- Во-первых, я спасаюсь не от солнца, а от избыточной жары. Во-вторых, я просил о солнечных днях, а не о работе в солнечный день. В-третьих, Сарж, твои рассказы о гимназическом образовании опровергаются отсутствием привычки стучаться перед входом.

Сарж в два шага оказался у стола Глена и положил на сукно свою шляпу и бумажный пакет, многообещающе пахнущий недавно обжаренным кофе. После этого он постучал по столу.

- Спасаться надо от скуки, друг мой. Есть интересное дело? Давай раскроем что-нибудь! Недопустимо, чтобы мой мозг ржавел, пока твой готов взорваться от перегрева.

- Если ты настаиваешь.

Глен положил документ на раскрытую папку и достал из ящика стола два стакана в подстаканниках и небольшую кофемолку. Сарж принялся аккуратно раскрывать пакет с кофе и пересыпать зёрна в бункер кофемолки.

- Гражданин Хитрищев заключил договор с адвокатской школой гражданина Винтова, по условиям которого школа должна была получить оплату, когда Хитрищев выиграет свой первый судебный процесс. Однако, гражданин Хитрищев не взял в работу ни одно дело, а только хвастается всем своим бесплатно полученным адвокатским статусом. На досудебную претензию гражданина Винтова он заявил, что не будет платить: если он выигрывает суд, то не обязан платить по решению суда, если проиграет, то не обязан платить по договору.

Сарж достал пневматический револьвер и переподключил его баллон к клапану кофемолки.

- Так, дай-ка минутку подумать.

Жернова перетёрли зёрна в ровный порошок, Сарж отдал кофемолку Глену и поделился результатами размышлений.

- Во-первых, Винтов может подать заведомо проигрышный иск, а только потом целевой. Проиграв первое дело, он сделает Хитрищева победителем – и потому обязанным оплатить обучение, что подкрепит второй иск. Во-вторых, Винтов может привести ситуацию к исходу победитель-победитель: не подавать иск, используя Хитрищева в качестве бесплатного зазывалы, который растрезвонил про школу на весь город.

Глен отрегулировал подачу газа к резервуару кофеварки у стены. Следя за огоньком, разогревающим трубки, полицейский жестом выразил протест.

- Думаю, ты недооцениваешь репутационные убытки: пойдёт молва о неспособности школы защитить даже свои интересы. Тем более, к Винтову и так неоднозначное отношение после скандального развода с Гайкиной.

- Зачем школе глупцы, руководствующиеся слухами? Наоборот, ученики, способные видеть ситуацию на шаги вперёд, в перспективе, принесут ей славу, многократно перекрывающую убытки сейчас.

Глен запустил превращение воды в пар и пара - в кофе.

- То есть, по-твоему, в краткосрочной перспективе выигрывает Хитрищев, а в долгосрочной – Винтов?

- Очевидно, да. Винтову не стоило подавать иск.

- Он пока и не подавал, - ответил Глен. - К нам обратился Хитрищев, ему кто-то забил клапан на новенькой иностранной паровозке. Котёл перегрелся, трубы разворотило, в соседнем доме выбило стёкла... Жуть. Чудом никто не пострадал.

- Так-так-так! - глаза Саржа заблестели, а указательный палец принялся раскручивать невидимый маховик мысли рядом с виском. - С чего бы такая избыточность реакции? А паровозка была приобретена вскоре после публичного отказа на досудебную претензию? Хитрищев хотя бы оплачивал сделку собственным чеком, а не полученным от Гайкиной?

Глен пожал плечами.

- А какая разница? - полицейский перелил кофе в стаканы. - Кто-то совершил преступление, мы находим преступника, Хитрищев становится участником своего первого судебного дела. Тут значение имеет, должен ли он выиграть дело в качестве адвоката или в договоре любая победа.

- И ожидая, что Хитрищеву подскажут забрать заявление, ты не спешишь заниматься расследованием? - закончил за него Сарж.

- Да. Но кто помешает размотать это дельце тебе? Собрать улики, установить преступников, выявить заказчика. Уж если сумеешь доказать их связь с гражданином Винтовым, точно получишь чек с красивым почерком и ароматом духов, любопытство со стороны состоятельных подруг гражданки Гайкиной…

- И до конца карьеры заниматься семейными дрязгами? Стать развлечением скучающих дам, каждая из которых будет считать меня именно своей игрушкой? Сгинуть жертвой ревнивых влиятельных мужей?

- Когда убьют, обязательно приходи! Возьму твоё дело под личный контроль.

Глен пригубил горячий напиток, по трубе пневмопочты со свистом прилетел цилиндр с карточкой тревожно-оранжевого цвета.

- Иногда мне кажется, что эта штука срабатывает от запаха кофе, - посетовал полицейский, меняя стакан на почтовый цилиндр.

- Отставить тоску, когда труба зовёт! Открывай скорее.

- Прекрати так явно радоваться, это не новогодний подарок, а сигнал о трагедии.

- Убийство? Хитрищев нанёс ответный удар? Ты подозреваешь, что я всё подстроил?

- Да. Нет. Определённо.

Левша встал со ступеней, развёл руками и кивнул.

— Скинь его в воду, пока вся стая не набежала.

Левша посмотрел на покойника, покачал головой — центнера на полтора туша.

— Давай, давай, у тебя получится, — подбодрила его девушка. Левша подошёл к Пулеву, собаки нехотя отбежали. От трупа исходила резкая на утреннем морозе вонь. Левша выдохнул и потёр ладони. Проверить карманы он побрезговал. Кое-как, стараясь не дышать и отворачивая голову, едва ли не задом наперёд, он стащил покойника по лестнице вниз к краю парапета. “Прощай, товарищ Пулев”, — и толкнул его в воду.

— Ой! Стой! Шуба, шуба! — прозвенел позади другой голосок. Туша Пулева кувыркнулась в море, грузно хрустнула тонким льдом, но не пошла ко дну, а медленно всплыла, распластавшись по чёрной воде дорогим мехом.

— Ну что же ты? Такую шубу утопил, — прозвенело с сожалением, голосок был очень знаком. Левша обернулся, в окне рядом с первой фигурой появился стройный девичий силуэтик.

— Ой!.. Ой мамочки!.. Левушка, живой! — снова засеребрил колокольчик. Кажется, это панночка Иванка, сестрица из “Марта”. Левша махнул ей рукой.

Иванка что-то обсудила с подругой на очень быстром задунавском языке и обратилась к Левше:

— Милый, быстро, быстро шагай в “Омут”, подожди меня там. Ты ранен? Пустяки? Быстренько, милый, простудишься.

Левша подчинился и побрёл обратно к крематорию.

“Простудишься”, — усмехнулся он — так трогательно.

— Постой, — крикнула Иванка, — лови.

Она что-то сбросила из окна. Левша поднял. Это была заячья маска, почти такая же, как та, которую он забыл в номере.

— Надень это, глупенький, тебе нельзя без маски.

Левша шёл обратно по набережной, скользя по щербатому серому льду и попинывая бутылку, погубившую Пулева. Иванка. Панночка Иванка — ласковая сестрица со смешным задунавским говорком. Память приходила в себя после пробуждения, и в ней восстанавливалось небольшое тёплое место для очаровательной сестрицы.

Случалось, Иванка была первой, кого видел Левша, приходя в себя после Проклятого Поля. Раза два или три она была старшей сестрой при его исцелении. В золотые времена она всегда оказывалась где-то рядом, но среди других сестриц он и не выделял её, хотя Иванка была очень нежна с ним. Но, кажется, и с другими тоже. Левша всегда был рад ей и так же быстро забывал. В неровной, путанной памяти Левши она запомнилась, как красивая фигурка на соседнем перроне, видимая сквозь грохот несущегося мимо поезда. И вот сейчас состав умчался, и Иванка быстро ожила в памяти Левши во всех своих нежных, бабочковых красках. Левша представил, как согреет замёрзшие пальцы на горячей и тонкой Иванкиной пояснице.

Подходя к Цапельному мосту, Левша увидел, как из-за опоры медленно выплыл труп строевой лошади. Следом — бирюзового цвета фуражка с длинными ставрийскими лентами. Послышались выстрелы. Левша прислушался — кажется, со стороны Священной рощи. Сначала стрельба была редкой, но вдруг заработали пулемёты и заухали сразу несколько орудий.

Левша зашагал быстрее. Вот у Иванки он и узнает, какого дьявола тут творится. Хотя вернее всё расскажет Полуторолицая Панна. Надо бы поскорее с ней повидаться.

Левша зашёл во двор крематория, подошёл к Аллегро, тот так и стоял с одной заправленной батареей, вторая лежала на боку под копытами. Левша поднял её и вставил в разъём. Достал из технической сумки ключи и прокрутил как следует все гайки на контактах.

Захрустело электричество, заурчало заводное нутро, теперь кадавр задышал шире, из печального рта повалил пар. Левша поправил на питомце старую поивидавшую попону. По своему обыкновению, тот отвёл белёсые глаза.

Левша поднялся по ступеням, толкнул дверь Омута и оказался в прокуренном коридоре с мигающими жёлтыми лампами. Затоптанная ковровая дорожка вела к разбитой зеркальной двери игорного зала. За ней слышалась музыка, галдёж и взрывы недоброго хохота.

Вдруг позади открылась дверь, и в глотке холодного воздуха на Левшу бросилась панночка Иванка. Левша не ожидал, что она так скоро его нагонит. Иванка подняла его маску, заглянула в глаза, обняла, стала тереться носом о щетину, приговаривая: “Левушка, Левушка”. А он, как обещал себе, запустил руки под её полушубок, и там холодные ладони нашли горячую голую поясницу.

Левша чуть отстранился, чтоб увидеть и вспомнить её лицо. Курносая красотка, наспех собранные рыжие волосы, сладкое дыхание мятной вишни, идеальная маленькая мушка в самом правильном месте над губой. Кажется, она повзрослела, черты стали острее — что ж пора — им на двоих уже почти сорок. В зелёных глазах сладкие карамельные огоньки. Чегир? Да нет. Разве сестрица опустится до дешёвого уличного дурмана?

В ее быстрых ресницах блестели маленькие замёрзшие слезинки.

— Да ты чего?

— Я думала, ты погиб. Так тебя жалко было. А ты живой. Я так обрадовалась. Такая зима долгая, так тоскливо было.

Зима только подоспела, пару дней как снег лёг, а ей уже долго.

— Скорее, милый! Покажем тебя панне. Или ты уже был у неё? — спросила она вдруг испуганно, ей явно хотелось самой предоставить живого Левшу хозяйке Марта.

Левша ответил, что еще не был у панны, Иванка взвизгнула, как будто выиграла игрушку в автомате, обвилась вокруг его руки и потянула за собой, навстречу расколотому отражению.

С порога их обдало вялым хмельным гвалтом угасающей вечеринки. В утреннем свете кисло пахло ночными фейерверками, чегировым дымом и даже немного мандаринами — с новым счастьем.

На входе гостей встречала скульптурная пара обнажённых Велиса и Лельи — допотопный стиль, точёные формы, розовый мрамор. Лелья будто летела над постаментом, воздев тонкие руки и устремив ввысь мраморный взор. Её интересные места были дочерна натёрты ладошками паломников. Была у них такая примета — если как следует потереть между ног у богини, то это к удаче.

Юный Велис гордо смотрел на солнечное утро в окнах. В одной руке медный щит, в другой — меч, принёсший ему победу в бою с червозмеем Гидроником. Мерзкая голова поверженного гада служила опорой босой стопе героя. Грубые гости взяли моду открывать бутылки о его мраморный хир. В конце концов деталь отломили и потеряли.

Главным украшением “Омута” был витражный купол, по счастью переживший все невзгоды Соловара и Исхода. “Вознесение Василиска Вием”, запечатлённое в свинце и стекле, цветными пятнами света лежало на вещах и на утренних людях, неподвижных, как вещи.

Прошли мимо сцены — на ней старинная музыкальная машина фирмы “Гудвин” играла ноктюрн “Мокрый гость” композитора Крейцера Сологуба. На сцене одинокий танцор апатично покачивался в такт тоскливой музыке и зажимал разбитый нос заскорузлым кровавым платком — вот кто точно побаловал себя сегодня хорошей мерой чегира.

За карточными столами сидело довольно много народа, на рулетке ещё шла игра — последний игрок держал себя за чуб над последними фишками.

Подошли к месту у высокого окна. Раньше никто кроме часовщиков не смел его занимать, и сейчас столик был свободен.

— Ты здесь хочешь? Ну ладно… Ты подожди здесь, милый, — сказала Иванка, прикрывая глаза от Проклятого Поля. — Я скоро. Закажи пока что-нибудь. У тебя же есть деньги?

Странный вопрос. Часовщик — это и есть деньги. Левша кивнул. Иванка улыбнулась и убежала.

Хотя. Левша проверил карманы пальто — чёрт, пусто. Только скрепка, почтовая марка с севирским мамонтом и огарок церковной свечи. По счастью, в штанах оказалась скомканная купюра. Левша разгладил её на столе — столичный четвертак с Золотым мостом Василиссы и профилем императора. На завтрак хватит, ещё и останется на хороший ужин на несколько персон.

Левша откинулся на спинку, выдохнул. Почувствовал себя почти как дома. Вид отсюда ещё лучше, чем с набережной: крыши Герники, ратуша, Яврос вдающийся в море и Бэздез на горе. Не каждому припольскому старожилу, спутнику, проводнику или плакальщику было бы уютно здесь, у высокого окна, на виду у Проклятого Поля. А уж паломник, неосторожно засидевшийся на этом месте, через пару минут провалится внутрь себя, как в горящую мусорную яму, так что не вытащишь.

Левша позвал устало бредущую мимо официантку с павлиньим пером в сбитой прическе — незнакомое лицо, видимо, новенькая. Заказал завтрак с большим кофе и графин солнечной воды. Закрывшись подносом от Проклятого поля, девушка сонно повторила заказ, зевнула и ушла.

Из игорной части раздался взрыв хохота, кто-то аж подвывал, задыхаясь от смеха. Но тут с улицы снова послышалась стрельба. Грохнуло несколько взрывов. Далеко, не в городе, но хохот резко стих… несколько человек раскланялись и ушли на мягких ногах. Оставшихся больше не было слышно.

На сцене замолкла музыкальная машина. Заскрипела механизмом, выбирая новую пластинку, щёлкнула, хрустнула. И снова заиграл “Мокрый гость” Крейцера Сологуба. Танцор с разбитым носом махнул рукой, спустился со сцены и поплёлся в игорную.

Ровно год назад, 31 декабря семнадцатого года, с этой сцены Левша услышал посреди дружеского гвалта новогодней вечеринки лирическую ионийскую песню. Пронзительный, красивый голос сирены сверлил табачные облака. Левша обернулся и увидел жёлтое платье, чёрную гриву волос, закрытые глаза и красные губы, гнувшие острую, как пила, высокую ноту. Это была Маргарита. Левша не видел её с детства, даже не знал, пережила она Соловар или нет. Он уже не так часто вспоминал о ней и только по привычке носил на груди янтарь с застывшей пчёлкой.

И вот Маргарита появилась снова, и чудовище на букву “Л”, тревожно спавшее несколько лет, проснулось. С того самого момента все пошло наперекосяк, и Золотой Век стал клониться к закату, всё тронулось со своих мест и посыпалось в пропасть...

Левша тряхнул головой, чтобы отделаться от опасных для него воспоминаний.

Куда пропала Иванка? Надо было пойти с ней или подняться к себе в номер. Чего доброго среди гостей окажется кто-нибудь из магнатских людей. К одинокому незнакомцу в маске могут возникнуть подозрения. Левша внимательно осмотрел публику — никто, кажется, не обращал на него внимания.

Подоспела официантка, поставила перед Левшой тарелку с завтраком: потёкшей глазуньей, подгоревшим сухим беконом и болезненно выгнутой гренкой с жёлтым пятном сыра на спине. С ними прибыли большая кружка кофе, графин, рюмка и жвачка в серебристом фантике.

Официантка ушла. Левша смело досыпал в кофе две ложки сахара, энергично размешал, приподнял маску и сделал глоток — прекрасно, вот теперь начался новый день. Накапал себе полрюмки солнечной воды, выпил. Стало ещё лучше. Хмурое утро позади, одиннадцатый час утра, судя по солнцу летящему вверх по бирюзовому небу. Змея-Надежда выползает на охоту. Левша посолил сыр, поперчил глазунью, подцепил вилкой желток, проглотил, захрустел тостом — грубые, грубые вкусы внешнего мира. Надо бы заказать добавки.

Вдруг послышались тяжелые шаги и железный скрежет. Открылась дверь, ведущая во внутренние хозяйские залы “Омута”. Оттуда выкатился лафет лёгкой полковой пушки, на нем вместо орудия было установлено здоровенное кресло, на котором восседал безногий и одноглазый великан Вар-Гуревич. Он был в косматых распущенных волосах, с пунцовым носом, с небритой, несвежей и нездоровой физиономией, грузно сидящей на бочкообразныом туловище, затянутом в старый ставрийский мундир.

Кресло Вара катил другой великан. На его голову была надета клеть из толстых железных полос, на руках тоже шарообразные железные клети, запястья и голени закованы в кандалы с цепями и тяжелыми гирями. Всё это снаряжение издавало тоскливый лязг, напомнивший Левше о Лисовской. При этом одет великан в отличный светлый костюм по фигуре, а на плечи наброшена угольно-черная шуба с соболиным воротником. Этим закованным великаном был Мамонт-Ной.

Следом за ними вышел Скрипка, одетый, как всегда, противоречиво и пёстро: пальто нежно-салатового цвета, рыжий клетчатый пиджак, кружевные рукава ослепительной белизны, узкие штаны, пояс с золоченой пряжкой и невыносимо оранжевые туфли. В длинном мундштуке ― погасшая папироса, очки с зеленым и красным стеклами, и всё это под широкополой шляпой с лентами и экзотическими перьями. Лоб и скулы его прорезали глубокие складки, отчего он показался Левше незнакомым стариком.

Процессия с лязгом и скрежетом почти проследовала мимо, когда Левша приподнял маску и пожелал господам доброго утра. Мамонт-Ной, Вар-Гуревич и Скрипка узнали Левшу, замерли. Первым, конечно, опомнился быстрый, как смычок, Скрипка. Он подскочил к Левше, схватил за плечо, ощупал его лицо сухими птичьими пальцами и попросил немедленно сказать что-нибудь.

— Лепестовый снег номер четыре, — назвал Левша марку одеколона Скрипки. От того на несколько шагов стоял слишком сладкий, цветочный аромат и щипало глаза. Скрипка решил, что глаза Левши блестят оттого, что тот тронут их неожиданной встречей, и бросился обниматься. Подошёл Мамонт-Ной, отстранил Скрипку и, гремя цепями, деликатно обнял Левшу, стараясь не помять его своими железяками. От него сильно пахло лекарствами. Тем временем Вар-Гуревич смотрел перед собой безо всякого выражения, как будто не узнавал Левшу или ему было всё равно.

Левша спросил, что с Варом. Скрипка ответил, что в последнее время малыш Вар если не пьян, то под чеширом. Они заехали повидать Панну, завезли товар и остались, потому что ночью в город залетели лжеставричи и было опасно возвращаться, а пока сидели, Вар опять налакался.

Вар шевельнулся, в берлоге его единственного глаза двинулось что-то угрюмое и сонное, поглядело вокруг, потом внимательно на Левшу и снова убралось в темень под косматую бровь.

Вар-Гуревич всегда был сдержан, его лицо похоже на каменный дом: может меняться погода, ветер или свет, и оно будет выглядеть немного по-разному, но сами его каменные черты незыблемы. Вот только сейчас стены его лица обветшали и по ним короткими перебежками ползают ящерицы безумия. Он еще не старик, ему нет тридцати, но выглядит он на все пятьдесят, бедный малыш Вар.

Вдруг, проскользнув между Варом и Скрипкой, слева рядом с Левшой приземлилась Иванка. Она заговорщически улыбалась и энергично жевала свежую вишневую жвачку. Не успел Левша спросить, чего она такая довольная, как вдруг что-то огромное, теплое и пахнущее дыней опустилось рядом справа, как будто на него сошла теплая лавина суфле. Пышные руки заключили Левшу в горячие объятия. Два поцелуя покрасили щеку душистой помадой — это Полуторолицая Панна.

— Мой мальчик, ты жив.

Левша покраснел и, вытирая помаду, попытался выбраться из мягких рук, но Панна показала необоримую мягкую силу, Левше пришлось смириться, и он затих на мягкой груди в огромном декольте.

• Ну-ну, малыш, не капризничай. Отдохни, я знаю, ты устал.

Она погладила его по волосам.

— Ну что, хорошо?

— Да, панна, — ответил Левша прилежно.

Панна была счастлива и тараторила о том что со дня на день приплывает Казимиров и если не умрет от счастья при виде живого Левши, то заберёт все желающих дольщиков на Овиду для покойной и безопасной жизни. Казимиров? Скоро приедет Казимиров? О это замечательно, и очень кстати, ведь только Казимиров сможет оценить семичастную добычу Левши.

Наконец Левша все же аккуратненько выбрался из объятий и поправил волосы. Прямо день нежностей и объятий. Рядом сидела большая женщина. Персиковое платье крепко стягивало ее воздушное белое тело, горячее, как печь, высокую полную шею обвивали золотые цепочки и жемчужные нити. Она улыбалась и глядела на Левшу с лукавой нежностью.

Человек, который увидел бы Панну впервые ещё и так близко, поледенел бы и отстранился. Дело в том, что правая щека Панны не заканчивалась привычным образом, а переходила во второе лицо, казавшееся спящим, детским и размытым, как будто видимое сквозь прищур, его чуть прикрывали золотистые прядки и вуаль. Да уж, с непривычки такое зрелище могло здорово напугать, особенно когда второе лицо просыпалось, приоткрывало веко единственного слезливого глаза и печально косилось по сторонам.

В день исхода, семь лет назад, Панна, убегая от Пустоты, не выдержала и на краткий миг, на долю секунды оглянулась. Всего лишь краешком глаза она увидела то, что шло следом, и тут же отвернулась. Но осталось другое лицо, и оно до сих пор оглядывается, иногда тихо вздыхает под вуалью и хранит от Панны тайну увиденного.

К жутковатому уродству Панны все давно уже привыкли, а вот великана Мамонта-Ноя в таком печальном положении Левша еще не видел. Его мозг и нервы разрушала болезнь бешенка — бич маравар. Левша коснулся ладонью его оков на запястьях.

— Ной, как ты?

— Да вот… Как видишь…

Мамонт-Ной тряхнул цепями.

— Неважно, братец. Схожу с ума потихоньку. Зверю всё не спится, ворочается гадина, в любую секунду, сам знаешь… Ничего, мне уж маленько осталось. Дотянуть бы до весны только. Поглядеть напоследок…

Он замолк, припоминая что-то, затем продолжил:

— …как цветут в аллеях липы, помочить ножки в море…

Тут Скрипка, ворча под нос, резко полез в карман, достал банку, высыпал в ладонь горсть таблеток и сунул их через прутья клетки в рот великана. Тот послушно захрустел лекарством, а Скрипка достал медицинский пистолет с иглой, зарядил в него ампулу и сделал укол в бычью шею великана.

Мамонт-Ной дожевал таблетки и спросил разрешение запить солнечной водой, Левша подвинул ему графин. Сам Ной не мог взять его — не давали клети и цепи на руках. Ему помог Скрипка и вылил в раскрывшуюся, как у бегемота, пасть искристую прозрачную настойку. Мамонт-Ной вздохнул и тряхнул головой. “Видишь, — сказал он, — стоит мне немного растрогаться, а все уже знают, что может случиться”. Из его глаз вытекли две большие, как у лошади, слезы.

— Ну всё, прощай… Начинает действовать. Приходи вечером в исходник. Глядишь, мы с малышом Варом придем в себя… Придем… — вздохнул. — Пойдем… Похо… Пы…Кхуу…

Мамонт-Ной протяжно рыгнул, и лицо его поглупело, губы сделались безвольными и блестящими, а глаза заволокло мутью.

Скрипка посмотрел на Левшу виновато, как будто стесняясь этой неблагополучной картины.

— Вот так и живём, — вздохнул он.

Потом закурил затейливую трубочку с тонким длинным чубуком. Они переглянулись с Панной, и Скрипка положил свою ладонь на шуйцу Левши, нащупал кислотный браслет в рукаве и тихонько спросил:

— Ну как, есть? Есть добыча?

Левша кивнул. Скрипка улыбнулся от уха до уха, выпустил серое облако дыма, под хитро скрещенными ресницами живо заблестело, он стал похож на ярмарочную голову, из глаз которой потоками сыпятся искры фейерверка, а из ноздрей валит дым.

Даже забывшиеся братья-великаны, услышав о добыче, как будто покосились на Левшу, чуть выглянув каждый из своего тяжелого оцепенения. Что уж говорить про Панну, она густо выдохнула и потянула пальцами ворох цепей и ожерелий на своей порозовевшей шее, жадно вдохнула носом, хлопнула в ладоши, самым веселым своим полубасом приказала, и принесли самовар с чайной мерой — так называлось огромное расписное блюдо с горой румяной горячей сдобы и сладостей. Оно выглядело как натюрморт в богатом бэрском доме, но для Панны это лишь первый завтрак и прекрасная замена многим радостям, которых она лишена.

— Угощайтесь, мои маленькие, — сказала Панна задумчиво.

Налила чаю в расписанное жар-перьями блюдце, рассеянно потянула с верха горы большой расстегай с абрикосовой начинкой.

Никто больше не притронулся к угощению, все смотрели на Левшу и рукав его левой руки. О, там, если он не врет, не шутит, не смеется над ними, таится целая вселенная, целая бездна покоя, счастье, спасение и новая жизнь для каждого из них, и, судя по загадочному сладковатому выражению на губах Левши, еще и более того. Тогда счастье достанется им всем, вдоволь, и никто из них не останется обиженным.

Если распорядиться своей долей по-умному, то каждому хватит на богатое, безоблачное, гладкое, как детская ладошка, будущее.

Скрипка кашлянул:

— Итак. Ну и сколько? Сколько ты поднял?

Левша убрал руку из-под его ладони, насыпал себе сахару в чай. Ему хотелось потянуть время, полюбоваться вытянувшимися от нетерпения лицами друзей, не хватало только Казимирова.. но Левша и сам уже не мог сдерживаться. Фальшиво изобразив на лице постное равнодушие, показал на пальцах семь и шепотом добавил: "Семь единиц глубины."

Главы книги : https://bezdezna.ru/kniga/glava-1-krematorij/