BURDUK1973

— Да… Была бы Вторая конная на верблюдах, а не на конях, врангелевцы бы от смеха померли.

— Ничего смешного не вижу! — кричал Игорь Карлович со своего верблюда. — Они могут достигать скорости до сорока километров в час. Во времена империи Ахеменидов воины царя Кира на верблюдах составляли грозную силу!

Верблюд Мухина, в отличие от Лизиного, был своенравный. Он то начинал мотать головой, отчего Василия трясло, то вдруг резко останавливался, отчего Мухин от неожиданности обнимал пыльный рыжий горб.

А ландшафт тем временем постепенно менялся. Растительности становилось всё меньше, всё реже попадались деревца и кустарники. Днём она совсем исчезла, и ноги верблюдов ступали по потрескавшейся белой, как мел, земле без единой травинки и кустика.

— Солончаки, — говорил Ульфсон, глядя на горизонт из‑под полей своей шляпы, которая сейчас была как нельзя кстати, закрывая его от солнца. Остальные путники достали неуклюжие самодельные зонты, купленные ещё на базаре в Хоми.

Солнце белым диском зависло над путниками. Казалось, оно отдало весь свой оранжевый и жёлтый цвет пустыне.

Караван мерно шагал, делая небольшие перерывы, а ближе к вечеру встал на ночлег. Джампа и Мовлан вытряхнули из мешков сушёный верблюжий навоз и, смешав его с пучками сухой травы сарсазана, росшей неподалёку, развели дымный костёр. Остальная группа начала разбивать палатки. Лиза снова ощутила на себе пристальный взгляд Мовлана.

«И чего опять пялится?» — сердито подумала Лиза.

Поужинав, группа разбрелась спать, так как дневной переход порядком всех утомил. Лишь Подкова, установивший на одном из ящиков пулемёт, остался в дозоре.

— Это лишняя мера, — смеясь, сказал Нахим. — Тут, Вадим, басмачи не водятся. Хватит и винтовок.

— Бережёного бог бережёт, — невозмутимо отзывался Подкова.

Дневная жара с заходом солнца быстро сменилась прохладой, а потом холодом.

Лиза забралась в свою маленькую одиночную палатку и, поплотнее закутавшись в бекешу, положила голову на свёрнутую шинель. «Ох… Ну и устала же я…»

Лиза чувствовала, что бедный её зад онемел от многочасовой езды, превратившись в одну большую мозоль. Сон быстро навалился, причудливо тасуя мысли и образы, будто колоду карт.

Неожиданно, прорываясь сквозь сон, Лиза услышала, как снаружи послышался стук копыт и конское ржание. Это окончательно разбудило Лизу. «Кто? Опять бандиты? Тогда почему Подкова не поднял тревогу? А может быть, они его убили?! Мамочки!»

Она спешно выбралась из палатки и замерла, поражённая.

Солончак, голая земля, верблюды — всё исчезло. Вокруг снова была степь, овраг с ручьём и древним истуканом на дне. Перед Лизой гарцевал знакомый бородатый всадник. На этот раз Лиза внимательно рассмотрела его куртку, отороченную мехом, шаровары и плетёный щит на боку коня. Лиза явственно ощутила запах конского пота и глухой стук копыт.

— Берегись проводников! — крикнул воин, гарцуя на коне.

— Кшатра! — крикнула Лиза. — Почему ты мне помогаешь? Кто ты? Где мы?

Но всадник снова, как и в первый раз, сильно ударил в бока коня пятками и, не оглядываясь, ускакал в степь.

— Кшатра, стой! — хрипло крикнула Лиза, просыпаясь от собственного голоса.

Она села, чувствуя, как её трясёт от страха. Несмотря на холод, с неё градом бежал пот.

Лиза выбралась из палатки и, пошатываясь, подошла к еле тлеющему костру. На небе светила огромная белая луна, только от одного вида которой становилось холодно. Подкова, стоявший в карауле, услышал шорохи и увидел Лизу, закутанную в бекешу, стоящую у костра.

— Лизка, ты?

Лиза пришла в себя.

— Вадим, ты только не смейся. Тут сейчас никого не было?

Подкова удивлённо покрутил сжатыми губами.

— Нет. А кого надо‑то?

— Да так… Показалось.

Лагерь безмятежно спал. Недалеко от палатки Джампы и Мовлана развалились на боку верблюды. Лиза снова залезла к себе.

«Что же это означает? Почему нужно опасаться проводников? Ну, Мовлан, видать, похотливый козёл, но Джампа… Или он не тот, за кого себя выдаёт? Что же делать? Сказать Беляеву и Нахиму про вещий сон? И остаться без проводников…»

Лиза вспомнила, что Джампа никогда ничего не рассказывал о своей жизни, предпочитая слушать, а не говорить. «Ох… Что же делать?»

Лиза ещё долго ворочалась, прежде чем забылась тревожным сном.

Завтракая, она исподтишка бросала взгляды на Мовлана и Джампу, решив при первых подозрительных их действиях сообщить Беляеву.

Отряд снова двинулся в путь. Солончаки с белой землёй, в которой отражалось солнце, закончились, начались пески.

Мухин, выросший на Кубани, с любопытством смотрел на эту огромную территорию, состоящую из песчаных холмов различной величины. Изредка попадались кустики джантака и деревца саксаула.

— Такие большие земли и непригодны для обитания, — с сожалением сказал Василий.

— Ничего. Вот встанет на ноги наша республика, — мечтательно отозвалась Лиза, — подружится с рабочими и крестьянами всего мира, тогда приведём в пустыни воду, и тут зацветут сады.

Прошло ещё пять дней пути. Поведение Мовлана и Джампы по‑прежнему не вызывало подозрений. Они так же вели караван по пустыне Белькум, иногда обходя солончаки и огромные горы барханов. Единственное, что удивляло Петра, — это громкие молитвы Мовлана, которые он изредка выкрикивал на каком‑то странном, птичьем языке, поднимая голову в белой чалме к небу.

— Что он делает? — спросил Нахим у Джампы.

— Молится богам пустыни, чтобы они пропустили нас.

— Странный язык и странные молитвы, — сказал Ульфсон. — Первый раз такое слышу.

Растительность стала совсем скудной. Иногда отряду даже не удавалось насобирать травы на костёр. Изредка вдали показывались небольшие стайки куланов и антилоп. Но самое трудное было впереди.

На шестой день, когда отряд привычно шёл, оставляя за собой цепь из верблюжьих следов, небо быстро стало темнеть, заволакиваемое грязно‑жёлтыми тучами, сквозь которые просвечивало солнце.

— Буря! — почему‑то радостно закричал Джампа, соскакивая с верблюда.

— Всем прекратить движение! Спешиться! Спрятаться за верблюдов! Всем достать тряпки, платки и дышать через них! — крикнул Беляев. — Да скорее!! Игорь Карлович, что вы там копаетесь!

Ульфсон, обнявший горб верблюда, дремал на ходу, поэтому сориентировался позже всех. Мухин быстро уложил одного верблюда набок впереди себя, сорвав с него попону, второго — позади, втолкнул между ними Лизу и Матвея, после чего нырнул к ним, накрыв себя и девушку с мальчиком. Остальные тоже спешно готовились переждать ураган.

Резко задул ветер. Шляпа Ульфсона, прощально маша своему хозяину полями, умчалась куда‑то вверх, отчего белые волосы Игоря Карловича, подхваченные ветром, горестно встали дыбом.

Пётр тоже повалил своего верблюда рядом с верблюдом Фейгельмана и мельком взглянул на горизонт. Величественное зрелище стихии заставило его на секунду замереть. На них стремительно надвигалось огромное клубящееся коричневое облако — размером от земли до неба и шириной, насколько хватало взгляда. Казалось, что гигантское облако было живым, вбирая и перемалывая в себя всё, что встретит на пути. Лежащие верблюды, привычные к стихии, занавесили глаза мохнатыми бровями и перекрыли ноздри от попадания песка.

— Ну, понеслась! — как в детстве перед дракой крикнул Мухин, обнимая Лизу и Матвея.

Буря с громким шуршанием обрушилась на лагерь. Беляеву показалось, что к уху его приставили морскую ракушку, многократно усилив звук. Ураган свирепствовал, не давая дышать даже через тряпку. Мелкие частицы песка всё равно проникали в нос, рот и противно скрипели на зубах. Пётр чувствовал, что на шинель, которой он накрылся, будто кто‑то без устали швыряет лопаты песка, засыпая и его, и верблюда, к которому он прижался. Оглушительное шуршание заполнило всё вокруг. Пётр чувствовал, что ему всё тяжелее и тяжелее дышать. От песка, набившегося в нос и рот, он то чихал, то кашлял, пытаясь сплюнуть. «Да когда это кончится?!»

Он потерял счёт времени. На секунду ему показалось, что он умер и сейчас вместе с песком придут черти, которыми так любили пугать попы.

— Врёшь, собака, не возьмёшь! — не разжимая зубов, промычал Беляев, пытаясь встать и стряхнуть песок.

Но это оказалось так тяжело, что Пётр не смог этого сделать с первого раза.

«Как заживо закопали!»

Беляев вдруг понял, что шуршание и ветер стихли. Он поднатужился и, встав на четвереньки, неуклюже скинул шинель.

— У‑ффф…

Он откинул тряпку и несколько минут протирал слезящиеся глаза, надсадно кашляя. Его верблюд, тоже почти полностью занесённый песком, попытался встать, жалобно мыча. Пётр руками раскидал песок, помогая ему подняться.

И только сейчас он заметил, что лагерь, вещи, его друзья и остальные верблюды перестали существовать — тоже, видимо, занесённые песком. Однако, приглядевшись, он заметил два холмика, из которых торчали верблюжьи морды. «Тут!»

Пётр бросился к песчаному холму, торопливо раскапывая его. Песок под его руками ожил, и из него показалась сначала взъерошенная голова Мухина. Он кое‑как встал на ноги и помог подняться Лизе, после чего они втроём быстро вытащили Матвея. Мальчик, отплёвываясь, встал и озабоченно сказал, оглядываясь на сугробы песка вокруг:

— Ветрено сегодня.

Вымолвил он это с таким серьёзным видом, что Пётр, Василий и Лиза нервно расхохотались.

— Где же остальные? — спросила Лиза.

Беляев думал, что сейчас вот‑вот песок зашевелится и из него начнут выползать всезнайка Игорь Карлович, молчун Подкова, зануда Терентий, друг и соратник Нахим Фейгельман, Джампа и Мовлан.

Но вокруг было тихо.

— Скорее! Искать всех! — приказал Беляев. — Они тут!

Все четверо бросились раскапывать песок, но всё было бесполезно. Шесть человек, верблюды и вся поклажа исчезли, будто их никогда и не было. Пётр в исступлении продолжал разбрасывать песок, пока его не остановил Мухин:

— Хватит, Пётр Николаевич! Не мучай себя. Нет тут никого.

Все четверо уселись на холм песка, переводя дух. В белёсом небе, без единой тучки, снова светило солнце. Где‑то совсем рядом, у засохшей, занесённой песком верхушки саксаула, щебетали сойки.

— Куда же они делись? — недоумевал Пётр. — Ведь так не бывает: были люди — и как корова языком…

— А я вот в детстве сказку читала, — задумчиво сказала Лиза, вытряхивая песок из волос, — что буря унесла одну девочку вместе с домиком далеко‑далеко.

— Да ну! — живо заинтересовался Мотя. — Не знаю такую.

— Тьфу‑ты, — огорчённо сказал Пётр. — Думал, ты, Лиза, что‑нибудь дельное расскажешь.

Он подошёл к заколоченному ящику, валявшемуся рядом с верблюдом.

— Будда, — пробормотал Пётр. — Он на месте… Смешно. Сейчас это самая нужная нам вещь. Слушай мою команду: перебрать все вещи, проверить, что осталось, и доложить мне. Выполнять!

Лиза, Мотя и Василий стали откапывать засыпанные песком мешки, тюки и ящики, которые были привязаны к их верблюдам, а Беляев отошёл на километр, поднявшись на вершину бархана. Казалось, море, плескавшееся тут, замерло, и волны превратились в песок. Никаких признаков пропавших людей видно не было. Беляев вздохнул и спустился к своему сильно поредевшему отряду.

— Что удалось отыскать?

— Мешок сухарей, вяленое мясо, — начала перечислять Лиза, — две канистры с водой, лекарства, одежда.

— А оружие?

— С оружием не густо, — сконфуженно отозвался Мухин. — Один «Льюис» с двумя дисками, один маузер, да вот сабелька моя, с которой я не расстаюсь никогда.

Он показал на свою кривую, колесом саблю, болтавшуюся у него на поясе.

— А планшет? Планшет с картой Фейгельмана, где он намечал маршруты, не нашли?

— Никак нет, Пётр Николаевич.

— Эх… — горестно вырвалось у Петра. — Иди туда, не знаю куда… В общем, двигаемся на восток, а там видно будет. Мовлан говорил, что через пустыню — десять дней пути. Пять мы уже прошли. То есть ещё столько же.

Он подошёл к канистрам с водой и засунул их в сумы своего верблюда.

— С этого часа вода будет выдаваться строго по времени. А теперь — в путь.

Три оставшихся верблюда снова начали свою привычную ходьбу по песку, изредка роняя навоз. Мухин, ехавший последним, то и дело подбирал круглые коричневые «яблочки», складывая это топливо в мешок.

(продолжение следует)

Но тот сидел в свете фонаря и молча смотрел на человека. И только когда Терентий сделал к нему несколько шагов, он нехотя отошёл. Чернозипунников решил идти в наступление до конца. Он нащупал на земле булыжник и швырнул в зверя. Тот отошёл ещё, тихо издав какую‑то жуткую смесь из лая и воя. Терентий с удовольствием бы пальнул из винтовки, но боязнь переполошить весь лагерь удержала его от такого необдуманного поступка.

Ещё несколько камней таки прогнали не то лису, не то ещё кого‑то. Через час Терентия сменил заспанный Мухин.

Когда рассвело и лагерь поднялся, готовясь к дороге, выяснилось, что один из мешков с продуктами был погрызен.

— Тибетская лиса, — сказал Джампа, выслушав рассказ Терентия. — Они тебя дурачили. Одна отвлекала, а вторая крупу таскала из мешка.

Все рассмеялись, а незадачливый Терентий покраснел от злости.

— Вот гады! То‑то она свои зенки пялила… У наших лисиц нет таких.

— Да, взгляд у них почти человеческий. Есть легенда, что боги превратили одного вора в тибетскую лису.

Отряд собрался и, надев бекеши, продолжил спуск с горы прямо в густой утренний холодный туман.

— Спустимся в долину — будет тепло, — говорил Джампа.

Отряд шагал за проводником, ёжась от утренней прохлады. Около небольшого щелястого холма путники снова увидели тибетских лисиц. Взобравшись на камни, они уселись, уставившись на путников своими жёлтыми, как мёд, глазами.

— Я вам! — Чернозипунников погрозил им кулаком.

— Ты, Терентий, у них уже за своего, раз харчами их снабжаешь, — сказал Мухин, вызвав смех всей группы.

На привале Беляев достал из планшета карту, сверяя маршрут.

— Через сколько мы будем в Кашгаре?

— Через два дня, — отозвался Джампа. — Скоро спустимся с горы, и два дня идём по степи к Кашгару. Там отдыхаем, пополняем запасы и на Яркенд. Дорога дальняя…

— Лишь бы не казённый дом, — усмехнулся Подкова.

С момента расставания с Каджиком он стал ещё более молчаливым, и лишь балагур Мухин мог его разговорить, да и то ненадолго.

— Что, брат Вадим, тужишь по другу? — участливо спрашивал он, шагая рядом с Подковой и поправляя свою кубанку. — Я тоже, когда в Таврии рейд был по тылам белых, с другом попрощался — с раненым, долго искал. А потом, представляешь, привозят нам в часть кино, смотрю — мать честная, да это Лёнька Куделин!

В двадцать третьем свиделись, рассказал, что лежал в палате с режиссёром одним, ну тот и уговорил его в кинематографии сняться. Так теперь, говорит, снимают про восстание на броненосце «Потёмкин», и он там чуть не в главной роли.

— Вот из Тибета вернёмся, Нахим Иосифович тоже про нас кино снимет там.

— Ох и балаболка ты, Васька, — криво усмехался Подкова.

Горы, оставшиеся за спиной, становились всё меньше и меньше, а впереди до горизонта простирались небольшие холмы, перелески и овраги. Джампа уверенно вёл экспедицию, делая небольшие привалы. На ночлег остановились возле небольшого ручья, поросшего осокой. Беляев критически посмотрел на свой отряд и громко сказал:

— Внешний вид у нас, товарищи, не ахти. Выглядим как бродяги с большой дороги, а не как экспедиция из РСФСР. В Кашгаре нас на смех поднимут. А потому объявляю сегодня банный день, а точнее — вечер. Мухин и Подкова — к ручью за камнями, Терентий, займись мулами и ослами, Нахим и Игорь Карлович, собирайте топливо, Лиза и Матвей, займитесь обедом, ну а мы с Джампой разбиваем лагерь.

Отряд послушно приступил к работе. Вскоре запылал костёр, а видавшие виды палатки подставили свои вылинявшие бока вечернему солнцу.

Василий и Мухин притащили от ручья целую кучу круглых, обтёсанных водой камней для бани.

Терентий перегородил русло ручья ветками и землёй, и, когда образовалась небольшая плотина, напоил ослов и мулов, после чего принялся счищать с них грязь. Запылал ещё один костёр — тот, который нагреет булыжники и будет печкой‑каменкой. Вскоре над нагретыми камнями разбили палатку, выстлали землю травой — и баня была готова.

— Эх, жалко, берёзок тут нет, — огорчённо сказал Беляев.

Игорь Карлович протянул Петру длинный пучок какой‑то пахучей травы.

— Берёзы нет, но вот это тоже хорошо.

Лиза, резавшая овощи, отвернулась. Все начали раздеваться, чтобы зайти в палатку.

— Джампа, а ты что же? — удивился Беляев.

Проводник отрицательно помотал головой.

— Кто моется, тот смывает с себя удачу.

— Ну как знаешь.

Ульфсон, скинувший с себя брюки, пиджак и оставшийся лишь в одной шляпе, походил на огромный гриб. Он заметил:

— В традициях многих народов не принято мыться: Африка, Крайний Север или, например, кочевые народы, типа монголов.

Он скинул шляпу и закончил:

— Но мы‑то не монголы, мы — русские люди, поэтому сейчас мы устроим тут маленькие Сандуны!

Матвей последним скинул одежду и, зябко подёргивая плечами, вошёл в палатку, где вокруг каменки, будто это было какое‑то божество, вытянув руки, стояли голые и смеющиеся мужчины. Они перестали разговаривать и уставились на оробевшего мальчишку.

— Да, паря, потрепала тебя жизнь, — сказал Терентий.

Всё тело у Матвея было в синяках, ссадинах и кровоподтёках — заживших и совсем свежих, полученных им несколько дней назад. На бедре Матвея отчётливо виднелся ожог в виде круга, разделённого линией.

— Что это у тебя? — спросил Василий.

— Когда в рабство баю продали, тавро поставили, — пробурчал Матвей.

— Вот же суки, — с дрожью в голосе сказал Подкова. — Я бы пристрелил за такое.

— Ничего, — отозвался Нахим. — Найдём этого феодала, придёт время — все его клейма у него на шее окажутся.

Он переминался с ноги на ногу, подслеповато щурил свои глаза без пенсне, расчёсывая своё худое костлявое тело.

Беляев вылил ковш воды на каменку. Ахнув и злобно зашипев, она выпустила такие клубы пара, что людей не стало видно.

— Ай, хорошо, — блаженно говорил Мухин, хлеща себя и Матвея веником из травы. — Отмоем тебя, Мотька, и болячку твою соскребём.

— А я вот как у тебя хочу, — осмелев, сказал мальчик, показывая на пороховую татуировку Мухина «За власть Советов».

— Сделаем, — заговорщически прошептал Василий. — Только не говори никому!

Джампа неодобрительно качал полуседой головой, видя, как из палатки выбрались распаренные и довольные русские.

Лиза тем временем накрыла на стол, разложила по котелкам горячую кашу.

— Ну что, после баньки бы не худо и по маленькой, — подмигнул Чернозипунников, доставая из своего мешка стеклянную фляжку.

Утром отряд уже привычно собрал вещи и двинулся дальше. Отдохнувшие мулы и ослы мерно несли свою ношу, иногда заигрывая и кусая друг дружку.

Беляев и Фейгельман шли позади всех, тихо разговаривая.

— Ну что, Нахим, вроде пока всё идёт более‑менее штатно и по плану, — говорил Пётр, глядя на тащившиеся впереди повозки. — Люди обтесались, даже Мухин с Чернозипунниковым меньше ругаться стали.

— И чего спорят? — посмеиваясь, сказал Нахим. — Вроде оба кавалеристы, оба с боевым прошлым.

Он стал серьёзным.

— Насчёт Джампы у меня мысль ещё есть.

— А что? — удивился Беляев. — Вроде дело своё делает.

— Это да, — согласился Фейгельман. — Но он один. Мало ли что с ним может случиться в дороге: заболеет, сбежит или ещё что. И останемся мы без проводника. Предлагаю в Кашгаре нанять ещё одного, а лучше двух.

Через два дня отряд заехал в Кашгар. Путники, уже не удивляясь, рассматривали очередной азиатский городишко, затерянный в степи и живущий своей неспешной и сонной жизнью в любое время и при любом строе. Домики из саманного кирпича, заборы, арыки. Смуглые, желтолицые жители с любопытством посматривали на путников своими щёлочками глаз.

Путники остановились на каком‑то постоялом дворе, очень похожем на тот, в котором они были в Торугарте.

— А что, Джампа, — спросил Беляев, — не поможешь ли ты найти нам тут ещё пару проводников?

Джампа посопел, поправляя свой малахай искалеченной трёхпалой рукой.

— От Кашгара до Яркенда десять дней пути по пустыне Белькум. Гиблое место. Много людей там исчезло. Местные не ходят там.

Пётр достал карту, рассматривая маршрут.

— А если в обход, через горы?

Джампа откусил большой кусок баранины, принесённой хозяином постоялого двора — пожилым уйгуром в широких шароварах.

— А если в обход, товарищ Петров, то вдвое дольше и вдвое дороже выйдет.

— В общем, витязь на распутье, — подытожил Беляев. — Предлагаю всё же через пустыню. Ведь ты, Джампа, человек бывалый, с тобой мы не пропадём. Попытайся всё же отыскать ещё кого‑то. Заплатим золотом.

— Хорошо.

Джампа о чём‑то поговорил с хозяином и, натянув шапку, уехал, взяв одного из ослов.

К столу подошла дочь хозяина — совсем молодая девушка с двумя косами, в которые были вплетены цветные шнурки с кистями. Одета она была так же, как и хозяин, — в меховой жилет с опушкой и шаровары, подвязанные у щиколоток ремешками. Она поставила перед путниками кувшин с горячим бульоном и молча ушла.

— Такая молодая, а уже двое детей, — заметил Ульфсон.

— Как вы догадались? — удивились все.

— По обычаям уйгурских женщин две косы разрешено заплетать только тем, у кого есть не менее двух детей.

— Ну, голова вы у нас, — уважительно сказал Мухин.

— Зато я саблей, как вы, Василий, рубить не умею, — скромно отозвался Игорь Карлович.

Джампа вместе с новым проводником приехали к вечеру.

— Это Мавлан, — сказал Джампа, показывая на проводника. — Русский не знает, но знает местность, по которой пойдём, ещё лучше меня. Но доведёт вас только до хребта Аркатаг. В сам Тибет он не пойдёт.

— Сгодится, — согласился Беляев. — В самом Тибете, когда узнают, кто мы и к кому, у нас найдутся провожатые.

Мавлан был молод и красив. Правильные черты лица и резко очерченные скулы делали его похожим не на монгола или уйгура, а на римлянина. Чёрные, как южная ночь, глаза обжигали. Даже дочь хозяина, которая не смотрела гостям в лицо, дичась их, вдруг вздрогнула и повела плечами.

— Спроси его, сколько он хочет за услугу денег и что нужно в дорогу по пустыне.

Мавлан заговорил, указывая на ослов и мулов:

— Нужны верблюды. Каждому путнику — по верблюду. Купите их у него.

Нахим горестно закряхтел, подсчитывая баснословную сумму за десять верблюдов и вознаграждение для Мавлана.

Мавлан и Джампа уехали и к вечеру вернулись, ведя вереницу двугорбых кораблей пустыни.

— Сильные, выносливые бактрианы, — переводил Джампа похвалы Мавлана. — На них поместятся и ваши вещи, и вы сами.

Чернозипунников придирчиво осмотрел все десять верблюдов, нашёл у одного зажившую рану, ещё у троих — проплешины и слезящиеся глаза.

— Эй, паря, уступай! Это не дело — пять тысяч золотом за таких доходяг, верно, Нахим Иосифович?

Но Мавлан не собирался уступать ни монеты. В отличие от флегматичного Джампы, он оказался вспыльчив и горяч. Он громко говорил, жестикулируя и показывая то на деньги в руках Нахима, то на верблюдов.

Пока они спорили, Лиза с опаской подошла к одному из них. А вдруг плюнёт?

— Погладь его, — сказал Джампа. — Они это очень любят.

Лиза дотронулась до густой пыльной рыжей шерсти животного, и верблюд от удовольствия замотал головой.

Лиза тихонько засмеялась и достала из кармана яблоко, намереваясь покормить и окончательно подружиться с кораблём пустыни, но Джампа вовремя остановил её:

— Нельзя так, Лиза. Пальцы откусит! Это не лошадь!

Пришлось положить яблоко на землю. Лиза вдруг обратила внимание, как Мавлан смолк, рассматривая и прожигая её своими горящими глазами. Лиза закашлялась и покраснела.

Уступив несколько монет за верблюдов, Мавлан приказал готовиться к переходу к завтрашнему утру и, ещё раз взглянув на Лизу, исчез. Лиза поёжилась.

Матвей, тоже видевший это, ревниво спросил:

— Чего это этот монгол на тебя так смотрел?

Мотя уже привык к новой компании, осмелел и уже не прятался за Лизу. Теперь он относился к ней как к старшей, чересчур заботливой сестре, которую можно не слушать и которая всё равно не накажет.

— Вот скажу Васе, он ему даст.

Лиза выпрямилась и отошла от верблюда.

— Этого ещё не хватало!

Мотя простодушно отозвался:

— Вася тебя любит, и этот хлыст тоже шары выкатил.

Лиза несильно стукнула Мотю по стриженному после бани затылку:

— Чего болтаешь?

Мотя ловко увернулся, показал Лизе язык и скрылся в доме.

Лиза присела на скамеечку и задумалась. С Мухиным они действительно очень сблизились во время похода. Василий обучал её стрелять, рубить шашкой, а Лиза во время привалов, когда выпадало свободное время, пересказывала им с Матвеем по памяти «Капитанскую дочку» и «Последний из могикан». Рассказы из жизни и борьбы индейцев североамериканских штатов особенно впечатляли Василия и Мотю. Бывало, что, едва дослушав повествование Лизы, они бросались в траву и начинали со смехом бороться, изображая из себя Магуа и Ункаса. Лиза, стараясь казаться строгой, кричала:

— Вася! Ну ладно Мотя — ребёнок, но ты‑то! Фронтовик!

Иногда Мухин, когда рядом никого не было, специально, чтобы посердить Лизу, начинал полушутя, полусерьёзно мечтать:

— Вот вернёмся мы, Лизавета, поженимся, Мотьку усыновим, уедем в Армавир, к бабке моей.

Лиза незаметно вздыхала. Ну как сказать Васе, что она не просто медсестра в одной из московских больниц, а ещё и сотрудник ГПУ, у которого, помимо своих медицинских обязанностей, есть ещё дела? Говорить об этом ей было строжайше запрещено.

(продолжение следует)

— И что же ты? Так и живёшь один, воруя?

— Ага.

Мальчишка явно не был настроен на диалог.

Нахим хлопнул его по плечу.

— Ладно, бывай, воровайка, некогда мне. Скоро придёт время, и сюда доберётся комиссия по борьбе с беспризорностью.

Нахим завернул за угол сарая сапожника, намереваясь пробираться к своим друзьям. Но неожиданно даже для самого себя он вдруг резко повернулся и выглянул из‑за сарая.

Несчастного Мотю снова били. Только теперь не продавцы, а двое подростков в шароварах, серых просторных рубахах и тюбетейках.

— Да что ж за день-то сегодня! — рявкнул Фейгельман.

Он в две секунды оказался рядом. Оба обидчика Моти почти в одно мгновение полетели в пыль, потеряв тюбетейки, сбитые с ног оплеухами Нахима. Мотя, в позе эмбриона, снова скорчился на земле. Его халат, и без того драный и вылинявший, теперь совсем превратился в одну сплошную дыру.

— А ну, пошли со мной! — строго сказал Фейгельман, поднимая мальчишку за шиворот.

Когда рынок остался позади и они вышли на окраину города, Нахим достал платок и протянул мальчику со словами:

— Хочешь, я сам расскажу, кто тебя бил?

И, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Дети местных лавочников. Они разрешают тебе жить на рынке, а в качестве платы за это требуют, чтобы ты приносил им вещи или кошельки зазевавшихся покупателей. А когда ты ничего не приносишь, они тебя лупят. Так?

Мотя стоял, опустив голову, изо всех сил выпячивая вспухшую губу, но через секунду не вытерпел. Он оскалился, будто собирался укусить Нахима. Из глаз мальчика блестящими горошинами потекли слёзы, оставляя на замурзанных щеках отчётливые следы.

Фейгельман вслух размышлял:

— Что же с тобой делать-то?.. Ладно, пошли со мной, там видно будет.

Увидев, что Мотя в нерешительности мнётся, он прикрикнул:

— Хочешь опять отхватить от этих буржуев? Пошли, говорю!

Вскоре они подошли к лагерю экспедиции.

— Это что у тебя, Нахим Иосифович? — смеясь, спросил Мухин. — Никак по дешёвке купили?

Фейгельман вкратце рассказал о встрече с мальчишкой и развёл руками:

— Прямо не знаю, куда девать этого жиганёнка. Звать Матвеем. Оставить жалко — прибьют его местные когда-нибудь. А не прибьют — скурвится окончательно. Что будем делать, товарищи?

Беляев озадаченно посмотрел на мальчика.

— Отправить сейчас его в Россию мы не можем, но и с собой брать…

— Давайте возьмём! — горячо сказала Лиза. — Ну пропадёт ведь мальчик! А вернёмся в Москву — определим в детский дом! Я сама к Дзержинскому пойду!

— А сопли кто ему в дороге будет вытирать? — буркнул Чернозипунников. — Ты?

— Да, я!

Мухин, желая и понравиться Лизе, и насолить Терентию, независимо добавил:

— И я тоже! А если кто-то будет обижать сироту, тому уши отрежу своей шашкой.

— Ах ты… — задохнулся от возмущения Терентий, но Пётр прервал их:

— Хватит собачиться. В общем, берём мальчишку.

— Очень хорошо! — подал голос Ульфсон. — Я займусь его воспитанием. А то, знаете ли, когда долго не ворчу на своих студиозов, у меня в боку колоть начинает. А тут, глядишь, и полегчает.

Лиза подошла к мальчишке и присела перед ним на корточки:

— Ну что, Мотя, поедешь с нами? Далеко-далеко. Аж на Тибет.

Мальчик исподлобья смотрел на улыбающуюся красивую Лизу, ласково смотрящую на него такими же голубыми, как у него, глазами.

— Поеду, — сварливо буркнул он.

Лиза взяла его грязную ручонку в свою ладонь — белую и мягкую, как булка.

— Ну вот и славно.

Джампа неодобрительно покачал головой:

— Дорога долгая, мальчишка мелкий. Плохо будет.

Но Беляев уже принял решение:

— Это уже наша забота. Вадим! Выдай парню что-нибудь из одежды.

Подкова для вида поворчал и вытащил из мешка новенькие галифе и гимнастёрку.

— Великоваты трошки, но на вырост.

Пётр подошёл к мальчику и серьёзно сказал:

— Вот что. Мы тебя не гулять берём, а в серьёзное путешествие. Чтобы слушался всех беспрекословно, как в армии, понял?

Матвей, донельзя довольный обновами, в первый раз улыбнулся, показав отсутствие переднего зуба.

— Договорились, товарищ командир.

Пётр осмотрел их новый караван, ставший больше на двоих человек. Мулов запрягли в небольшие удобные повозки, положили в них вещи и договорились ехать в них поочерёдно.

Джампа вытащил из своих шитых бисером ножен узкий и длинный кинжал и, подойдя к ослам, быстро срезал у каждого из них по кружку кожи с холки. Животные шарахнулись в стороны, но стоявший рядом Чернозипунников крепко держал их.

— Это зачем? — удивилась Лиза.

— Ну как зачем? — тоже удивился Терентий. — А как погонять будете, если потребуется? А так ткнул пальцем в болячку — он и побежит.

На одного осла посадили Матвея и Лизу, на второго забрался Джампа.

— Едем!

Караван тронулся, оставляя за собой пограничный город и шумный рынок. Где-то далеко высился горный хребет Майдантад.

Осёл, на котором ехали Лиза и Матвей, медленно шагал, иногда прядая ушами и изредка издавая надсадный рёв, на который отзывались осёл Джампы и мулы.

Дорога казалась бесконечной. Копыта и колёса давили то волнующийся ковыль, то ирисы, то лохматые кочки осоки.

— Ну что, Матвей, расскажешь, как ты с Урала в такие дремучие места попал? — спросил Василий.

— В Ташкент хотели с ребятами махнуть, да промахнулись малость, — неохотно сказал Мотя, спрятавшись за Лизу. — А потом потерялись. Меня и ещё троих привезли в Торугарт, хотели одному баю в рабство продать. Я убежал.

— Что же, у тебя совсем никого? — сочувственно спросил Мухин.

Мотя опустил голову.

— Батька на фронте погиб в восемнадцатом, а мамка от тифа умерла.

— И больше никого? — удивился Василий.

— Никого. Один я.

Было видно, что разговор тяготит его. Он то и дело пугливо прятался за Лизу, опускал голову, ничего не отвечая.

— Чего пристали к парню! — рассердилась Лиза. — Человек и так намучался. Идите в повозки и не тритесь тут возле нас.

— Видали? — хохотнул Чернозипунников. — Была у нас девка-фельдшер, а стала квочка с цыплёнком.

— Ох и ворчун вы, Терентий, — укоризненно сказала Лиза. — Как вас такого только жена терпит.

— Это да, — неожиданно согласился Терентий. — Такого, как я, трудно терпеть. Как сорвусь в казино — всё, хоть святых выноси. Один раз ботинки у жены продал, а деньги проиграл.

— Лечить вас надо! Вот приедем в Лхасу, там, говорят, монахи такие чудеса делают…

На ночёвку остановились у подножия гор. Подкова и Терентий мигом вытащили из повозки котлы и треноги, нарубили сухостоя в ближайшем лесочке, и вскоре весело запылал костёр, бросая в стремительно подступавшую темноту снопы искр.

Джампа, который оказался не только проводником, но и, несмотря на отсутствие двух пальцев, превосходным поваром, приготовил какую-то похлёбку из вяленого мяса, картошки и лука.

— Завтра к вечеру мы перевалим через хребет, — говорил он, раскуривая трубку, — переночуем в горах и днём спустимся в пустыню Такла‑Макан.

— Через сколько мы будем в Лхасе? — спросил Беляев, что‑то записывая в тетрадь.

— Если боги будут благосклонны к нам, то дней сорок–пятьдесят. Я вожу людей этими тропами не один десяток лет.

— И что же, всё хорошо? — с любопытством спросил Мухин. — Может, несчастные случаи были какие?

Джампа развалился на подстилке и выпустил целое облако ароматного дыма.

— Бывало всякое. Бывал медведь, который разорвал половину экспедиции. Бывали люди, не слушавшиеся проводников, — срывались со скал. Бывали банды горцев в ущельях Кунь‑Луня. Глаза Джампы видели многое.

— Не пугай нас, мил человек, — засмеялся Терентий, — мы тут почти все пуганые.

Утром, ещё в темноте, экспедиция снялась с лагеря и, построившись в цепочку, начала восхождение по заросшим лесом холмам. Тропа, по которой они шли, сначала была отчётлива, потом стала всё незаметнее и, наконец, вовсе исчезла.

В некоторых местах дорогу преграждали сгнившие деревья, что существенно замедляло продвижение. Воздух был влажен и тяжёл, как намокшая тряпка. Ноги путников то и дело проваливались в мягкий мох, давили трухлявые пни. Иногда на пути попадались гигантские муравейники высотой в несколько метров.

— Ну силища! — восхищался Василий. — Я в степи вырос, у нас такого нет.

Он садился перед муравейником на корточки и рассматривал его до тех пор, пока его не окликал Беляев, шедший в хвосте колонны.

— Нет, ну гляньте, Пётр Николаевич, как же всё толково у них! Целая республика у них, — говорил Мухин, догоняя Петра. — Все делом заняты, работают… А у нас, у людей, вот так не получается. Всё время найдётся такой, кто хочет на чужом горбу в рай выехать.

Лес постепенно кончался, становясь всё более редким. Всё чаще попадались большие круглые валуны, которые будто невидимой силой выдавило из‑под земли. Вскоре путники выбрались на горную тропу шириной не более метра, круто уходящую вверх.

— Самый трудный участок, — сказал Джампа. — В сторону никто не сворачивай. Все — идти друг за другом!

Они передохнули, наскоро выпив чаю и выкурив трубки и сигареты. Начался новый подъём. Ослы и мулы добросовестно тащили поклажу. Иногда из‑под их ног с шуршанием отскакивали камни, катящиеся вниз.

— Мотя, сядь на ослика, — заботливо, как мать, говорила Лиза. — Далеко ещё идти.

Но Матвей, не желавший, чтобы его считали неженкой, упрямо шагал, переставляя ноги в тяжёлых пехотных ботинках.

Солнце уже клонилось к закату, когда экспедиция подошла к перевалу. Взгляду путников открылось величественное зрелище.

Впереди, насколько было видно, простирались горы с сахарно‑белыми, как у пасхального кулича, верхушками, которые упирались прямо в низко нависшие облака, пронзая их. Кое‑где виднелись островки лесов, а всё, что было внизу, окутывал густой туман.

— Господи, красиво‑то как! — забыв, что она атеистка, воскликнула Лиза и в порыве чувств даже прижалась к Василию.

Тот открыл было рот, чтобы восхищённо выругаться, глядя на вид с хребта, но передумал, а только громко и заливисто свистнул.

Но Джампа торопил Беляева и его отряд:

— Скорее, скорее! Нужно спуститься и найти место для ночлега до того, как наступит ночь!

Группа начала спуск. Телеги и мулов приходилось сдерживать. Чтобы животным было легче, часть вещей мужчины понесли на себе.

— Мул он такой чертяка, — говорил Терентий, скидывая с телеги мешки с бекешами и мотками верёвок. — Если устанет сильно, то никакой силой вы его не сдвинете, хоть стреляй в него. Пока не отдохнёт и сил не наберётся, никуда не пойдёт.

Только заколоченный, в нескольких местах поцарапанный пулями ящик с позолоченным Буддой ехал в повозке.

— Если бы тибетский лама узнал, через что прошёл, а может, ещё и пройдёт его подарок, он бы, не мешкая, открыл нам все секреты города богов, — шепнул Пётр Фейгельману.

Нахим кивнул головой, держа под уздцы мула, который то ржал, как конь, то переходил на ослиное блеяние.

Прежде чем стало окончательно темно, экспедиция выбралась на удобную ровную площадку, окружённую утёсами.

— Вот и успели, — довольно сказал Джампа. — Теперь и шатры можно разбивать, еду варить, трубку курить. Только, Пётр Николаевич, скажи своим людям, чтобы дальше лагеря не ходили.

— Да кто ж в такую темень‑то пойдёт? — удивился Беляев. — Чтобы шею, что ли, себе свернуть?

Джампа туманно ответил:

— У нас старики говорят, что горы имеют свою душу. И что, если им не понравится человек, то они придумают, как его извести. Могут позвать, могут напугать…

— Ну начал, темнота деревенская! — раздражённо сказал Чернозипунников. — У него верований всяких, как у бабки в деревне.

Джампа что‑то тихо сказал на своём языке и, присев у костра, стал раскуривать трубку.

Через час, когда отряд поужинал, Беляев распределил время для караулов.

— Терентий, ты охраняешь до трёх ночи, потом тебя сменит Подкова.

— Слушаюсь! Наше дело солдатское.

Отряд, утомлённый переходом, крепко спал, а Терентий, выпивший чуть не котелок кофе, вооружившись винтовкой, молча вглядывался то в темноту, то в рубиново‑красные угли костров, смотревшие на Чернозипунникова, как глаза каких‑то чудовищ.

Терентий плюнул и отвернулся, присев на ящик с патронами.

«И чего Беляев собаку не купил на рынке? — недовольным думал Терентий. — И я тоже, олух, не догадался посоветовать. С псом всё полегче бы было».

Он посмотрел на наручные часы, оставленные ему Нахимом. Ещё два часа.

Чтобы как‑то взбодрить себя, он скинул шинель и несколько раз присел, прогоняя сон. Неожиданно он почувствовал совсем рядом с собой едва различимый шорох. Чернозипунников спешно включил фонарь. Луч заметался в темноте, выхватывая очертания утёсов, чахлые деревца и бездонное чёрное небо. Никого!

Терентий вытер пот со лба, мысленно посмеявшись над собой. Ох и трусишка. Хорошо, что Васька Мухин не видит, а то бы он своими насмешками до белого каления его свёл. И Лизка эта, курица… Как начнёт хохотать над его шутками…

Наступила тишина, прерываемая лишь шуршанием листьев да потрескиванием протухавших костров. Терентий хотел было подкинуть в них дров, но шорох, тихий, вкрадчивый, снова раздался где‑то совсем рядом.

— Кто?! Стрелять буду! — придушенно воскликнул Терентий, включая фонарь.

Луч осветил странное существо, сидевшее в нескольких метрах от Чернозипунникова.

(продолжение следует)

— Скажи им, Игорь Карлович, что это самый мудрый аксакал в мире и что совсем скоро они о нём узнают.

Экспедиция, попрощавшись с вышедшими их провожать жителями, вновь выехала на дорогу.

— Ну что, братцы! — крикнул повеселевший Беляев. — К вечеру будем в Сары‑Таш, а завтра нас ждёт Уйгуристан! Ну а там и до Лхасы рукой подать!

Путешественники рассмеялись, понимая, что их экспедиция, по большому счёту, ещё даже не началась.

Почти весь день прошёл в однообразной тряске. Лишь один раз они останавливались отдохнуть и перекусить. Степь была пустынна и суха. Лишь один раз им встретилась большая отара овец да конный пастух, куда‑то гнавший её.

Василию было жарко, и, чтобы взбодриться, он заговорил с Беляевым.

— А что, Пётр Николаевич, — спросил Мухин, — получается, не будет мировой революции, как нам в Гражданскую говорили? Польша нас не поддержала… Получается, зря воевали?

Беляев, куривший глиняную трубку, подаренную ему Рахимовым, усмехнулся и поплотнее надвинул на лоб широкополую шляпу, спасавшую его от солнца.

— Гладко, Вася, было на бумаге, да забыли про овраги. Люди устали от войны, которая шла с четырнадцатого года. Обманутым рабочим и крестьянам Польши ближе оказались их помещики и капиталисты, чем мировое братство пролетариата. Ну а про Англию и Францию и говорить не приходится. Да и у нас в стране куча проблем. Пока не создадим армию с могучей техникой, какая мировая революция может быть… Это только товарищ Троцкий о ней мечтает, а товарищ Сталин хочет сначала дома порядок навести.

Пётр вдруг понял, что слишком разболтался, и поскорее перевёл разговор на другую тему:

— Ты бы лучше научил, Вася, нашу экспедицию так шашкой рубать, как ты умеешь. Нам всем твоё умение пригодится. Дорога длинная, в пути всяко может быть.

— Научу, — скромно, но гордо отозвался Василий. — Я ведь кубанский казак. Меня мой дед, который Русско‑турецкую в 1877‑м прошёл, ещё учил.

— Как же ты за красных‑то пошёл, чертяка? — удивился Чернозипунников. — У меня друг на Кубани воевал, так там, говорит, все чуть не поголовно против советской власти рубились.

— Учителя у меня хорошие были, — уклончиво сказал Василий.

К вечеру на горизонте показались долгожданные очертания Сары‑Таш.

Город был похож на Торугарт своими узкими кривыми улочками, глиняными домиками, дувалами и перегородками из булыжника.

С трудом найдя нужную улицу на рисунке Рахимова, путники, немного попетляв, подъехали к добротному деревянному дому. На стук, к удивлению всех, вышел не азиат в заплатанном чапане, а гладко выбритый мужчина с подстриженной бородкой, в добротном костюме и шляпе.

Он поочерёдно пожал руки прибывшим и сказал на безукоризненном русском:

— Рахимов звонил насчёт вас. Меня зовут Ворон. Прошу в дом.

Убранство дома снова удивило путников. В комнатах стояла добротная мебель, пол закрывали ковры, такие пушистые, что нога утопала в них по щиколотку, а у стены на тумбочке располагался настоящий патефон.

— Кучеряво живёте, — не вытерпел Василий Мухин, рассматривая обстановку.

— Я патефон второй раз вижу так близко, — прошептала ему Лиза.

Ворон поставил перед каждым пиалу ароматного чая и спокойно сказал:

— Мы находимся на границе с Восточным Туркестаном. Этот городишко — перевалочный пункт для контрабанды.

На улице раздалось ржание коней.

— А вот и ваш проводник, — сказал Ворон.

В комнату вошёл невысокий смуглый мужчина лет сорока. Чёрные, глубоко посаженные глаза его пытливо смотрели на гостей, широкий нос был приплюснут, а кончик его смотрел вниз. Одежда мужчины состояла из жилета, отороченного старым вытертым мехом, и шаровар. На шее его болтался какой‑то круглый амулет на шнурке.

— Знакомьтесь, это Джампа, — сказал Ворон. — Он из тех мест, куда вам нужно. Знает их как свои три пальца.

Джампа улыбнулся, показывая мелкие, но острые зубы, и протянул гостям правую руку, на которой не хватало большого и указательного пальца.

— Сколько мы вам должны за работу? — спросил Нахим, мысленно прикидывая, во сколько им обойдутся ослы и проводник.

— Это просьба Кривого Тахира, — отозвался Ворон. — У нас с ним свой счёт, про который вам лучше не знать.

— Кто это его так? — сочувственно спросил Терентий, указывая на искалечённую руку проводника.

Но тот, как оказалось, довольно неплохо знал русский.

— Джампа боролся в горах с барсом, — сказал он глуховатым голосом. — У барса остались в пасти мои пальцы. А у Джампы осталась его шкура.

Все одобрительно рассмеялись и, допив чай, вышли на улицу. Проводник внимательно посмотрел на арбы, лошадей и вещи.

— Джампа первый раз видит, что у путников столько поклажи, — неодобрительно покачал он головой.

— Это всё нам нужно в целости и сохранности доставить в Лхасу, — сделав вид, что не понял его слов, отозвался Пётр. — И за это мы хорошо заплатим.

— С повозками и лошадьми мы дойдём до деревни Хоми. Потом будет хребет Майдантат. Понадобятся ослы и мулы.

— Это мы и без тебя, мил человек, знаем, — пробурчал Чернозипунников. — Где взять‑то их?

— В Хоми.

— Когда мы отправимся в путь? — спросил Нахим.

— Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — удивился Пётр. — На ночь глядя?

— Чем быстрее Джампа приведёт вас в Лхасу, тем быстрее Джампа вернётся к своим делам, от которых его оторвал Ворон.

Фейгельман и Беляев переглянулись.

— Ну тогда, как говорится, по коням, — сказал Пётр.

Экспедиция снова погрузилась на арбы. Джампа пошептался с Вороном и, приторочив к своей низенькой лохматой лошадке какой‑то мешок, вскочил на неё и цокнул языком. Караван, освещаемый луной, снова отправился в путь.

— Не нравится мне всё это, — тихо сказал Ульфсон. — Мы участвуем в делах контрабандистов. Мне кажется, что ночью мы поехали исключительно из‑за того, чтобы этот Джампа переправил в Хоми какой‑то груз.

— Думаю, это не наше дело, — отозвался Нахим. — Главное, чтобы он нас довёл через горы, степи и пустыни к Лхасе. Остальное не так важно. Потом разберёмся.

— А этот монгол, кажется, себе на уме, — сказал Пётр. — С ним нужно держать ухо востро. Даже не знаю, благодарить ли потом Рахимова за такого проводника.

— Поживём — увидим, — зевнул Фейгельман.

Они вдвоём сидели на козлах. Сзади посапывала, укрытая шинелью, Лиза. Рядом, охраняя её сон, ехал верхом Мухин, внимательно посматривая то на едущего впереди Джампу, то на спящую девушку.

Граница с Восточным Туркестаном была незаметна. Когда солнце осветило поросшую мелким кустарником холмистую местность, Джампа повернулся к путникам и показал на восход:

— Там Хоми, там Уйгуристан. Там хоры. Там мы купим у них ослов и мулов, чтобы перевалить через хребет Майдантат.

— А что за народ такой — уйгуры? — спросила Лиза.

Она давно проснулась, но не хотела выбираться из‑под шинели, слушая разговоры мужчин.

— Тюркоязычный народ Восточного Туркестана, — отозвался Ульфсон. — Образовались от ассимиляции и смешения тюркских и монгольских племён. Тибетцы называют их одним словом — хор.

Беляев припал к биноклю и разглядел очертания нескольких минаретов, подёрнутых нежным утренним туманом, стремительно исчезавшим в лучах солнца. В небе беспечно пели жаворонки.

— Вижу город. И довольно большой.

Хоми оказался шумным, крикливым городом с большим рынком, который занимал чуть ли не весь город. Проводник оглянулся на экспедицию:

— Разгружайте вещи. Пойдём менять ваши повозки с лошадьми на ослов и мулов.

— Терентий и Нахим, идёте со мной, — приказал Беляев, когда последний мешок был снят с арбы. — Остальные ждут нас. Мухин — за старшего.

— Слушаюсь, товарищ командир, — отчеканил Василий, приложив руку к кубанке.

Джампа одобрительно цокнул языком:

— Ойе. Воина сразу видно.

Они взяли троих лошадей под уздцы и через несколько минут оказались на территории рынка. Тут было ещё шумнее и суматошнее, чем на празднике, на который путешественникам довелось попасть день назад. Пётр без устали крутил головой, рассматривая лотки с товарами и слушая звуки незнакомой речи.

Продавалось всё и везде, почти без какой‑либо организации. Тут же дымили многочисленные харчевни и пекарни, раздавался стук молотков сапожников, слышались заунывные песни уличных музыкантов. Запахи марихуаны, навоза, пота и смолы смешивались с запахом сладостей, лепёшек и облаками серого дыма из уличных печей.

— Голова кругом, — улыбаясь, сказал Беляев. — Ты, товарищ Джампа, веди нас туда, где животину продают.

Их компания степенно шла по рынку. В общей сутолоке на них никто не обращал внимания.

— Нахим, ты бы деньги‑то подальше спрятал, — озабоченно посоветовал Пётр их казначею.

— Не переживай, — отозвался Фейгельман, хлопая себя по животу. — Специальный пояс, непромокаемый.

Они вышли на площадку, огороженную забором из жердей. Кого только не было тут! В больших стеклянных аквариумах плавали черепахи, за перегородками замерли в одной позе неподвижные, будто выструганные из старого дерева, вараны. Крики попугаев сливались с визгом свиней.

Путники наконец подошли к площадке, где мерно махали гривами мулы и прядали длинными ушами несколько десятков ослов.

— То, что надо, — потёр руки Нахим.

Джампа что‑то заговорил продавцу, показывая то на коней с арбами, то на мулов. Продавец — маленький монгол в собачьей шапке — что‑то сердито ему отвечал, тряся головой.

— Два осла и два мула в обмен на трёх лошадей и телеги, — перевёл Джампа. — Продавец хочет, чтобы вы доплатили ещё десять золотых.

— Да это грабёж! — возмутился Терентий, не сводя глаз с кошелька Нахима, который тот достал из кармана. — Скажи этому косоглазому, что ослы старые, а у мулов вон зубы выщерблены!

Он прошёл за забор, долго и придирчиво осматривал животных: щупал ноги, смотрел в пасть и даже заглянул под хвосты.

— Вот эти, — шепнул он на ухо Нахиму, указывая на двух небольших осликов, мирно жующих сено, и на двух серых мулов, отгонявших хвостами мух.

Джампа снова начал сердито спорить с продавцом, после чего махнул рукой:

— Он уступает. Пять золотых — и два отличных уйгурских осла с двумя великолепными мулами, на спинах которых уместится весь этот рынок, будут наши.

— Ох уж этот Восток, — буркнул Нахим, доставая деньги.

Они рассчитались с повеселевшим монголом и двинулись обратно. Нахим задержался у прилавка со специями.

— Идите, друзья, я догоню.

Продавец своего пахучего товара, почуяв деньги, расплылся в сладкой улыбке и начал нахваливать перец, зиру и куркуму.

— Я не понимаю, что ты говоришь, — смеясь, сказал Фейгельман. — Но это и не нужно.

Он нырнул рукой во внутренний карман пиджака, где в кошельке у него было мелкое серебро, и вдруг похолодел так, что пенсне его покрылось испариной. Денег не было, а карман был вспорот. В ту же секунду он успел заметить, как мальчишка в драном чапане, тёршийся около него, юркнул в один из рядов торговцев.

Нахим нашёл в себе силы не закричать и, оставив растерянного продавца, молча бросился в тот же проулок.

«Ладно, что я налегке, — пронеслось в голове у Фейгельмана. — Хорош казначей, нечего сказать!»

Мальчишка мчался, перепрыгивая через лотки и прилавки, ловко подныривая под руками, а иногда и под ногами продавцов и покупателей. Задыхающийся Нахим понял, что ему не догнать воришку, ориентировавшегося на рынке, как рыба в воде. Фейгельман уже хотел остановиться и выругаться самыми страшными ругательствами, которые тут всё равно не поймут, как мальчишка, улепетывавший в сотне метров от него, споткнулся о какую‑то корзину, ударился со всего маху о деревянный прилавок с какой‑то травой и, опрокинув его, видимо, лишился чувств.

Продавцы со злобным и горестным воем подскочили к подростку, который уже пришёл в себя и снова хотел улизнуть. Удары посыпались на него один за другим. Воришка свернулся клубком, а продавец‑китаец, красный от гнева, продолжал пинать его своими синими сафьяновыми сапогами.

Расправа не произвела особого впечатления ни на зевак, ни на остальных продавцов. А китаец между тем рассвирепел настолько, что попытался запрыгнуть на подростка. Нахим, расталкивая людей, наконец пробрался к месту расправы и одним коротким ударом отбросил продавца в сторону.

— Звери вы или люди?! — рявкнул Фейгельман.

Китаец что‑то злобно залопотал, показывая то на мальчишку, то на рассыпанный товар. Нахим нагнулся над подростком и, обыскав, вытащил из‑за пазухи у того похищенный кошелёк с железным гербом РСФСР, после чего не удержался и дал мальчишке щелбан.

Вихрастая голова подростка мотнулась, будто собиралась сорваться с тонкой немытой шеи своего хозяина и укатиться. Нахим достал из кошелька несколько серебряных монет и бросил их китайцу, который вмиг подобрел.

Мальчишка сидел в пыли, вытирая кровь из рассечённой брови и тщетно пытаясь задёрнуть чапан, под которым было видно худое, костлявое детское тельце.

Фейгельману стало жалко пацана. Он протянул руку и сказал:

— Пойдём, жиган, накормлю тебя, чтобы ты у людей кошельки не воровал.

Мальчик протянул свою грязную руку и несмело встал, глядя на своего спасителя. Вдвоём они подошли к старухе, торговавшей поджаристой самсой. Нахим купил две штуки и с улыбкой наблюдал, как мальчишка, урча, как кот, вцепился зубами в угощение и, почти не жуя, проглотил его.

— Осторожней, брат, — испугался Нахим. — Никто не отнимет. Звать‑то как тебя?

Мальчишка поднял на Фейгельмана свои голубые глазёнки и степенно сказал по‑русски:

— Матвеем звать. Благодарствую за угощеньице.

(продолжение следует)

— Сворачиваем, — приказал Беляев, — там разберёмся.

Все три арбы послушно повернули к забору, сложенному из камней. Путники заехали на центральную улицу и только сейчас поняли, где были все жители.

— Вон они! — крикнула Лиза.

За самым крайним домиком находилось большое поле, огороженное врытыми в землю столбами. На каждом из столбов были видны привязанные к ним ленты и колокольчики. Всё поле было занято нарядно одетыми жителями. Раздавались звуки комузов. Им вторили хриплые вопли кернеев.

— Кажись, на праздник какой‑то попали, — смущённо сказала Лиза.

К ним тут же подбежали несколько десятков человек и, не спрашивая, кто они и откуда, с почестями помогли выбраться из телег.

— Аксакал, нам бы переночевать, мы заплатим, — улыбаясь, сказал Фейгельман седому старику с расчёсанной и длинной, как конский хвост, белой бородой.

Старец тоже заулыбался, видимо, ничуть не удивившись визиту гостей, и нараспев заговорил на незнакомом языке.

Все как по команде оглянулись на Ульфсона. Польщённый Игорь Карлович переводил:

— У жителей этого села сегодня праздник поминовения усопших. Нужно веселиться, танцевать, кушать и выпивать. Нужно участвовать в состязаниях. Мы рады всем гостям, которых нам послал Аллах. Добро пожаловать!

— Ух ты, — восторженно выдохнул Мухин, — это я правильно сделал, что к вам попросился.

— Не всё коту масленица, настанет и великий пост, — буркнул Терентий.

Почему он невзлюбил нового члена экспедиции, он и сам объяснить не мог. То ли оттого, что Мухин был балагур и весельчак, сумевший найти общий язык даже с молчуном Подковой, то ли оттого, что Чернозипунников просто завидовал молодости Василия.

К старику подошли несколько мужчин в нарядных халатах, подпоясанных пёстрыми платками. Ульфсон переводил:

— Нас просят к столу, а также принять участие в наших состязаниях.

Путники уселись перед дастарханом, на котором лежали лепёшки, фрукты, пахучие дыни и арбузы, куски сладкого теста, просыпанные сахарной пудрой. Над угощением глухо гудели пчёлы. Несколько девушек с многочисленными тонкими косичками заботливо подложили под локти гостей подушки.

Старик продолжил:

— Мы помним обычаи наших предков и, повинуясь законам гостеприимства, не спрашиваем вас, кто вы и откуда. Но просим принять участие в наших состязаниях.

— Переведите ему, — сказал Нахим Игорю Карловичу, — что мы с удовольствием поучаствуем, если сможем.

Ульфсон гортанно заговорил, прижимая руки к груди в знак уважения.

— От нас нужен человек, чтобы побороться с местным батыром Кудайбергеном, — сообщил он, — я уже договорился.

Путники услышали шумные возгласы. Толпа в середине поля расступилась, и все увидели батыра. Но как он отличался от маленьких и сухоньких мужчин — жителей кишлака!

Это был высокий, под два метра ростом, полуголый мужчина с несколькими косами за спиной. Безусое и безбородое лицо его, с приплюснутым носом, было гладким. Он улыбался, показывая ровные белые зубы. Под смуглой его кожей перекатывались мощные бицепсы.

— Ну ничего себе, — тихо сказал Пётр, — вы, видите ли, Игорь Карлович, договорились. Ну так идите и победите этого Соловья‑разбойника, раз договорились.

— А что, я хоть и стар, но в молодости английским боксом занимался, — храбро отозвался Ульфсон, но, взглянув на здоровяка, почему‑то поёжился.

Он уже собирался встать, но его удержал Нахим:

— Неужели вы, Игорь Карлович, думаете, что мы отдадим вас на заклание этому идолищу? Нам переводчики и учёные ещё понадобятся.

Зрители между тем образовали круг, в котором должны были состязаться борцы. Все шумели, указывая пальцами то на батыра, то на гостей. Нахим собирался уже сам встать из‑за дастархана, как его удержал Мухин. Он подмигнул Лизе и сказал:

— Дозвольте мне, Нахим Иосифович. Я у нас в полку самый шустрый был.

Фейгельман критически посмотрел на Василия. Тот не был худым или измождённым. Мухин был коренаст, крепок, но в сравнении с громилой‑батыром выглядел как маленький японец перед огромным Козьмой Крючковым с лубочных картинок начала Империалистической войны.

Василий снял гимнастёрку. На загорелой его груди, поросшей светлым пушком, виднелась пороховая татуировка, состоящая из двух скрещённых сабель и лозунга «За власть Советов».

В центр вышел молодой парень в шароварах и широком голубом поясе и что‑то крикнул несколько раз, указывая то на Василия, то на батыра.

— По лицу не бить, ниже пояса не бить, пальцы не ломать! — прокричал с места Ульфсон Мухину. — Победа — когда противник коснётся спиной земли.

— Да знаю, — отмахнулся он, — я в Торугатре с местными на Курбан‑байрам так же боролся.

Вася тряхнул своим пшеничным чубом, обернулся на Лизу, которая напрочь забыла про угощение и в волнении теребила свою косу.

— Если выиграю, то это будет победа за РСФСР и за Лизу, — серьёзно сказал он, глядя Лизе в глаза и тряхнув чубом.

— Ты выиграй сначала, — сердито буркнул Терентий, усиленно обгладывая куриную ногу, — а то грудь в крестах, а голова в кустах.

Снова грянули комузы и кернеи, а зрители, в предвкушении зрелища, начали мерно хлопать в ладоши.

— Проходят года и столетия, — философски сказал Ульфсон, отпивая из глиняной пиалы кислое шипучее молоко, — а зрителям нравится одно: как мужи состязаются друг с дружкой в силе и ловкости.

Мухин вышел в круг и взглянул на Кудайбергена. Тот не выказывал ни злости, ни волнения. Он только встал вполоборота к Василию и, наклонив голову, исподлобья изучал противника раскосыми глазами.

«Да, по весовым категориям мы явно не совпадаем, — пронеслось в голове Мухина. — Значит, будем использовать его грузность и неповоротливость».

Внезапно грузный и неповоротливый Кудайберген сделал гигантский скачок к Василию и, схватив его за пояс, легко оторвал от земли, после чего с силой швырнул на землю. Мухин успел извернуться, упасть на бок и снова вскочить.

Кудайберген, казавшийся неуклюжим, как верблюд, снова подскочил к Мухину, пытаясь схватить его за руки, но Василий, увернувшись, присел и ушёл вправо. Зрители зашумели. Оказывается, этот русский тоже кое‑что может. Схватка началась.

Василий едва успевал уворачиваться от ловких выпадов батыра Кудайбергена. Через некоторое время здоровяк начал испытывать раздражение оттого, что не может поймать этого заморыша и, подняв над головой, с победным кличем бросить на землю. Один раз это даже ему почти удалось, но Василий, вогнав кулак в живот противника, заставил того хрюкнуть, на секунду зашататься и разжать руки.

Схватка продолжалась. Улюлюканье зевак становилось всё громче. Мухин обернулся на своих. Лиза со страхом, приложив руки к груди, смотрела за поединком. Криков остальных — Ульфсона, Нахима, Беляева, Подковы и Чернозипунникова — за всеобщим гвалтом он не услышал.

Вскоре Василий заметил, что Кудайберген стал уставать. На его широком лбу бисером заблестел пот, лицо раскраснелось, а дыхание стало прерывистым и тяжёлым.

Мухин продолжал кружить около батыра, подобно гончей, которая наседает на медведя. «Рано, Вася, рано, — сам себе говорил Мухин, — пусть этот мешок устанет ещё больше».

Через несколько минут Кудайберген, рассвирепевший оттого, что противник очередной раз увернулся от его захвата, потерял бдительность. Он, забыв про сторожкость, широко разведя руки, бросился на Василия, будто играл с ним в жмурки. Мухин, вместо того чтобы, как обычно, уйти, вдруг сам резко подскочил к батыру и, обняв его, заплёл своей правой ногой левую ногу противника, изо всех сил толкнул его в грудь.

Потерявший опору Кудайберген и вцепившийся в него Василий грузно рухнули в пыль. Распластавшийся на спине батыр выл и рычал от досады; ему вторили горестные крики зрителей — поединок выиграл этот русский с волосами цвета мёда.

Мухин поднялся и, смахнув кровь, сочащуюся из нескольких царапин, помог встать и батыру. К ним подошли старик, встретивший их, и Игорь Карлович.

В руках у аксакала было блюдо с несколькими кусками сладкого теста.

— Кудайберген — великий борец, и он хочет, чтобы тот, кто победил его в честном бою, стал ему братом, — нараспев перевёл Ульфсон.

Батыр и Василий взяли с протянутого блюда угощение и под одобрительные возгласы жителей поочерёдно засунули друг другу в рот по куску теста, после чего обнялись. Василий снова почувствовал медвежью силу противника, который в своих объятиях мог запросто переломить ему хребет.

Мухин наскоро вытерся полотенцем и, одевшись, сел на своё место. Жители, восхищённо цокая языками, посматривали на чужеземца.

— Где это ты так насобачился? — с уважением спросил Терентий.

— Воевал у нас в полку казах один, — отозвался Мухин, — вот и научил их национальной борьбе. А до неё я ещё акробатикой занимался.

Наступал вечер, потянуло прохладой, но веселье ещё и не думало заканчиваться. Кругом раздавались песни; несколько молодых и сильных парней тоже вышли на поле и сцепились в схватке, пробуя силу.

На специальных шестах загорелась пакля, пропитанная жиром, и сумерки отступили. Теперь к аромату фруктов примешались запахи горелого мяса.

— Ух, наелся, — простонал Нахим, — нам бы спать сейчас, но уходить неудобно.

Тем временем началось новое состязание — на этот раз такое, что все участники экспедиции долго потом его вспоминали.

К врытому в землю столбу привели двугорбого лохматого верблюда. Рыжая выгоревшая шерсть его была в пыли; между горбов был переброшен расшитый затейливыми узорами и чем‑то плотно набитый хурджин.

Верблюд был зол. Он упирался и попытался даже плюнуть в своих погонщиков. Но дюжий молодец, тащивший его на верёвке, ловко, захлестнув лохматую шею волосяным арканом, уронил на бок, притянул, а затем привязал голову несчастного животного к горбу так, что плюнуть он мог только себе на спину. Верблюд завизжал от злости и попытался встать. Но к молодцу подошли ещё четверо мужчин с верёвками. Как пауки, они принялись опутывать вопившего верблюда, загибая у него ноги, делая на верёвках множество узлов.

Через четверть часа верблюд был подобен колбасе, перетянутой шпагатами. Пётр и его друзья во все глаза смотрели на необычное зрелище. Что же жители будут делать с этим бедным животным?

Тем временем старец с бородой подошёл к столбу и, хитро улыбаясь, громко заговорил. Ульфсон добросовестно переводил:

— А теперь состязание для женщин! Красавицы! Ваши руки полны сил. Кто из вас сможет развязать все узлы на верблюде, та получит и самого верблюда, и хурджин с подарками на нём.

Лиза не заметила, как девушки и женщины начали смущённо пересмеиваться, подталкивая друг друга. Она уверенно сказала Беляеву:

— Я, Пётр Николаевич, развяжу это бедное животное. Думаю, ещё одно транспортное средство нам не помешает.

Она решительно встала, забросив за спину свою косу, но Игорь Карлович вцепился в её руку и зашептал:

— Вы не дослушали, Лизавета! Девушка или женщина, чтобы никто не заподозрил, что она прячет в одежде булавку или гвоздь, чтобы развязывать узлы, должна быть абсолютно, извините, без ничего, то есть голой.

Лиза пошатнулась. Краска мгновенно бросилась ей в лицо. «Стыдоба‑то какая! Да как жить‑то потом после такого?»

Лиза тут же сделала вид, что встала, чтобы дотянуться до края дастархана, где лежали медовые лепёшки.

— Чего ж вы сразу‑то не сказали, Игорь Карлович! — прошипела она сердито.

— Так вы в своём желании развязать этого зверя и слушать не хотели!

Возникла длительная заминка.

— Молодой верблюд! — нахваливал приз старик. — Целый хурджин подарков! И что для этого надо? Всего лишь скинуть одежду!

Ульфсон что‑то спросил у нескольких мужчин, сидевших недалеко от них. Те что‑то долго ему рассказывали, показывая то на верблюда, то на стайку девушек и женщин.

— Верблюд для них — целое состояние. Его можно продать, а можно перевозить на нём грузы. А в хурджине, наверное, сахар, финики или ячменная буза. С таким приданым часто бывало, что какой‑нибудь джигит, увидев неземную красоту девушки, засылал к ней сватов.

— Ну и нравы у них, — вздохнула Лиза. — Не скоро ещё советская власть сюда доберётся.

Друзья увидели, как одна из женщин, лет тридцати, решилась. Она что‑то отхлебнула из пиалы и смело подошла к верблюду, который уже не визжал, а только обиженно мычал. Повернувшись к зрителям, она распустила пояс своего чапана и, секунду помедлив, бросила его к своим ногам. Зрители снова взвыли, как на поединке. Лиза, будто это она стояла около верблюда, ойкнула и стыдливо закрыла глаза ладошками.

Женщина подняла руки кверху, показывая, что она ничего не прячет, и, качнув грудями, повернулась к верблюду, показав зевакам круглый, как поднос, зад. Запев какую‑то успокаивающую песню, она присела на корточки и принялась развязывать первый узел. Чёрные волосы её рассыпались по спине. Помогая себе зубами, она освободила правую связанную ногу верблюда, который в благодарность попытался её лягнуть. Со вторым и третьим узлом женщине пришлось повозиться — видимо, два батыра, затягивавших их, постарались на совесть. Вскоре были освобождены ещё две ноги. Верблюд, видимо, почуяв скорую свободу, заревел громче. Женщина сосредоточенно работала, пуская поочерёдно в ход то зубы, то ногти.

— Да это не баба, а богатырь! — восхищённо присвистнул Подкова.

— Засылай сватов, — засмеялся Мухин. — Я помогу, у меня брат из ихней деревни.

Перед тем как освободить последнюю ногу пленника, женщина отвязала ему шею, притянутую к горбу. Вскоре верблюд был полностью свободен. Он поднялся на ноги и, будто благодаря свою спасительницу, затряс рыжей головой.

Женщина снова повернулась к восторженно гомонящей толпе и подняла руки вверх. Из сломанных ногтей её стекали тонкие струйки крови, смешиваясь с потом.

(продолжение следует)

— Та‑та‑та‑та‑та, — затарахтел «пулемёт „Максим“».

Бандиты, не ожидавшие, что у обороняющихся появился ещё один пулемёт, попадали в траву. Беляев, воспользовавшись их замешательством, бросил последние две гранаты. Протяжный вой после взрывов, донёсшийся до обороняющихся, показал: осколки нашли свои цели. Атака снова была отбита.

— Всё, патронам хана, — сказал Подкова, перевязывая своего друга. — В следующий раз и твои трещотки, Терёха, не помогут. В ножи пойдём. Как в той песне: «Это есть наш последний и решительный бой».

Фейгельман шарил по карманам в поисках патронов. Два. Пять. Ещё два. Не густо.

— Эх, если бы краснопалочники с Лизонькой не заехали в Сары‑Кош, а мчались сразу к нам, — мечтательно сказал Ульфсон, — то мы бы ещё, как говорили мои студиозы, пободались.

— Выше голову, Игорь Карлович, — отозвался Беляев. — Нам погибать нельзя, у нас ещё дел на Тибете куча.

Между тем стало темнеть. Выпала роса. Ещё резче запахло ковылём и донником. Кое‑где ещё гудели запоздавшие шмели.

— Эй, кафиры! — раздались голоса бандитов. — Вы убили наших братьев и поплатитесь за это! Мы сдерём с вас живьём шкуру!

Ульфсон поёжился и взглянул на Нахима.

— У меня с Каджиком шкуры уже попорчены.

Фейгельман поднял голову и по‑собачьи выставил ухо, прислушиваясь.

— Какие‑то звуки…

Все замолчали, тоже вслушиваясь в тишину.

— Вроде гул… — неуверенно сказал Терентий. — Неужели наши?

— Одно из двух: либо это помощь бандитам, либо нам, — отозвался Пётр.

— Ра‑а‑а! — наконец донёсся отдалённый клич.

— Наши! — крикнул раненый Новак, лежавший у повозки.

— Не высовываться и приготовить оружие, — приказал Беляев. — А вдруг это ловушка.

Он всмотрелся в бинокль. По горизонту широкой лавой рассыпались всадники. На фоне вечернего неба Пётр рассмотрел полощущийся алый стяг. Заходящее солнце тускло поблёскивало на сабельных клинках.

Басмачи, увидев, что сами попали в засаду, пришли в смятение. Какое‑то время ещё раздавались беспорядочные выстрелы. Беляев увидел, как несколько красноармейцев вместе с лошадьми рухнули, заставив шарахнуться в стороны скачущих за ними. Часть басмачей успела вскочить на коней, но было уже поздно. Эскадрон Бакирова с торжествующим рёвом ударил в самый центр лагеря бандитов.

Беляев увидел, как красноармеец в кубанке ловко перекинул шашку из правой руки в левую и, обойдя одного из басмачей — тоже на всём скаку летевшего на него с обнажённой саблей, — с оттягом рубанул того по шее. Бородатая голова, крутясь, упала сначала на круп лошади, а потом в траву. Тело, ещё секунду державшееся в седле, будто нехотя, огромным мешком свалилось вслед за головой.

Беляев схватил винтовку с последним патроном и поднялся в полный рост из окопа, как привык подниматься в Гражданскую:

— Ура‑а‑а!

Группа Петра, оставив раненого Каджика и Ульфсона, стреляя, бросилась к группе бандитов, спешно садящихся на коней.

Основная масса басмачей, не выдержав натиска эскадрона, рассыпавшись, помчалась в степь, пригнувшись к шеям коней. Им стреляли вслед, но в погоню не пошли, опасаясь засады. Петра, Чернозипунникова, Нахима и Подкову обступили красноармейцы на гарцующих конях.

— Все живы? — спросил красноармеец в мятом суконном шлеме с синей звездой.

— Двое раненых, — отозвался Пётр.

Он вдруг увидел, что к ним спешит Лиза верхом на вороном в сопровождении двоих человек.

— Товарищ Беляев! — ещё издали закричала Лиза.

Через полчаса Пётр рассказывал Бакирову об осаде их лагеря и о том, как вовремя успел их бакировский эскадрон к ним на выручку.

— Благодарите вашу птицу‑синицу, — усмехаясь, сказал Бакиров. — Жаль, Ахмета опять не поймали. Но мы их и без Ахмета посекли сегодня хорошо — так, что они месяц раны зализывать будут.

Он с весёлым удивлением рассмотрел укрепления и окопы группы Беляева.

— Толково расположились, — засмеялся он. — Могли ещё продержаться пару суток.

— Если бы патроны были, — добавил Нахим.

К ночи прибыл десяток конников, посланных в Сары‑Кош. Они привезли живого, но избитого, исхудавшего Рахимова по прозвищу Кривой Тахир.

— В зиндане меня держали, — часто моргая единственным глазом, сказал он. — Я уж к смерти приготовился.

Рахимов был немолод. Морщины густо избороздили его иссохшее лицо с навсегда зажмуренным глазом. Но по‑русски он говорил чисто и без акцента.

— Увы, товарищи, машину вам дать до Сары‑Таш, как я обещал по телефону товарищу Дзержинскому, не получится. Её сожгли.

— Возьмите лошадей, захваченных у басмачей, — предложил Бакиров, поглядывая на табун трофейных коней. — Конечно, помедленнее, чем на машине, зато надёжнее.

— Придётся, — вздохнул Пётр. — И вот ещё что… У нас раненый. Брать с собой его мы не имеем права.

— Оставляйте, — вразнобой сказали Бакиров и Рахимов. — Выходим. У нас в соседнем городе хорошие врачи.

Степь осветилась кострами. Эскадрон, выставив дозоры, готовился к ночлегу.

Лиза осторожно убрала намокшую повязку с бока морщившегося Новака и осмотрела рану.

— Навылет. Повезло тебе.

— Повезло, — горько усмехнулся Каджик. — Обуза я теперь вам. Всё понимаю, видно, не судьба.

Мухин, топтавшийся рядом, вдруг сказал:

— А давай я с вами вместо него!

Лиза озадаченно посмотрела на Василия и неуверенно отозвалась:

— Это не я решаю, да и далеко ехать нам. Тебя Бакиров не отпустит.

Они отошли от носилок с Каджиком и пошли к костру, где сидели командир эскадрона, Беляев и Кривой Тахир. Вася простодушно продолжал:

— Если ваш Беляев попросит, то Бакиров отпустит. А я человек бывалый. В походе от меня одна польза, да и ты мне нравишься.

Лиза закашлялась и покраснела от такой прямоты.

— Чего болтаешь‑то?

Но Мухин обогнал её и уверенным шагом подошёл к костру.

— Товарищ Бакиров, разрешите обратиться! Ввиду важности экспедиции из Москвы и ранения одного из её участников, разрешите мне участвовать в ней!

— Ишь ты какой шустрый, — засмеялся Бакиров. — А кто мне такого лихого рубаку заменит?

— Из Бишкека идёт пополнение, товарищ командир эскадрона, — браво отозвался Вася.

— Иди лучше посты проверь, — уклончиво сказал Бакиров.

— Есть!

Мухин ушёл, а из темноты возникла Лиза.

— Как раненые? — спросил Пётр.

— Новак поправится примерно через пару недель, а Игорь Карлович, если не считать оторванной мочки уха, здоров.

— Да… — протянул Пётр, обращаясь к Бакирову. — У нас всё по штату. Нам бы не помешал такой боевой парень.

Командир эскадрона вытащил из чёрных ножен кинжал и, ловко разворошив мерцающие горячей медью угли, вытащил оттуда печёную картофелину.

— Ну, берите, раз такое дело, — сказал он. — Одно дело делаем — строим советскую республику.

На следующее утро эскадрон Бакирова разделился на две части. Одна поехала вылавливать ушедших ночью басмачей, а вторая, меньшая по численности, вместе со спасённой экспедицией поехала в Торугарт.

По приезде в городок Кривой Тахир, пришедший в себя после зиндана, развил бурную деятельность. Он добыл провизию и патроны для экспедиции, а также дозвонился с единственного в городе телефона до Сары‑Таш с просьбой предоставить Беляеву проводников. Рахимов также позаботился о том, чтобы раненого Каджика отправили в соседний город, в больницу.

Вся экспедиция подошла к бричке, в которой лежал бледный Новак.

— Жалко, что не получилось, — прошептал он, — но, видать, судьба такая… Спасибо вам за всё.

Вадим Подкова кусал губы и тихонько сжимал руку друга, не отводя повлажневших глаз.

— Ничего, Каджик. Я вернусь — ты уже в Москве, здоровенький. Мы такое с тобой заделаем, что миллионерами будем.

— Тогда за нами Беляев придёт, — сморщившись, отозвался Новак.

— Если будешь себя хорошо вести, не приду, — отозвался Пётр.

Все засмеялись, а Фейгельман серьёзно сказал:

— Спасибо вам, товарищ Новак, за помощь, за участие. Когда вернётесь в Москву, обращайтесь на Лубянку — вам помогут.

— Ай, поехали! — рассердился старик‑киргиз, сидевший на козлах. — Человек и так плохо, а вы тут слёзы напускаете!

Каджик в последний раз пожал руки всем участникам экспедиции, и арба со скрипом повезла его в больницу на операцию.

Ульфсон, видимо, тоже потерявший немало крови, уснул, привалившись к ящику с позолоченным Буддой.

— Ну что, товарищи, через два дня пути начнётся, если всё будет хорошо, Восточный Туркестан, — сказал Беляев, глядя на карту. — Будем надеяться, что в Сары‑Таш мы не ввяжемся в войну с местными басмачами.

Терентий и Мухин тем временем выбирали коней из тех, что оставили бандиты.

— Ты, парень, не спорь со мной, — сердито говорил Чернозипунников. — Я лучше тебя знаю: я в Первой конной у самого Будённого лошадей лечил.

— А я — во Второй, у Оки Городовикова, — не уступал Мухин.

Ему очень не понравилось, что в общении с ним Терентий сразу взял снисходительно‑небрежный тон. Вася сдвинул на лоб кубанку и с усмешкой отозвался:

— Ты, дядя, если такой умный, зачем вот эту рыжую кобылку отобрал? Разве не видишь, что лишай у неё? Хочешь, чтобы она всех заразила? Или ты из‑за масти, как у тебя, на неё запал?

Подкова и Лиза, укладывавшие в мешки чуреки, крупу и вяленое мясо, прыснули, а Терентий покраснел от злости, как его волосы:

— Ты ещё пацанёнком был, когда я под Перемышлем в штыковую шёл!

— А я в Таврии врангелевцев рубил в двадцатом, — не остался в долгу Вася.

— Ша, мужики, — со смехом вмешался Подкова. — Вы ещё начнёте мериться. Лучше отбирайте лошадок хорошо и не собачьтесь, а то услышит Беляев вашу ругань — и поедешь ты, Вася, обратно по степям разбойников ловить.

Фейгельман, Пётр и Рахимов сидели во дворе его дома, куда они приехали вчера.

— Страшно, Тахир, вас тут одного оставлять, — сказал Беляев.

— Ничего, — бодрился Рахимов. — Скоро пополнение придёт, а ещё из Москвы учителей обещали прислать, врачей…

Нахим покопался в одном из ящиков и достал оттуда новенький револьвер в жёлтой кобуре.

— Держи, пригодится, когда в следующий раз бандиты пожалуют.

Тахир в знак благодарности приложил руки к груди и склонил голову.

Он разжёг уличную печь и поставил на неё казан. Один из краснопалочников притащил барана и, ловко перерезав ему горло, тут же освежевал.

— Угощу вас на прощание настоящим ферганским пловом, — сказал Рахимов, вздохнув. — Я сам из тех мест…

— А как тут оказались? — с любопытством спросил Нахим.

Тахир, привычно стругавший кольцами лук, отозвался:

— В Казань поехал учиться. Там и познакомился с Бауманом. А потом пошло‑поехало: нелегальный выпуск «Искры», организация стачек, пропаганда РСДРП… Эх, времена были… Верните мне мои девяностые…

Из единственного глаза Тахира — не то от резки лука, не то от нахлынувших воспоминаний о девяностых — выкатилась одинокая слеза. Он закончил:

— Ну, в девятнадцатом партия меня сюда направила.

Плов удался на славу. Нахим откинулся на кошме и протёр тряпочкой вспотевшие пенсне.

— А кто такой этот курбаши Ахмет? — отдуваясь, спросил Беляев. — Местный феодал?

— Местный, да только в Лондоне долго жил. Там и снюхался, видать, кое с кем. Когда начали в этих местах советскую власть устанавливать, он и объявился.

Пётр вспомнил английские френчи на басмачах.

Они посидели ещё несколько часов, слушая рассказы Рахимова. Беляев встал, осматривая три повозки с уложенными в них вещами, едой и оружием.

— Ну, пора нам, Тахир. Спасибо за всё.

Неожиданно Нахим бросился к одному из длинных и плоских ящиков, достав оттуда штатив и громоздкую камеру.

— На память! — воскликнул он, устанавливая фотоаппарат. — Думаю, от одного кадра не обеднеем! Встаньте, товарищи! Кучнее!

Фотоаппарат равнодушно навсегда запечатлел высушенный двор, выщербленный во многих местах глинобитный дувал, дымок от печи и восемь улыбающихся человек, семерым из которых предстояло далёкое удивительное путешествие, полное приключений и опасностей.

…Лиза проснулась, но продолжала лежать, не открывая глаз, слушая скрип колёс. На козлах сидели Ульфсон с Петром и тихо разговаривали.

— Интересно, Пётр Николаевич, что бы мы делали, если бы бандиты захватили всё наше имущество? — спросил Игорь Карлович.

Беляев поёрзал на сиденье, но тут же нашёлся:

— Пришлось бы самому в абреки идти.

Они рассмеялись и, услышав шорох, оглянулись на Лизу.

— А вот и наш медработник проснулся.

Пётр посмотрел на голубое небо и неподвижно замершего в нём орла.

— Вот и нам скоро ввысь подниматься.

Он подмигнул Лизе, как бы напоминая ей о том, что та рассказывала о своей боязни высоты, но спросил совсем другое:

— Расскажи‑ка мне, Лизавета, как ты умудрилась эскадрон‑то прямо к нам привести? Будто предупредил кто тебя.

Лиза замялась. Как она, комсомолка и атеистка, расскажет, кто её предупредил?

— Сон приснился странный, — неохотно отозвалась Лиза. — Считайте это интуицией или женской дуростью.

— Темнишь ты, Лизавета, что‑то, — улыбаясь, отозвался Беляев. — Ну да ладно.

Разговор ушёл на другие темы.

— Игорь Карлович, — как бы невзначай спросила Лиза, — а кто в этих степях раньше жил? Ну, давно, очень давно.

Ульфсон поправил шляпу и посмотрел на белёсое небо.

— Скифы. Могучие воины. Хозяева степей. Сам царь Александр пожалел, что связался с ними. Особенно удачливым в этих местах был вождь скифов…

Ульфсон нетерпеливо защёлкал пальцами, будто Лиза начала танцевать.

— Чёртова память… Как же его звали… Кош… Каш… А, Кшатра!

— Кшатра! — воскликнула поражённая Лиза. — Точно, Кшатра!

Она так разволновалась, что соскочила с брички и пошла пешком.

— Что с вами, Лизонька? — удивился Ульфсон. — Вы так взволнованы, будто лично с ним встречались.

— Нет, что вы, — Лиза наконец взяла себя в руки. — Просто имя смешное.

Она поняла, как звали странного человека в старинных кожаных доспехах, предупредившего её об опасности.

(продолжение следует)

До повозки с замаскированным пулемётным гнездом уже оставалось не более ста метров. Пётр уже видел смуглые, гортанно перекрикивающиеся лица бандитов. Он с удивлением заметил, что многие из абреков одеты в новенькие английские мундиры и кожаные безрукавки.

Беляев оглянулся на Ульфсона. Тот, как заправский боец, стрелял из маузера, уперев деревянную кобуру‑приклад в плечо.

— Игорь Карлович, чаще меняйте позицию! — крикнул Беляев.

— Чего ждёшь, Пётр Николаич! — заорал Новак.

Его голос заглушила очередная волна выстрелов и вопли: «Аллах акбар!»

Лошади, отведённые в центр лагеря и привязанные к вбитому в землю колу, тревожно ржали.

— Не стрелять без команды! — прорычал Пётр, погрозив револьвером Подкове.

Он вдруг увидел, как Ульфсон, переползая на четвереньках на другое место стрельбы, смешно подпрыгнул, будто испугался какой‑то мыши, и растянулся на месте.

— Игорь Карлович! — почти хором закричали Беляев и Фейгельман.

Нахим выпрыгнул из своей ячейки и, пригибаясь, побежал к старику. Пётр видел, как Нахим перевернул его на спину и потащил за валун. Лицо у Ульфсона было в крови.

Пётр подполз к повозке с замаскированным пулемётом, где залегли Подкова и Новак. Басмачи, не заметив секрета, ничего не подозревая, проползли чуть дальше, оставив за спиной противника.

— Давай, Вадим! — гаркнул Пётр, когда бандиты снова поднялись в полный рост.

Пулемёт, захлёбываясь, застрочил в спины басмачей. Несколько человек рухнули навзничь. Бандиты, поняв, что попали в засаду, подняли дикий крик и, неся потери, начали отступать, обстреливаемые уже с трёх сторон.

— А, суки‑и! — сладострастно повторял Подкова, стреляя и не экономя патроны. Через десять минут басмачи наконец отступили.

— Хорошая штука, — одобрительно сказал Вадим, глядя на пулемёт. — А в «Максимку» воды не напасёшься. Вот только патронов у нас маловато.

Терентий огорчённо поддакнул:

— Я, Пётр Николаевич, тоже всё расстрелял.

Беляев подполз к Нахиму и Ульфсону. Фейгельман уже перебинтовал его.

— Повезло Игорю Карловичу, — прокомментировал он. — Пуля только ухо задела и мочку снесла.

— Повезло, — страдальчески сморщился старик. — Как я теперь перед своими студиозами выступать буду? Засмеют.

— До свадьбы заживёт, — улыбнулся Пётр, оглядывая в бинокль позиции бандитов.

Они не собирались уходить, обложив кольцом лагерь экспедиции.

— Сколько мы тут продержимся? — спросил Нахим Беляева. — Видимо, эти абреки не уйдут, не добившись своего. Кто же их предупредил? Патронов, воды и провизии у нас на день.

— Они хорошо получили по сусалам, — отозвался Пётр. — И в ближайшее время, думаю, не сунутся. Надеюсь, они не знают, что с боеприпасами у нас худо. Что же случилось с краснопалочниками и Лизой? Почему бандиты всем скопом накинулись на нас? Они же должны были быть блокированы в Сары‑Кош…

— Вопросов больше, чем ответов, — морщась, сказал Ульфсон, дотрагиваясь до своей начавшей набухать кровью повязки. — Но будем надеяться на лучшее.

— Игорь Карлович, с боевым крещением вас! — одобрительно сказал Нахим. — Сам видел, как вы одного бандита ранили.

Ульфсон снова кисло сморщился и приложил руку к своему белому, как бинт, виску:

— Служу трудовому народу.

Вид старика с перевязанной челюстью был так смешон, что все, включая самого Ульфсона, рассмеялись.

Между тем наступил уже день. Запах разогретого дерева повозок и железа от оружия смешивался с ароматом ковыля и мятлика. Басмачи утащили своих убитых, поминутно крича ругательства:

— Мы спустим с вас шкуру, дети гиены и иблиса!

— О своей позаботьтесь! — отзывался Нахим. — Ступайте пасти коз в горы!

— Смех смехом, — сокрушённо сказал Подкова, — но без патронов нас сомнут.

Чернозипунников, до этого что‑то сосредоточенно обдумывавший, сказал:

— Есть у меня идейка одна, мужики. Мы так на Южном фронте делали. Нахим Иосифович, мне инструмента надо и Вадьку Подкову в подмастерья.

Терентий деловито подобрался к пробитой в нескольких местах пулями арбе и осмотрел её.

— Сгодится.

Вдвоём с Подковой они отломали несколько досок, разметили их и, распилив, сделали из обрезков что‑то вроде небольшого деревянного барабана, из которого торчали несколько других дощечек.

— Ну и на хрена это водяное колесо? — не удержался Каджик Новак, которого сменил в дозоре Ульфсон.

— Дура ты чешская, — беззлобно отозвался Терентий.

Они выпилили с Вадимом в полу повозки прямоугольное отверстие и вставили в него барабан. Чернозипунников прикрутил к нему ручку и легонько крутанул. Края досок застучали по полу арбы. Звук удивительно напоминал сухой треск «Максима» или «Гочкиса».

— Вот то‑то, — самодовольно сказал Терентий. — Пойдут абреки опять в атаку, мы как крутанём это колесо — они и подумают, что у нас ещё пулемёт появился.

— Думаешь, поверят? — спросил Пётр.

Терентий сел у арбы, подогнув под себя ноги, ностальгически улыбнулся и погладил свою рыжую шевелюру.

— Мы, дело прошлое, в конце шестнадцатого дезертировали безоружные с фронта целой ротой. Так за нами юнкеров отправили, чтобы поймали нас да обратно на фронт. Так вот, мы такой штукой их так напугали, что они удрали и свои винтовочки нам оставили.

— Что же вы, позиции оставили? — улыбнулся Нахим. — А как же за веру, царя, отечество?

— Был грех, — смущённо отозвался Терентий. — Мы тогда напротив немцев стояли, а у них как раз Рождество было. Ну, они вечером выпили, видать, лишку, на нейтральную вылезли и давай в свои губные гармошки дудеть да кричать: «Иван, давай к нам, у нас праздник!» Ну, мы и не вытерпели: посмотрели — офицерья нашего нет — и тоже из траншей повылезали. У них шнапс, мы сало взяли. Стёпка наш, запевала, гармонь захватил… А он не только гармонист, но и большевик был. «Хватит, — говорит, — навоевались, пусть буржуи сами воюют друг с дружкой — что наши, что немецкие». А утром ефрейтор наш, Шулаков, говорит: «Беда, хлопцы, сдал нас кто‑то прапорщику Дубову». Ну и сорвались мы целой ротой…

Пётр внимательно смотрел в бинокль на окруживших их басмачей. Они разожгли костры и варили еду, не собираясь уходить.

— Ну что ж, пора и нам перекусить, — сказал Беляев. — Думаю, следующую вылазку они сделают ночью.

Лиза несмело шла в сопровождении совсем юного, наверно, моложе её, красноармейца в кубанке.

— Ты откуда сама-то, красавица? — спросил он, кокетливо поправляя свой пшеничный чуб. — Вижу, что не местная, хотя и тут таких Алёнушек хватает. Как звать-то?

«Сам ты Алёнушка», — подумала Лиза, а вслух сказала:

— Лизавета. Из Москвы мы, проездом тут у вас. Товарища Рахимова нам найти надо.

— Меня Василий зовут, — будто не слыша, сказал боец. — Ты, красавица, не бойсь, тебя тут никто не тронет. Ты главное — за меня держись.

Вид у Василия был под стать его чубу и кубанке — залихватский. На рукаве гимнастёрки Лиза увидела нашивку в виде пятиконечной звезды на зелёном поле, на фоне поднимающегося солнца. На боку бойца болталась кривая, почти колесом, сабля в отделанных серебром ножнах; синие, обшитые на заду кожей галифе юноши были заправлены в низенькие сапоги гармошкой.

— Рахимова? — присвистнул он. — Мы сами его ищем. Его банда Ахмета похитила.

Лиза вертела головой, разглядывая лагерь красноармейцев: костры, винтовки, расседланных коней и готовящуюся еду. Они подошли к выгоревшей палатке, из которой, будто зная, что они пришли, вышел чернобородый мужчина в такого же цвета, почти добела вылинявшей гимнастёрке. На груди мужчины виднелся жестяной знак в виде звезды и двух скрещённых сабель.

Василий тут же оставил свой покровительственный тон и, вытянувшись, доложил:

— Товарищ Бакиров, задержали девушку. Скакала к нам. Говорит, что имеет сказать важные сведения о банде Ахмета.

Пока он это говорил, Лизу раздирали сомнения. Что сказать Бакирову? Что ей приказали передать ему, что басмачи в Сары-Кош? И что потом, в степи, ей напекло голову и к ней явился какой-то древний дядька на коне и сказал не слушать приказ Беляева, а попросить красноармейцев ехать на восточный тракт выручать их экспедицию?

Лиза даже потрясла головой, отчего её толстая коса запрыгала по спине.

Видимо, уловив на лице Лизы смятение, командир сказал:

— Иди, Мухин, мы тут сами разберёмся.

Он указал на деревянную, грубо сколоченную лавку около палатки:

— Садитесь, девушка. Рассказывайте, кто вы, что знаете и откуда прибыли.

Лиза почти без сил опустилась на лавку и, поминутно утирая пот, начала рассказывать. Бакиров внимательно слушал, пытливо поглядывая на Лизу своими чёрными, как два куска антрацита, глазами.

— Слышал я про вашу экспедицию, — наконец сказал он, — но этим вопросом Рахимов занимался, нам не до этого было. Так ты говоришь, что бандиты Ахмета покинули Сары-Кош и ушли оттуда, чтобы напасть на вашу экспедицию, а ваши тебя послали за помощью? А где же Рахимов?

— Пленные сказали, что его держали в Сары-Кош. Товарищ Бакиров, надо скорее на восточный тракт: там, наверно, бой идёт! Помогите нашим! Вас сам товарищ Дзержинский отблагодарит! Да не вру я! Если не верите, возьмите меня с собой в заложники!

Бакиров усмехнулся в бороду, глядя на взволнованную, раскрасневшуюся Лизу.

— «Не вру», — усмехаясь, передразнил он. — Ты себя со стороны-то видела? Ты, наверно, маме врала последний раз, когда гимназию прогуливала. У тебя ж всё на лице написано.

Лиза покраснела ещё больше, потому что этот бородатый дядька был почти прав.

— Мухин! — крикнул Бакиров. — Готовимся к выезду. Скажи Губайдуллину, чтобы со своим десятком заскочил в Сары-Кош: возможно, Рахимов там. А мы через полчаса выступаем на восточный тракт. И ещё… Вот эта птица-синица теперь под твоей ответственностью.

— Слушаюсь, Джамал Муратович! — весело отозвался Мухин и галантно обратился к Лизе: — Прошу вас, товарищ девушка.

Лиза встала со скамейки и, пошатнувшись, плюхнулась обратно — сказывалась многочасовая скачка.

— Ездок ты сейчас никакой, — покровительственно заметил Василий. — Пойдём, хоть накормим тебя.

Они подошли к одному из догоравших костров. Василий сам зачерпнул из котла миску кулеша. Пока Лиза сидела на колоде и, обжигаясь, ела горячее варево, полянка пришла в движение. Бойцы разбирали костры, брали винтовки, сёдла, попоны, складывали имущество на телеги. Лиза вдруг с ужасом поняла, что сейчас ей снова придётся садиться в седло. Мухин, всё это время по-бабьи подперев щёку рукой, смотревший на неё, сказал, будто угадав её мысли:

— Ты, птица-синица, садись-ка в тачанку, чем на коне трястись. А я рядом поеду, потому как мне тебя охранять надо.

Лиза с благодарностью взглянула на Василия. Они подошли к новенькой тавричанской бричке на рессорах. На задке повозки был привинчен пулемёт «Максим». Экипаж тачанки состоял из казаха-возницы и двоих пулемётчиков, почти без перерыва ругавшихся друг с другом.

— Братва, двигайся, — сказал Мухин.

— Опять кого-то чёрт принёс, и так места мало, — пробурчал толстяк в старой шинели.

— А ты сам, Груша, полтачанки занимаешь, — хмыкнул его напарник, полная его противоположность — долговязый и весёлый пулемётчик.

— А тебя не спрашивают!

— А ты езжай и да помалкивай!..

— Эскадро-оон! — раздался зычный голос Бакирова, перекрывая перепалку. — По коняя-мм! Рысью! Арш!

Поляна снова пришла в движение, наполнившись ржанием коней, бряцанием оружия и возгласами людей.

Лиза сидела в бричке рядом с пулемётчиком Грушей, который перестал ворчать и, достав горсть семечек, начал спокойно лузгать их, угостив Лизу и своего напарника, которого звали Ермолай. Рядом с бричкой, поглядывая на Лизавету, скакал Вася Мухин, рядом с которым бежал расседланный вороной конь Лизы.

— Давно вы Ахмета ловите? — спросила Лиза.

— Третий месяц, — отозвался Мухин. — Хитрый гад: как только мы его берём за жабры, уходит со своими варнаками через Чёрное ущелье в Туркестан. Там сил наберётся, отдохнёт и опять к нам горными тропами. А англичане этих гадов снабжают. Вы, говорят, идейные борцы против кафиров, за зелёное знамя ислама. В Торугарте уже два раза власть захватывал, сволочь. Он нас за нос водит как хочет. У нас своих людей мало. Крестьяне местные запуганы и невежественны. Вот такие дела, Лиза.

Ветер развевал чуб Василия и гриву его пегой кобылы, а Мухин продолжал болтать:

— Басмачей разобьём, давай к нам. У нас три девушки воюют в пулемётном расчёте. Я похлопочу, Бакиров возьмёт.

Лиза представила, какие лица будут у Беляева и Фейгельмана, когда она им скажет, что остаётся в Торугарте, в эскадроне краснопалочников, и чуть не рассмеялась.

Внезапно она испугалась: а чего она смеётся? Её друзья… Живы ли они?

— Сколько нам ехать до Восточного тракта? — тревожно спросила она.

— Ну, даст бог, к вечеру доберёмся, — отозвался Вася.

Лиза насмешливо посмотрела на него:

— Говоришь, что местные тут тёмные, аллаху молятся, а сам на бога уповаешь.

Ермолай, Груша и даже молчаливый казах-возница рассмеялись.

Мухин понял, что совершил промашку, и в досаде даже сделал круг рядом с тачанкой.

— Так это… привычка, — смущённо сказал он. — Я как-никак поповский сын, как тот богатырь Алёша из былин. Все уши мне в детстве своим богом прожужжал папаша, хотел, чтобы я тоже попом стал. Только с родителем своим тёмным я порвал. Говорю: пока не перестанешь опиум для народа курить, я с тобой не общаюсь.

— Вот-вот, — насмешливо отозвалась Лиза. — А сам, вижу, покуриваешь.

Пулемётчики, возница и даже сам Василий снова рассмеялись. Улыбнулась и Лиза.

Ей нравился этот простой и бесхитростный парень, как и она, волею судьбы оказавшийся в этих чужих для него местах.

(продолжение следует)