Вот и парковка. Так. Спокойно. Куча народу, но вряд ли кто‑то обратит внимание — всем на всех пох. Вот нужная машина.

Он сделал вид, что зашнуровывает кроссовок, и, наклонившись, достал коробку. Монеты ли там? Последняя ниточка сомнения в нём лопнула, и он приклеил коробку под днище. Но не успел он разогнуться, как чьи‑то сильные руки, как куклу, подняли его и, больно уткнув носом в траву, прижали к земле…

В зале суда было прохладно. Мирон, втянув голову в плечи, стоял и смотрел на своих родителей сквозь стальные прутья решётки. Слёзы, будто калейдоскоп, размывали всё вокруг, делая чем‑то нереальным, чем‑то таким, во что отказывался поверить его мозг. Откуда‑то сбоку звучал спокойный, уверенный голос судьи. Иногда он пропадал, иногда появлялся снова.

— Кировский районный суд города Энска… в составе председательствующего судьи Иванова М. С., с участием государственных обвинителей Гурова П. К. и Ляпина С. Р., а также адвоката обвиняемого Рахова И. И., рассмотрев на закрытом заседании уголовное дело в отношении Егорова Мирона Евгеньевича, 2009 года рождения, уроженца города Энска, учащегося 10‑го класса школы № 29, проживающего по адресу… Обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи 205.1 УК РФ «Содействие террористической деятельности»…

Зал прорезал истеричный крик матери:

— Миронушка, мальчик мой!

— Мама, — выдохнул Мирон со всхлипом.

Судья бесстрастно продолжал читать приговор:

— Приговорить Егорова Мирона Евгеньевича, 2009 года рождения, к четырнадцати годам колонии общего режима. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

В зале поднялся гул. Мирон ещё раз услышал крик матери и вдруг ясно осознал, что на свободу он выйдет только в 2040 году — взрослым дядькой, почти стариком. Теперь он уже не мог сдерживаться и зарыдал во весь голос, мотая головой, будто желая проснуться.

Белый самолётик «Телеги» превратился в список контактов, и молодой человек по имени Иван с любопытством кликнул на сообщение со смайликом.

— Привет. Я Катя. Познакомимся?

Сын с надеждой уставился в потолок, будто там было всё: и костюм Петрушки, и колокольчики, и подарки за отличное выступление.

Пока мама выкраивала из своего старого халата рубище Петрушки, нашивая на него разноцветные тряпичные круги, папа старательно клеил из картона колпак, украшая его блёстками. Получалось неплохо.

— А колокольчик? — беспощадно спросил придирчивый сын. — Вера Ивановна сказала, чтобы обязательно колокольчик был.

— Колокольчик… колокольчик… — задумчиво повторял папа, будто бы приманивая его. — О! Идея!

Папа нырнул в кладовку, где, помимо инструментов, у него хранилась куча всякой всячины, предназначение которой не знал даже он сам. Какие‑то старые рукоятки, штыри, молотки без ручек и прочий хлам, который, по мнению мамы, только занимал место.

Довольный папа вылез из кладовой, держа в руках странный и неуклюжий предмет. Это был обрезок железной трубы, заваренный с одной стороны так, что получался как бы стакан. Внутри этого стакана болтался стальной язычок. Подобные вещи навешивают в деревнях коровам и именуют боталом. Папа довольно потряс находкой.

— Бляммм… бляммм… — громко и тревожно раздалось в квартире.

— Ты с ума сошёл! — ужаснулась мама. — Это чудовище на колпачок? Да оно перевесит Серёжку!

Но папин азарт, помноженный на знаменитую русскую смекалку, воспетую ещё дядей Мишей Задорновым, уже было не остановить. Папа снова развернул уже было склеенный конус колпака. Через полчаса он гордо показал результаты своего труда. Ботало висело не снаружи, а внутри петрушкиного головного убора. Чтобы сооружение не свалилось с сыновней головы, заботливый папа приделал к этой картонной «колокольне» ремешки.

Представление на утреннике шло своим чередом. Девочки‑лисички прыгали и щеголяли хвостами — очевидно, тоже сделанными в последний момент из подручных материалов. Няня Наталья Петровна, не особо гримируясь, изображала Бабу‑Ягу.

Вот наконец музыкальный работник Эмма Ильинична энергично заиграла на пианино, и в круг вышли мальчики‑петрушки. Все как один — в колпачках, на острие которых болтались маленькие весёлые бубенчики.

Серёжа в своём ветхом рубище, да ещё и с полным отсутствием колокольчика, смотрелся бедным родственником. Все мальчики нестройно, хором стали читать:

Я весёленький Петрушка,
Веселю вас без игрушек.
Будем прыгать и скакать,
Быстро бегать и визжать.

Как бы иллюстрируя всё сказанное, мальцы затряслись в конвульсиях. Раздался радостный мелодичный звон бубенцов, сопровождаемый бодрым музицированием Эммы Ильиничны. Но всё это длилось очень недолго — потонуло в тревожном набате:

— Блям‑м‑мм… бля‑м‑ммм…

Взрослые и дети стали оглядываться. Звук прекратился. Эмма Ильинична вновь застучала по клавишам своего инструмента с азартом Джерри Ли Льюиса.

И вновь во всеобщую стройную канву утренника врезался скрежещущий звук ботала.

Наталья Петровна — Баба‑Яга — с беспокойством посмотрела в окно, видимо, ожидая увидеть там храм, построенный, как в сказке, за одну ночь и отмечавший первый приход колокольным звоном.

Дальнейшее представление проходило то под затихающее, то нарастающее «бля‑м‑м». Зрители, думая, что это такой режиссёрский ход Веры Ивановны, хлопали. Папа радовался, что всё внимание зрителей приковано к сыну. Серёжа, вошедший во вкус, тряс головой не переставая. Даже музыкальный работник Эмма Ильинична приспособилась и уже не пыталась заглушить блямканье. В общем, все, кроме Веры Ивановны, были более или менее довольны.

Возвращаясь домой, довольный папа включил радио, из которого донеслось:

— Колокольчик в твоих волосах звучит соль‑диезом.