Отец-хозяин воды⁠⁠

Байки у костра

— Моя тетка была бабой знающей, много на своем веку повидала. Давно дело было, лет двадцать прошло. Мельник у нас в Орлине был уж больно жадный. Мужиков обсчитывал, обманывал, обвешивал, а потом, тетка говорит, пожалел весной петуха отцу-хозяину ручья, на котором его мельница стояла. Дескать, ручей больно мал, чтобы колесо сломать или прорвать запруду. Вот какую историю моей тетке перед смертью рассказала жена мельника.

Говорила я ему: не жадничай, плохо дело кончится! Останешься без колеса или вообще без запруды! Но вышло все еще хуже. Дело было весной, лед только-только сошел с ручья, пора запускать мельницу. Работы на мельнице много, муж весь день вокруг колеса провозился, уж сумерки, ужин на столе, а его все нет и нет. Вышла я на крыльцо, позвала его на ужин — он над колесом стоял, махнул мне рукой, мол, сейчас иду. Я развернулась к двери и тут слышу — упало что-то в воду, громкий всплеск был, ни с чем не перепутаешь! И первая мысль — муж в воду упал, под колесо, в омут! Чай, не лето, вода ледяная, лед только-только сошел! Оглянулась — и точно, нету мужа там, где он только что стоял! Я к берегу бросилась — хоть руку протянуть! Да там к воде-то и не подобраться! И тут из сумерек мне навстречь муж выходит как ни в чем не бывало — живой, здоровый, только с полы армяка вода капает.

— Ты чего? — спрашивает. — Ты куда бежишь-то?

Посмеялись вместе над моими страхами, домой ужинать пошли. Это я потом уже поняла, что на самом деле случилось, а в ту минуту ну ничего в душе не ёкнуло, никакого предчувствия даже не было!

А только с того дня муж другим стал. Ласковый такой, слова плохого не скажет — ну точно кот, который сметану выпрашивает! Подарки вдруг дарить стал: нитку речного жемчуга вдруг принес, да такого крупного, ровного и яркого, что и на ярмарке просто так не купишь. Потом ларчик перламутровый подарил, с защелочкой и шелком изнутри обшитый — володарыне впору в таком ларчике украшения держать. А то вдруг сластей с ярмарки привезет. А однажды приношу в баню ведра с водой, начинаю в котел переливать — а мне вода на ноги выплескивается: полный котел! И бочка рядом тоже полная! Как так, думаю? Оказалось, муж сам воды в баню наносил…

Жить бы да радоваться — а у меня на душе одна только тоска и ужас. Особенно по ночам — будто не с мужем в постели лежу, а с жабой. Холод от него идет, сырой холод, как в промозглый осенний дождь. И все время мне кажется, что и постель сырая, и одёжа на нем сырая, и куда он ни сядет — везде сыро делается и холодно.

Муж не только со мной стал добрым да щедрым: с мужиками честь по чести рассчитывался, кое-кому и долги простил, а водяному отцу-хозяину вдруг не петушка зарезал, а барашка. У меня же в голове все крутилось: «Будто не свое, а чужое добро раздает…»

И все мне тот плеск воды возле колеса вспоминается, когда я думала, будто муж в омут упал…

Уже Солнцеворот прошел, ночью темнеть стало, как заметила я, что ребеночка ношу. Нам раньше боги детишек не давали, я уж думала вообще не судьба мне родить. И надо бы радоваться да благодарить богов, а мне прямо тошно стало. И муж все допытывается, чем он мне не угодил, чего еще мне со дна речного достать, чтобы я к нему опять стала ласковой. А я-то, дура, возьми и ляпни: «Мужа моего с речного дна верни, век с тобой ласковой буду». Он в лице-то сразу переменился. Злое у него лицо сразу сделалось, и гляжу я — вовсе он на моего мужа и не похож… Глаза навыкате, будто рыбьи, кожа бурая, в родимых пятнах, и вправду как у жабы, и блестит от жабьей слизи. Рот широченный, безгубый. Руки скользкие и холодные, с присосками на пальцах, а между пальцев перепонки. Кинулся он на меня, руками мерзкими обхватил, целовать меня полез своим безгубым ртом — я отстранилась, руки вперед выставила, и тут у него изо рта длиннющий желтый язык вырвался, по губам меня шлепнул — липкий, с тухлой болотной вонью, — так и лезет мне в рот, губы раздвинуть старается! Схватила я ухват, что за спиной у печки стоял, да как врежу ему ухватом-то! «Убирайся, — кричу, — чтоб духу твоего здесь не было! Сгинь-пропади, нежиль проклятущая!»

Исчез он. Растаял в воздухе, будто никогда его и не было. А на следующее утро встало колесо у мельницы. Хорошо, мужики мимо ехали, глянули, в чем дело — а за мельничное колесо тело моего мужа армяком зацепилось, не поднять колесу утопленника.

Тетка моя у мельничихи роды принимала, тогда этот рассказ и услышала. Говорила, что приди к ней мельничиха раньше, еще можно было бы ее спасти. С тех пор, как она прогнала водяного хозяина, так сразу начала чахнуть, худеть да бледнеть — дитё в чреве жизнь из нее высосало: не живое оно было, не мертвое, одно слово — не человечье дитё. Шутка ли — нежиль под сердцем носить? Родами померла. Тетка моя говорит, что ни разу в жизни такого не видала: как только дышать мельничиха перестала, так и разродилась. Будто плод ейный сам наружу выполз, будто, пока она жива была, не было ему ходу на белый свет! И похож он был то ли на рыбу, то ли на тритона, вонял тухлятиной и первое, что сделал — попытался мою тетку укусить. Только она баба знающая, поймала его, придушила и тут же в банной печке сожгла.

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»