Колодец мертвой деревни⁠⁠

Байки у костра

— Теперь мой черед про колодец рассказать. Охотился я как-то летом, далеко от дома забрался, набрел случайно на заброшенную деревню. Маленькая деревушка, три дома всего. Главное, я в родных местах был, вроде как все мне там знакомо, а этой деревни я и не видел никогда, и не слыхал про нее. Удивился, конечно, огляделся. А жара стояла, пить хочется… Гляжу — колодец. Ряж покосился весь, но ведерко есть, ворот крепкий и цепь, а не веревка. Ржавая цепь, конечно, но не то чтоб насквозь проржавленная. Заглянул я в колодец — блестит на дне вода. Честно скажу, не надеялся, что эту воду можно пить, но все-таки решил попробовать — всякое бывает.

Опустил ведро, услышал, как оно в воду плюхнулось, воды зачерпнуло. Поднимаю. И тут замечаю: все трудней ворот крутить, будто не ведро воды тащу из колодца, а ведро камней. Глянул вниз — ничего не видать. Ворот скрипит, потрескивает, будто вот-вот разломится. Взял ведро за дужку, поставил на край колодца — сам не понимаю, как сразу его из рук не выпустил: в ведре не вода, а сыра земля… Думаете, я никогда колодцев не рыл? Не знаю, что на дне его никакой земли быть не может — только песок да глина? А тут земля… Рыхлая. Глянул — а посередке что-то махонькое, беленькое блеснуло, как жемчужинка. Присмотрелся: батюшки светы, никакая это не жемчужина — это зубик детский, без корня! Вспомнилось сразу: «Мышка-норушка, возьми зуб лубяной, а дай коренной»… Только я-то никакая не мышка, вот и зачем мне этот зуб?

Не по себе мне как-то сделалось с таких событий. Поставил я ведро на землю, осторожно так — сам не знаю почему. И пошел оттуда побыстрей, не оглядываясь. От дома-то я далеко был, не меньше дня ходу, ночевать собирался в охотничьем домике, была у нас со свояком избушка в лесу на такой случай, у озерца. Туда я к закату как раз и добрался, воды родниковой наконец напился, огонь разводить не стал — хлебца поел да и спать лег.

Спится мне обычно хорошо, особенно после того, как по лесу весь день пробродишь. А тут проснулся я вдруг посреди ночи. Темнота — глаз коли. И кажется мне, что рядом со мной кто-то стоит и на меня спящего смотрит… Бывает так, что в лесу чуешь взгляд зверя в спину — так и тут. Вот чую, что на меня смотрит кто-то! И сон как рукой сняло — сердце колотится, пот на лбу холодный… Избушка малюсенькая, печка, лавка и стол с табуретку размером — негде прятаться. И дверь я изнутри на засов запер, чтобы никакой зверь ночью ко мне не влез. Смотрю в темноту во все глаза, боюсь шевельнуться, боюсь вдохнуть поглубже — тишина! Только сердце в ушах бухает… И тут слышу — под дверью какая-то возня. Вот не шаги, а шорохи странные. А потом отчетливый такой стук в дверь, три раза: «тук-тук-тук». Ох, обрадовался же я, что дверь запер! И подумал ведь: «А ну как человек в лесу заплутал да набрел на избушку?» И что надо бы спросить, кто там, — а язык не ворочается! Вот и хочу хотя бы один звук из себя выдавить, и не могу! Тут стук снова повторился, погромче уже. Я вообще дышать перестал… И в третий раз постучали — и снова я не ответил, не шелохнулся. А потом слышу голосок за дверью, детский, жалобный:

— Дяденька, возьми мой зубик, отдай мышке. Пусть она лубяной заберет, а коренной принесет, а? Дяденька, ну пожалуйста, ну возьми мой зубик…

Не знаю, сколько я потом в темноте лежал и вздохнуть боялся — а только, видать, сморил меня сон. А может, и вовсе мне все это приснилось. Проснулся, когда давно рассвело, солнышко в окно заглянуло, над избушкой птицы поют-заливаются — благодать! Все ночные страхи развеялись, поднялся я, потянулся, засов отодвинул, дверь распахнул… А напротив двери то самое ведро с землей стоит, цепь оборванная на дужке болтается. И зубик беленький посередке поблескивает. Ну, я едва в портки малую нужду не справил, по которой из избушки выходил…

А потом осмотрелся по сторонам: лето кругом, теплынь, солнышко, мухи жужжат, птицы поют радостно, родничок журчит — бежит, прозрачный, ручейком в озеро… До чего же жить-то хорошо на белом свете! В общем, взял я этот зубик, завернул в тряпицу и спрятал за пазуху. А уже когда домой вернулся, кинул его за печку, пока в доме никого не было. И как меня бабка когда-то учила, попросил мышку-норушку дать вместо него коренной, похихикал над самим собой…

Я потом пастуха-то порасспросил: и о брошенной деревне, и о том, каким боком мне это дело теперь выйдет… Была, оказывается, брошенная деревня, только ее лес давно заполонил, следа не осталось. Небольшая деревушка была, три дома всего. Пропала у них девочка лет шести, пока взрослые сено ездили косить, а детишки на бабку были оставлены. Бабка старая, слепая — не доглядела. Искали девчонку долго — и следа на нашли. Другие ребятишки, которые тоже в деревне оставались, только плечами пожимали: не знаем, не ведаем, не видали… Ну, пропала и пропала. Родители поплакали, поминки справили. А потом вдруг болеть люди начали. И первой та слепая бабка померла, за ней малые детишки, потом и взрослые — какая-то брюшная хворь с ними приключилась. И вот что странно: сначала болеть стали, а уж потом заметили, что вода в колодце плохая, с душком. Тогда ребятишки и признались, что девочка в колодец упала, а они сразу побоялись рассказать, потому как вроде шалили, играли и доигрались — то ли нарочно ее в колодец столкнули, то ли нечаянно. Только от смерти это признание их не спасло. Человек пять оттуда в живых осталось, и те ушли, бросили деревню. Говорили, что теперь, сколько колодцев ни рой, а все одно вода будет плохая…

Пастух меня пожурил, сказал, что не надо было брать с собой зуб, и за печку его бросать в собственном доме не следовало. Что не к добру мертвые к живых приходят, что быть в моем доме беде…

— И что? В самом деле какая беда случилась?

— Не поверите, мужики. Случилась. Вышла у нас драка с соседней деревней, не поделили мы поляну, где скотину пасти. Так мне в этой драке коренной зуб выбили.

— Вот до чего ж мыши у тебя в доме жадные — зуб ребенку пожалели…

Читать первую книгу цикла «Дела давно минувших дней» — «Повесть о слепом упыре»