Серия «Коротко: мистика и ужас»

— Один мальчик поспорил с друзьями, что пройдет ночью через кладбище…

К стеклу с наружной стороны прижалась бледная ладонь, ее осветила свечка на подоконнике. Ерунда, конечно, ладони всегда бледные, даже у негров… И все было бы ничего, если бы не второй этаж. Сережка не смог отвернуться.

— И вот спускается он по лестнице, а по радио объявляют: мальчик-мальчик, не выходи на улицу…

Остальные смотрели не на окно, а на Катьку с ее идиотской страшилкой, которая наверняка кончалась словами «отдай мое сердце». Она уверяла, что это «магическая» история и в конце все будут визжать от страха.

Бледные пальцы бесшумно поскребли стекло, будто просили впустить.

— Мальчик послушался и не пошел, вернулся и лег спать. И вот просыпается он ночью…

Легкая деревянная рама, летняя… Вторая ладонь легла на стекло уверенней, надавила посильней. И понятно было, что вот-вот между ладоней появится и лицо… Сережка не хотел этого видеть, но оцепенел и не мог даже сморгнуть. Пальцы за стеклом скрючились, как птичьи лапы, и снова распрямились.

— …и слышит, как кто-то стучит в окно. А жил он на пятом этаже.

Нет, не стук — скрип ногтем по стеклу. Желтоватые ногти, нездоровые, плотные и будто обкусанные, с черной каймой. А ладони маленькие, детские. Огонек свечи колыхнулся, затрепыхался — и по потолку пробежали тени.

— Хотел он открыть окно, а по радио объявляют: мальчик-мальчик, не открывай окно.

Шпингалеты. Окно закрывалось на два шпингалета, нижний был поднят, а верхний опущен. Ну да, Сережка спорил с ребятами с третьей дачи, что пойдет ночью на кладбище, и не пошел. И не потому, что испугался! Он просто проспал! Наверное, это их дурацкие шутки… Столь простое объяснение не успокаивало.

— Мальчик послушался и не стал открывать окно. И вот лежит он и видит…

Это не ребята с третьей дачи. Еще немного, и окно распахнется. Надо закрыть его на шпингалет. Встать и закрыть. Сережка не шевельнулся — он и дышать-то толком не мог. Лицо, которое он так боялся увидеть, проступало из темноты светлым пятном.

— …как тень появилась за занавеской. А по радио объявляют: мальчик-мальчик, отвернись к стене и накройся одеялом с головой.

Никто не смотрел на окно. Как глупый мальчик, который наверняка послушается радио и отвернется к стене. Никто не смотрел на окно, кроме Катьки. И в темноте чудилось, что она улыбается. Над ней и ее глупыми страшилками всегда смеялись, так почему же теперь никому не смешно? «Магическая» история?

Окно откроется, свечка упадет и погаснет. И никто не увидит, кто (или что!) войдет в спальню… И… может, так будет лучше. Не увидеть…

— Мальчик послушался и отвернулся.

Неловкие скрюченные пальцы все злее скребли стекло, и Сережке показалось, что он видит перекошенный рот на бледном пятне лица. Три шага. Встать, сделать три шага и опустить шпингалет.

Правильней пройти не три шага до окна, а два — до двери. Туда, где горит свет! И не дурацкая свечка, а нормальные электрические лампочки! И не шпингалет опустить, а подпереть дверь в спальню снаружи.

— И вот лежит он и слышит шорох за спиной — будто кто-то идет к его кровати.

А если он не успеет дойти, и окно распахнется ему навстречу? Впрочем, оно распахнется так или иначе. Как только Катька скажет последние слова этой «магической» истории.

— И по радио говорят…

Сережка бросился к окну и, прежде чем опустить шпингалет, увидел то, что так боялся увидеть — лицо за стеклом. Да, он закричал. И закрылся руками. И ревел так, что воспитатели среди ночи потащили его в медпункт.

Потом он это лицо забыл. Но помнил перекошенный злобой Катькин рот (именно злобой, а не обидой!) и ее страшный звериный вой: «Ты! Ты все испортил!»

Читать книгу «Водоворот» — о тех, кому суждено утонуть: мистика, русская готика

Об урочище Шушмор в интернете можно найти много рассказов, три четверти из которых — полная чушь, выдуманная блогерами. Я же хочу рассказать историю, которую поведал мне знакомый, побывавший в тех местах.

Пожалуй, самое достоверное из всего, что рассказывают о Шушморе — это пропажи людей. Другое дело, что в этих исчезновениях может не быть никакой мистики.

Действительно, в Шушморе очень много змей (черных гадюк и ужей), в том числе встречаются довольно крупные особи, значительно крупнее тех, что привычны в средней полосе. Почему гадюки черные? Это так называемые меланисты, противоположность альбиносам. Чем холоднее климат, тем легче выжить черной змее (черный цвет сберегает тепло). Вот и закрепляется этот генетический признак в некоторых местах. У нас в Вырице большинство гадюк — черные. Кстати, черная пантера и черно-бурая лисица — тоже меланисты.

Однако мой знакомый утверждал, что видел в Шушморе змею, мало напоминающую гадюку, правда, тоже черную — она была толщиной с хорошую сардельку, а длину ему на глаз определить не удалось. Не знаю. Говорят, что у страха глаза велики — может, мнение моего знакомого о толщине змеи чисто субъективное. Но о змеиных камнях и языческих капищах для поклонения змеиному богу в тех местах ходит много непроверенных слухов. Да и об огромных змеях там тоже частенько рассказывают. Впрочем, рассказы о больших змеях характерны и для гораздо более северных мест, нежели Московская область.

Огромных растений (например, папоротников в человеческий рост) он не встречал, но фотографии неестественно изгибающихся деревьев привез — зрелище удивительное и совсем непохожее на искривленные березки, выросшие под холодными ветрами тундры. Так же трудно объяснить фотографии, где березки склоняются к одной точке круга, будто что-то притягивает их верхушки. В общем, загадка природы.

Навигатор у моего знакомого не сбоил, часы шли исправно, компасом он не пользовался. Машина застревала по дороге не раз, но вот чтобы заглохнуть без причины — такого не было.

Он провел ночь в самом сердце Шушмора, ничего страшного с ним не произошло, он слышал непонятные ему и необъяснимые, пугающие звуки, на поверку оказавшиеся голосами зверей — лисиц и лося. Ну и проклинал комаров.

Он привез оттуда единственный артефакт, на который случайно набрел в лесу и прихватил с собой. Это был блокнот, сильно намокший и испачканный в крови. Так сильно, что записи из него можно было разобрать с большим трудом. Обычный современный блокнот, с пружиной и обложкой из не очень толстого картона. Никаких мертвых тел рядом с находкой не было.

В блокноте обнаружились всего три короткие записи, сделанные на разных страницах жирным черным карандашом. Я предположила, что это косметический карандаш, которым девушки подводят глаза.

Первая запись: «Валерку укусила змея».

Вторая запись: «Машину мы уже не найдем».

Третья запись: «Валерка умер».

И все. Никакой мистики — заблудились ребята в лесу, не смогли выйти к своей машине. Только от укусов змей, что водятся в наших широтах, умереть может трехлетний ребенок, древний старик или полный хроник. Но самым странным мне кажется сам факт записей в блокноте — ну не принято сейчас вести дневники, тем более на бумаге. Или это по привычке писать в соцсети — «что вижу, то пою»? Впрочем, был бы это фейк, записи в блокноте сделали бы подлинней и позагадочней. Что-нибудь вроде «Оно уже идет, и нам от него не спрятаться…»

Читать книгу «Берендей» о медведях-оборотнях

С некоторых пор, проходя мимо дверей из квартиры, я чувствую необъяснимую тревогу. Дверь почему-то кажется мне слишком ненадежной…

Эту историю мне рассказала одна знакомая, но я ей не совсем поверил, однако расскажу так, как эту историю услышал. Далее, как принято, от первого лица.

Я живу одна и часто засиживаюсь ночью за компьютером. Ночные страхи остались в моем далеком прошлом, я не пью и, тем более, не принимаю вещества, мне никогда не случалось видеть галлюцинации. Но вот примерно год назад со мной произошла загадочная история: часа в три ночи кто-то позвонил мне в дверь. Нет, я не испугалась — я удивилась. Гости в этот час обычно ко мне не заходят. Я живу в хрущевской пятиэтажке на четвертом этаже, потому шуточки детей или подростков я исключила сразу. Да и время не располагало к детским играм. Я спокойно подошла к двери, спросила «Кто там?» и заглянула в глазок.

Лампочка на площадке не горела. И, похоже, на лестнице вообще не было света, потому что я увидела только полную темноту. Ну и конечно, на мое «Кто там?» никто не ответил. Разумеется, я не стала открывать дверь.

На следующую ночь история повторилась: снова звонок в дверь, снова на лестнице нет света, снова гробовая тишина в ответ на вопрос. Вот только на этот раз я постояла у двери, прислушиваясь. И мне показалось, что за дверью кто-то стоит. Конечно, это могло быть и разыгравшееся воображение, и все же…

Кстати, утром, когда я вышла из дома, все лампочки на лестнице благополучно горели. А вечером я нарочно проверила, горит ли на площадке свет, — и все было в порядке.

Когда звонок раздался и на третью ночь, я не стала включать свет в прихожей, чтобы глаза привыкли к темноте. И заглянула в глазок, уже ничего не спрашивая. Да, на лестнице света снова не было, но, задержав дыхание, я некоторое время всматривалась в темноту, и мне показалось, что перед дверью стоит человеческая фигура. Да, именно показалось, я вовсе не была уверена, что видела человека на самом деле. Просто там, где должно быть лицо, темнота была чуть светлей, а ниже, где темная одежда, — чуть темней. Но сколько я ни стояла, припав к глазку, за дверью ничего не менялось.

Признаться, мне было уже слишком любопытно, что же происходит со мной каждую ночь, и на следующий день я позвала знакомого парня, который установил над моей дверью на лестничной площадке светодиодный светильник, который включался из прихожей.

Лучше бы я этого не делала! Да, как и ожидалось, примерно в три часа ночи снова раздался звонок в дверь. И снова на лестнице было темно. Но на этот раз я щелкнула выключателем и площадка осветилась ярким светом…

Я видела это существо всего секунду, но эта секунда навсегда останется в моей памяти. Это был человек с собачьей головой. Верней, не совсем — на голове (или морде, даже не знаю, как правильно сказать) не было ни шерсти, ни волос. И уши росли ниже, чем бывает у собак, примерно там же, где они должны быть у человека, только они были большие и острые, как у собаки. И глаза были как у собаки, очень далеко посаженные, круглые, без белков — с желтоватой радужкой. Вытянутые вперед челюсти сверху заканчивалась черным носом, но самым ужасным мне показались огромные клыки с коричневатым налетом. Оно было одето в какой-то нелепый серо-желтый костюм, изрядно помятый, в грязную несвежую рубаху со свернутым набок галстуком, однако все, кроме лица (морды) было в существе вполне человеческим.

Чудовище отшатнулось от вспыхнувшего света и по-собачьи взвыло, а через мгновение бросилось по лестнице вниз… И бежало оно как-то неловко, нескладно, неправильно. Но на двух ногах.

Признаться, от увиденного у меня подкосились ноги…

Это потом, уже на следующий день, я начала рассуждать логически. Такую (да еще и не такую!) маску сейчас можно купить где угодно, это даже не очень дорого стоит. И выглядят современные маски вполне натурально, ночью увидишь — утром не проснешься. Но если некто в маске хотел меня напугать, то зачем выключал свет на лестнице? И почему убежал с воем, когда я зажгла свет? На что он надеялся, позвонив в дверь в три часа ночи? На то, что ему откроют?

Произошедшее так и осталось для меня загадкой… И иногда я думаю: а вдруг это все-таки была не маска?

Читать повесть «Карачун» — мистика и ужас зимнего леса

Рассказала одна моя знакомая из Петергофа незадолго до своей смерти.

 У нас в семье хранились очень старые альбомы с фотографиями, моя тетка была одержима построением генеалогического древа, записывала рассказы своей матери, моей бабки, пока та была жива, а потом искала сведения о предках в ее многотомных дневниках. После смерти тетки (а умерла она в весьма преклонном возрасте), коробка с дневниками, фотографиями и построением «древа» достались мне. Я сперва забросила коробку на антресоли, а наткнулась на нее, когда собралась делать ремонт и разбирала старые вещи. Из любопытства пролистала альбом — некоторые фотографии были очень старыми, аж конца XIX века. Например, мой прадед в детстве и в юности. Все фото снизу были подписаны моей теткой. В самом начале альбома мое внимание привлекла фотка девочки лет шести, под которой было написано «Дедушкина сестра Мария» — и больше ничего.

Меня поразил ее взгляд — совершенно неземной, будто расфокусированный, мутноватый (а фотография была довольно четкой, хоть и выцветшей). Лицо ее тоже ничего не выражало, будто расслабились все мимические мышцы, рот приоткрылся, уголки губ опустились. Признаться, не очень приятная была фотография, но она меня заворожила, я глаз от нее не могла оторвать, как под гипнозом. Мне даже казалось, что в моем лице есть что-то от нее — неудивительно, все же мы были родственниками, хоть и не очень близкими.

Я рассмотрела все детали фотки, каждую оборочку платья девочки, ее высокие ботиночки на шнуровке, заметила даже стоявший позади нее штатив: в те времена, когда фотографии делали на стеклянные пластинки, а не на пленку, это стоило довольно дорого, кроме того, требовалась бо́льшая выдержка, потому в фотосалонах фиксировали голову фотографируемых, тем более детей.

Я потеряла счет времени и оторвалась от фотографии, когда стемнело и пора было зажечь свет. И чувствовала я себя при этом неважно — так же безвольно, как девочка на фотке: мне было тяжело вставать, не хотелось двигаться, на меня навалилась апатия, ни есть не хотелось, ни пить.

Дня через три у меня появилось мучительное желание снова увидеть эту девочку. Я не поленилась снова достать коробку и опять разглядывала ее не меньше, чем полчаса — с непонятной мне тяжелой тоской. Я даже вынула фотографию из альбома, чтобы посмотреть на ее оборот. Там было написано «Мария, 22/IX–1894 г., Петергоф».

В общем, через две недели я перестала убирать альбом на антресоли, а положила его в ящик стола. И что ни день, разглядывала эту фотографию. С одной стороны, это не доставляло мне никакого удовольствия — даже наоборот, ощущение было давящим, тяжелым. И после этого я не чувствовала ничего хорошего — только неприятную усталость и апатию. Но я будто скучала по ней, она будто звала меня, и я не могла не открыть альбом и не посмотреть на нее.

Месяца через полтора, удивляясь своей новой привычке, я решила залезть в записи тетки и разузнать побольше, кто же была эта Мария, сестра моего прадеда. Развернула «древо» и нашла запись рядом с именем моего прадеда: Мария Пименова, 10/IV–1887 — 20/IX–1894. И хотя я сразу запомнила дату, когда была сделана фотка, я все же перепроверила запись на ее обороте. Да, я слышала о моде конца XIX века на посмертные фотографии, но даже подумать не могла, что эта мода распространялась и на Россию, и тем более — на моих предков. А потому я предположила, что моя тетка ошиблась, записав дату смерти Марии, хотя в глубине души поверила в то, что девочка была снята мертвой — слишком уж расслабленным было ее тело на фотографии, слишком безэмоциональным лицо. И… завораживающий взгляд мертвых глаз…

Нашла я и запись тетки в «расшифровке», прилагаемой к «древу»: Мария умерла от воспаления легких, внезапно, проболев всего три дня, об этом моей бабушке рассказывал мой прадед.

Я так и не знаю, живая или мертвая девочка снята на этой фотографии. И от привычки смотреть на нее время от времени мне избавиться не удалось. Более того, фотка стала для меня еще более притягательной.

Моя знакомая, рассказавшая эту историю, умерла от сердечного отека легких месяца через три после этого рассказа. Проблемы с сердцем были у нее давно.

Читать повесть «Карачун» — мистика и ужас зимнего леса

Дело было в середине 90-х. Митрофаньевское кладбище в те времена окружала заброшенная промзона, где расплодилось множество бродячих собак — потомков тех, что раньше охраняли производственные площадки, а потому крупных и агрессивных. Настоящих хищников, которые к тому же не боятся человека.

А потом зимой на кладбище начали находить растерзанные собачьи тела. На снегу их было видно издали.

Мы тогда арендовали площадку неподалеку, из коммуникаций там нормально работало только электричество, а водопровод периодически замерзал, потому приходилось ходить за водой к соседям — не очень-то близким, — и дорога к ним вела как раз мимо кладбища, потому о разорванных собаках мы знали не понаслышке.

Ночным сторожем у нас был Мамедка, узбек, который жил в нашей бытовке. Все заработанные деньги он отправлял на родину, есть ему было нечего, и время от времени он охотился на собак — помоложе и помягче. Мы его варева не ели, посмеивались над ним, но относились к этому спокойно — его дело. Времена были тяжелые. А когда на кладбище начали появляться убитые собаки, мы подозревали, что Мамедка подбирал их мясо и варил — не падаль все же. И основания подозревать у нас были: обычно он хвастался своими удачными охотами, а тут ел и помалкивал.

Он-то и рассказал нам об огромной собаке, которую несколько раз видел за забором. Конан Дойла он не читал, кино не смотрел и о собаке Баскервилей толком не слышал, а то бы мы решили, что он выдумывает. Но его собака, хоть и была размером больше теленка, но в темноте не светилась и шерсть имела не черную, а бурую. По словам Мамедки, это была мертвая собака, с облезающей шерстью и гнилыми зубами. Мы, конечно, над ним поржали и сказали, что это не собака, а белка (пил Мамедка без просыха), но он, как в анекдоте, ответил, что еще не допился до того, чтобы собаку от белки не отличить.

Вообще-то он этой собаки очень боялся. Как-то мы пришли с утра на работу, а Мамедка не просто заперся в бытовке, а еще и забаррикадировался там нехитрой мебелью. Говорил, что собака ночью приходила, рычала и скребла дверь. Пьян был вусмерть.

А однажды в понедельник, после выходных, мы Мамедку в бытовке не нашли. Поскольку ведер для воды на месте не было, мы предположили, что он пошел к соседям за водой и не очень-то обеспокоились. Но Мамедка не вернулся ни через час, ни через два. Только после этого мы задумались, почему печка не топлена и в бытовке холодина. И решили его поискать. Всерьез испугались: напился небось и заснул где-нибудь в сугробе…

Ведра мы нашли на тропинке к соседям. Пустые валялись. Тропинка была натоптанная, следов особо не видно, да и снегопада давно не было. В общем, долго его по сугробам искали — не нашли. Будто испарился Мамедка. И надо же — в самом деле видели на снегу здоровенные собачьи следы. Кто-то даже пошутил, что собака Мамедке отомстила за то, что он ее добычу жрал.

Потом надеялись, что он где-нибудь собутыльников нашел и завис на несколько дней, но он так и не появился. Наш начальник даже в милицию ходил, но только там сообразил, что фамилии Мамедки не знает. Понятно, в милиции у него даже заявление не приняли. Так и пропал Мамедка, больше мы никогда его не видели.

Признаться, после этого к соседям за водой мы ходили с опаской. А к весне убитые собаки на кладбище появляться перестали. Никакой мистики в этой истории мы не усматривали: заброшенная промзона могла породить огромного пса, среди бывших охранников были и волкодавы. Ну и с голодухи крупный пес запросто начал жрать себе подобных. А если Мамедке не привиделась облезающая шерсть, то это, возможно, был смертельно больной пес, и до весны он не дожил. А Мамедка мог и просто уйти — например, найти местечко потеплей, чем у нас. Или в милицию попал по пьянке — его бы тогда точно на родину депортировали, он же нелегально у нас жил. А мог и в самом деле замерзнуть где-нибудь или в пьяной драке на нож нарваться.

Однако летом на Митрофаньевском кладбище я случайно наткнулся на скромную могилу с небольшим памятником, где была выбита еле-еле заметная надпись с ятями: «Здесь покоится Никита Савич Солодовников со своим верным другом Разбоем». И барельеф — человек с огромным псом, сидящим у его ног.

Читать книгу «Водоворот» — о тех, кому суждено утонуть: мистика, русская готика

Два раза в год, девятого мая и в день памяти, мы с мамой и бабушкой ездили на могилу к деду. С шоссе на кладбище вела грунтовая дорога, по другую сторону которой стоял гранитный памятник погибшим детям — во время войны здесь находился концлагерь, немцы брали у детей кровь для своих раненых.

Мне было лет восемь, деда я не помнил и на кладбище ездить не любил, а потому старался как-то развлечься, пока мама и бабушка убирали могилу. И в тот раз случайно оказался возле гранитного обелиска. Перед ним на плите с золотыми буквами лежали цветы, конфеты и даже одна большущая шоколадка. Нет, я не был обделенным ребенком, но мама считала, что сладкое вредно, и шоколадка представлялась мне желанным «трофеем». Потому я огляделся и, убедившись, что на меня никто не смотрит, быстренько сунул ее в карман.

Не помню, как вышло, что мама и бабушка эту шоколадку увидели — я собирался съесть ее тайком. Бабушка, догадавшись, где я это взял, сильно испугалась, у нее даже подбородок затрясся. Она кричала, что с могил нельзя брать ничего! Мы с друзьями тогда не сомневались в существовании страшного трупного яда, и я объяснил бабушке, что это шоколадка не с могилы, а от обелиска. Тогда в лице переменилась мама и громко кричала, чтобы я немедленно отнес шоколадку на место.

Я, конечно, сходил к обелиску, но шоколадку решил не возвращать, а спрятать получше. Не потому, что мне так хотелось шоколада, а из духа противоречия. Уж не помню, где я услышал фразу, что мертвым все равно, но именно эта мысль служила мне тогда оправданием: я-то живой и мне эта шоколадка нужнее.

Я слопал ее перед сном, а обертку сунул под подушку.

Ночью я проснулся от страха — тогда со мной это случалось, — и малодушно позвал маму. Вместо мамы ко мне заглянул отец, обругал меня трусом и захлопнул дверь к ним в спальню. Но мама все-таки сжалилась надо мной, и когда я совсем отчаялся и собирался разреветься, неслышно подошла к моей кровати. Страхи мои тут же развеялись, будто их и не было, я понял, что ужасно хочу спать, но стоит ей уйти — и уснуть я не смогу.

— Мам, мне страшно… — шепнул я.

Она прижала палец к губам.

— Ляг ко мне, — попросил я жалобно.

Мама не очень-то любила спать со мной, но в этот раз кивнула, я подвинулся, и она скользнула ко мне под одеяло. И тут — я совсем забыл об этом! — под подушкой предательски зашуршала обертка от шоколадки. Мама этого будто и не заметила, хотя в тишине звук получился отчетливым и громким.

Было тесно, и она положила руку мне под голову — я удивился, какая холодная у нее рука. И еще запах, странный еле различимый запах исходил от нее — я не сразу вспомнил, что так пахнет зеленый от плесени хлеб.

— Ты боишься смерти? — вдруг шепотом спросила она.

Я удивился этому вопросу и сразу не нашел, что ответить.

— Не нужно ее бояться, после смерти ничего нет — только небытие. Мертвым на самом деле все равно, им не нужны шоколадки, цветы, кладбища.

Мне стало страшно от этих слов и почему-то холодно. Обычно под одеялом с мамой мне бывало очень уютно, тепло, безопасно. А тут я задрожал.

— Ты тоже умрешь плохо, в одиночестве, тебя похоронят за казенный счет вместе с десятком других таких же одиноких и никому не нужных людей. Никто не вспомнит тебя, не принесет цветов тебе на могилу, не выпьет рюмку за упокой твоей души… Не бойся, тебе это будет не нужно, никакой души нет. Ты не посмотришь на живых сверху вниз, не увидишь своих похорон, не будешь бродить бесплотным духом вокруг своего последнего пристанища. Потому что тебя не будет.

С каждым ее злым словом я холодел все сильней, пошевелиться не мог, даже закричать, заплакать…

И в этот миг я увидел, как медленно, неслышно открывается дверь в спальню родителей — и был бы рад, если бы отец, снова обозвав меня трусом, прогнал маму из моей постели. Но вместо этого я услышал мамин голос из приоткрывшейся двери:

— Сережа, ты спишь?

Рядом со мной никого не было, только еле слышный сладковатый запах витал над постелью.

Вряд ли я отдавал себе отчет в том, что заставило меня переменить точку зрения, но это точно был не страх. Может, тот же дух противоречия, может неосознанная смертная тоска — но я плакал по ночам, думая о тех погибших детях и о том, как гнусно я поступил. Возможно, я совершил не менее предосудительный поступок, когда стащил из буфета горсть конфет и в одиночестве, пешком отправился на кладбище. Я сидел перед гранитным обелиском, вывалив конфеты на плиту с золотыми буквами, размазывал по лицу слезы и говорил, говорил — просил прощения и обещал им еще много конфет…

Мои книги