Серия «Коротко: мистика и ужас»

Рассказала одна моя знакомая из Петергофа незадолго до своей смерти.

 У нас в семье хранились очень старые альбомы с фотографиями, моя тетка была одержима построением генеалогического древа, записывала рассказы своей матери, моей бабки, пока та была жива, а потом искала сведения о предках в ее многотомных дневниках. После смерти тетки (а умерла она в весьма преклонном возрасте), коробка с дневниками, фотографиями и построением «древа» достались мне. Я сперва забросила коробку на антресоли, а наткнулась на нее, когда собралась делать ремонт и разбирала старые вещи. Из любопытства пролистала альбом — некоторые фотографии были очень старыми, аж конца XIX века. Например, мой прадед в детстве и в юности. Все фото снизу были подписаны моей теткой. В самом начале альбома мое внимание привлекла фотка девочки лет шести, под которой было написано «Дедушкина сестра Мария» — и больше ничего.

Меня поразил ее взгляд — совершенно неземной, будто расфокусированный, мутноватый (а фотография была довольно четкой, хоть и выцветшей). Лицо ее тоже ничего не выражало, будто расслабились все мимические мышцы, рот приоткрылся, уголки губ опустились. Признаться, не очень приятная была фотография, но она меня заворожила, я глаз от нее не могла оторвать, как под гипнозом. Мне даже казалось, что в моем лице есть что-то от нее — неудивительно, все же мы были родственниками, хоть и не очень близкими.

Я рассмотрела все детали фотки, каждую оборочку платья девочки, ее высокие ботиночки на шнуровке, заметила даже стоявший позади нее штатив: в те времена, когда фотографии делали на стеклянные пластинки, а не на пленку, это стоило довольно дорого, кроме того, требовалась бо́льшая выдержка, потому в фотосалонах фиксировали голову фотографируемых, тем более детей.

Я потеряла счет времени и оторвалась от фотографии, когда стемнело и пора было зажечь свет. И чувствовала я себя при этом неважно — так же безвольно, как девочка на фотке: мне было тяжело вставать, не хотелось двигаться, на меня навалилась апатия, ни есть не хотелось, ни пить.

Дня через три у меня появилось мучительное желание снова увидеть эту девочку. Я не поленилась снова достать коробку и опять разглядывала ее не меньше, чем полчаса — с непонятной мне тяжелой тоской. Я даже вынула фотографию из альбома, чтобы посмотреть на ее оборот. Там было написано «Мария, 22/IX–1894 г., Петергоф».

В общем, через две недели я перестала убирать альбом на антресоли, а положила его в ящик стола. И что ни день, разглядывала эту фотографию. С одной стороны, это не доставляло мне никакого удовольствия — даже наоборот, ощущение было давящим, тяжелым. И после этого я не чувствовала ничего хорошего — только неприятную усталость и апатию. Но я будто скучала по ней, она будто звала меня, и я не могла не открыть альбом и не посмотреть на нее.

Месяца через полтора, удивляясь своей новой привычке, я решила залезть в записи тетки и разузнать побольше, кто же была эта Мария, сестра моего прадеда. Развернула «древо» и нашла запись рядом с именем моего прадеда: Мария Пименова, 10/IV–1887 — 20/IX–1894. И хотя я сразу запомнила дату, когда была сделана фотка, я все же перепроверила запись на ее обороте. Да, я слышала о моде конца XIX века на посмертные фотографии, но даже подумать не могла, что эта мода распространялась и на Россию, и тем более — на моих предков. А потому я предположила, что моя тетка ошиблась, записав дату смерти Марии, хотя в глубине души поверила в то, что девочка была снята мертвой — слишком уж расслабленным было ее тело на фотографии, слишком безэмоциональным лицо. И… завораживающий взгляд мертвых глаз…

Нашла я и запись тетки в «расшифровке», прилагаемой к «древу»: Мария умерла от воспаления легких, внезапно, проболев всего три дня, об этом моей бабушке рассказывал мой прадед.

Я так и не знаю, живая или мертвая девочка снята на этой фотографии. И от привычки смотреть на нее время от времени мне избавиться не удалось. Более того, фотка стала для меня еще более притягательной.

Моя знакомая, рассказавшая эту историю, умерла от сердечного отека легких месяца через три после этого рассказа. Проблемы с сердцем были у нее давно.

Читать повесть «Карачун» — мистика и ужас зимнего леса

Дело было в середине 90-х. Митрофаньевское кладбище в те времена окружала заброшенная промзона, где расплодилось множество бродячих собак — потомков тех, что раньше охраняли производственные площадки, а потому крупных и агрессивных. Настоящих хищников, которые к тому же не боятся человека.

А потом зимой на кладбище начали находить растерзанные собачьи тела. На снегу их было видно издали.

Мы тогда арендовали площадку неподалеку, из коммуникаций там нормально работало только электричество, а водопровод периодически замерзал, потому приходилось ходить за водой к соседям — не очень-то близким, — и дорога к ним вела как раз мимо кладбища, потому о разорванных собаках мы знали не понаслышке.

Ночным сторожем у нас был Мамедка, узбек, который жил в нашей бытовке. Все заработанные деньги он отправлял на родину, есть ему было нечего, и время от времени он охотился на собак — помоложе и помягче. Мы его варева не ели, посмеивались над ним, но относились к этому спокойно — его дело. Времена были тяжелые. А когда на кладбище начали появляться убитые собаки, мы подозревали, что Мамедка подбирал их мясо и варил — не падаль все же. И основания подозревать у нас были: обычно он хвастался своими удачными охотами, а тут ел и помалкивал.

Он-то и рассказал нам об огромной собаке, которую несколько раз видел за забором. Конан Дойла он не читал, кино не смотрел и о собаке Баскервилей толком не слышал, а то бы мы решили, что он выдумывает. Но его собака, хоть и была размером больше теленка, но в темноте не светилась и шерсть имела не черную, а бурую. По словам Мамедки, это была мертвая собака, с облезающей шерстью и гнилыми зубами. Мы, конечно, над ним поржали и сказали, что это не собака, а белка (пил Мамедка без просыха), но он, как в анекдоте, ответил, что еще не допился до того, чтобы собаку от белки не отличить.

Вообще-то он этой собаки очень боялся. Как-то мы пришли с утра на работу, а Мамедка не просто заперся в бытовке, а еще и забаррикадировался там нехитрой мебелью. Говорил, что собака ночью приходила, рычала и скребла дверь. Пьян был вусмерть.

А однажды в понедельник, после выходных, мы Мамедку в бытовке не нашли. Поскольку ведер для воды на месте не было, мы предположили, что он пошел к соседям за водой и не очень-то обеспокоились. Но Мамедка не вернулся ни через час, ни через два. Только после этого мы задумались, почему печка не топлена и в бытовке холодина. И решили его поискать. Всерьез испугались: напился небось и заснул где-нибудь в сугробе…

Ведра мы нашли на тропинке к соседям. Пустые валялись. Тропинка была натоптанная, следов особо не видно, да и снегопада давно не было. В общем, долго его по сугробам искали — не нашли. Будто испарился Мамедка. И надо же — в самом деле видели на снегу здоровенные собачьи следы. Кто-то даже пошутил, что собака Мамедке отомстила за то, что он ее добычу жрал.

Потом надеялись, что он где-нибудь собутыльников нашел и завис на несколько дней, но он так и не появился. Наш начальник даже в милицию ходил, но только там сообразил, что фамилии Мамедки не знает. Понятно, в милиции у него даже заявление не приняли. Так и пропал Мамедка, больше мы никогда его не видели.

Признаться, после этого к соседям за водой мы ходили с опаской. А к весне убитые собаки на кладбище появляться перестали. Никакой мистики в этой истории мы не усматривали: заброшенная промзона могла породить огромного пса, среди бывших охранников были и волкодавы. Ну и с голодухи крупный пес запросто начал жрать себе подобных. А если Мамедке не привиделась облезающая шерсть, то это, возможно, был смертельно больной пес, и до весны он не дожил. А Мамедка мог и просто уйти — например, найти местечко потеплей, чем у нас. Или в милицию попал по пьянке — его бы тогда точно на родину депортировали, он же нелегально у нас жил. А мог и в самом деле замерзнуть где-нибудь или в пьяной драке на нож нарваться.

Однако летом на Митрофаньевском кладбище я случайно наткнулся на скромную могилу с небольшим памятником, где была выбита еле-еле заметная надпись с ятями: «Здесь покоится Никита Савич Солодовников со своим верным другом Разбоем». И барельеф — человек с огромным псом, сидящим у его ног.

Читать книгу «Водоворот» — о тех, кому суждено утонуть: мистика, русская готика

Два раза в год, девятого мая и в день памяти, мы с мамой и бабушкой ездили на могилу к деду. С шоссе на кладбище вела грунтовая дорога, по другую сторону которой стоял гранитный памятник погибшим детям — во время войны здесь находился концлагерь, немцы брали у детей кровь для своих раненых.

Мне было лет восемь, деда я не помнил и на кладбище ездить не любил, а потому старался как-то развлечься, пока мама и бабушка убирали могилу. И в тот раз случайно оказался возле гранитного обелиска. Перед ним на плите с золотыми буквами лежали цветы, конфеты и даже одна большущая шоколадка. Нет, я не был обделенным ребенком, но мама считала, что сладкое вредно, и шоколадка представлялась мне желанным «трофеем». Потому я огляделся и, убедившись, что на меня никто не смотрит, быстренько сунул ее в карман.

Не помню, как вышло, что мама и бабушка эту шоколадку увидели — я собирался съесть ее тайком. Бабушка, догадавшись, где я это взял, сильно испугалась, у нее даже подбородок затрясся. Она кричала, что с могил нельзя брать ничего! Мы с друзьями тогда не сомневались в существовании страшного трупного яда, и я объяснил бабушке, что это шоколадка не с могилы, а от обелиска. Тогда в лице переменилась мама и громко кричала, чтобы я немедленно отнес шоколадку на место.

Я, конечно, сходил к обелиску, но шоколадку решил не возвращать, а спрятать получше. Не потому, что мне так хотелось шоколада, а из духа противоречия. Уж не помню, где я услышал фразу, что мертвым все равно, но именно эта мысль служила мне тогда оправданием: я-то живой и мне эта шоколадка нужнее.

Я слопал ее перед сном, а обертку сунул под подушку.

Ночью я проснулся от страха — тогда со мной это случалось, — и малодушно позвал маму. Вместо мамы ко мне заглянул отец, обругал меня трусом и захлопнул дверь к ним в спальню. Но мама все-таки сжалилась надо мной, и когда я совсем отчаялся и собирался разреветься, неслышно подошла к моей кровати. Страхи мои тут же развеялись, будто их и не было, я понял, что ужасно хочу спать, но стоит ей уйти — и уснуть я не смогу.

— Мам, мне страшно… — шепнул я.

Она прижала палец к губам.

— Ляг ко мне, — попросил я жалобно.

Мама не очень-то любила спать со мной, но в этот раз кивнула, я подвинулся, и она скользнула ко мне под одеяло. И тут — я совсем забыл об этом! — под подушкой предательски зашуршала обертка от шоколадки. Мама этого будто и не заметила, хотя в тишине звук получился отчетливым и громким.

Было тесно, и она положила руку мне под голову — я удивился, какая холодная у нее рука. И еще запах, странный еле различимый запах исходил от нее — я не сразу вспомнил, что так пахнет зеленый от плесени хлеб.

— Ты боишься смерти? — вдруг шепотом спросила она.

Я удивился этому вопросу и сразу не нашел, что ответить.

— Не нужно ее бояться, после смерти ничего нет — только небытие. Мертвым на самом деле все равно, им не нужны шоколадки, цветы, кладбища.

Мне стало страшно от этих слов и почему-то холодно. Обычно под одеялом с мамой мне бывало очень уютно, тепло, безопасно. А тут я задрожал.

— Ты тоже умрешь плохо, в одиночестве, тебя похоронят за казенный счет вместе с десятком других таких же одиноких и никому не нужных людей. Никто не вспомнит тебя, не принесет цветов тебе на могилу, не выпьет рюмку за упокой твоей души… Не бойся, тебе это будет не нужно, никакой души нет. Ты не посмотришь на живых сверху вниз, не увидишь своих похорон, не будешь бродить бесплотным духом вокруг своего последнего пристанища. Потому что тебя не будет.

С каждым ее злым словом я холодел все сильней, пошевелиться не мог, даже закричать, заплакать…

И в этот миг я увидел, как медленно, неслышно открывается дверь в спальню родителей — и был бы рад, если бы отец, снова обозвав меня трусом, прогнал маму из моей постели. Но вместо этого я услышал мамин голос из приоткрывшейся двери:

— Сережа, ты спишь?

Рядом со мной никого не было, только еле слышный сладковатый запах витал над постелью.

Вряд ли я отдавал себе отчет в том, что заставило меня переменить точку зрения, но это точно был не страх. Может, тот же дух противоречия, может неосознанная смертная тоска — но я плакал по ночам, думая о тех погибших детях и о том, как гнусно я поступил. Возможно, я совершил не менее предосудительный поступок, когда стащил из буфета горсть конфет и в одиночестве, пешком отправился на кладбище. Я сидел перед гранитным обелиском, вывалив конфеты на плиту с золотыми буквами, размазывал по лицу слезы и говорил, говорил — просил прощения и обещал им еще много конфет…

Мои книги