Дни, когда Дейв вспоминал, каково это — быть мертвым, предсказать было невозможно. Это не годовщина, которую можно заранее обвести в календаре, и начинались эти приступы не по часам — не в полночь и не с первыми лучами солнца. Просто в какой-то момент в течение года выпадали ровно сутки, когда Дейв заново переживал ощущение полного небытия в этом мире.
К чему это приводило, угадать не удавалось никогда. Порой на него накатывала такая черная тоска, что он сутки напролет лежал в кататоническом ступоре под себя, в собственной грязи. В другое время становился настолько буйным, что к нему было страшно подойти на пушечный выстрел: мог забаррикадироваться на чердаке и швыряться в меня ветхими коробками, надрывая глотку отборной бранью. Впрочем, такие дни еще считались удачными — если успевал заметить приближение бури, появлялся хотя бы призрачный шанс избежать худшего.
Как-то утром, вскоре после того, как все это началось, я заехал за ним перед сменой. Дейв плюхнулся в салон моего пикапа и сунул мне термос, который я сразу пристроил в подстаканник. Не было еще и шести утра, а жара уже стояла адская. До стройплощадки, где мы заливали бетонные фундаменты, путь лежал неблизкий, и мы просто трепались обо всем подряд, убивая время. Он в красках расписывал, как в Elden Ring к нему вторгся какой-то тип с ником КончаКльмар, и уверял, что от одного этого названия заржал так, что выронил геймпад. Дейв снова покатился со смеху, согнулся пополам, чуть не приложившись лбом о приборную панель, и секунду спустя я уже хохотал вместе с ним. Плевать, насколько тупой была шутка, — Дейв умел рассмешить до колик в ребрах. За это я его и любил.
Мили за две до стройки он вдруг поинтересовался, как мне кофе. Я ответил, что в такую духоту горячее в горло не лезет, и тут же с запозданием сообразил: термос, когда он передавал его, не был теплым.
— Выпей, — сказал он и ухмыльнулся, словно только что подсунул мне пошлую поздравительную открытку.
— А что там? — напрягся я.
— Да пей давай, — он шутливо ткнул меня костяшками в плечо.
Решив, что это дурацкий розыгрыш, я взял термос и легонько встряхнул. Внутри что-то глухо, мокро шлепнулось о стенки.
— Ты че туда засунул, бля? — хмыкнул я. — Я эту дрянь пить не…
В ту же секунду он расстегнул ремень безопасности и вывалился из открывшейся двери. Спидометр показывал миль тридцать в час, под колесами стелилась гравийка. Я заорал, но в зеркале заднего вида уже клубилась пыль, в которой кубарем катилось его тело. Дейв был здоровым боровом — под два метра ростом и далеко за сотню кило, — но он вскочил на ноги с невероятной прытью и припустил вперед так, словно за ним гнались черти. До меня дошло: началось. Животный ужас ударил под дых, вышибая воздух.
Пока я затормозил и выскочил из кабины, он успел отмахать приличное расстояние. Впрочем, дыхалка у меня была куда лучше, так что догнать его труда не составило. Проблема была в другом — свалить эту тушу на землю.
— Не смей! — взвыл он, когда я прыгнул ему на спину. От чужого веса его повело, он рухнул на одно колено и принялся бешено отмахиваться тяжелыми лапищами, точно от назойливой мухи. — Не надо! — пролаял он, срывая голос. — Хватит! Господи, пусти! Джин, блядь, пусти! Зачем?! Ты не понимаешь… ты нихера не понимаешь…
Я тянул его за голову назад, в какой-то момент даже машинально зацепил пальцем ноздрю — сам толком не соображал, что делаю. Знал только одно: его нужно удержать любой ценой.
— Больно, сука, как же больно! — зашелся он в визге. Проходи кто мимо, решил бы, что я сдираю с него кожу заживо. — Господи Иисусе, Джин, как больно! Блядь, сил нет, больно пиздец! Каждую секунду! Каждую ебаную секунду!
Он стоял на четвереньках, уже не пытаясь скинуть меня, вцепившись пальцами в виски. Сдавливал череп изо всех сил, словно пытался выдавить собственные мозги через уши. Лицо налилось багровым, на шее и лбу вздулись узловатые вены. Я держал его мертвой хваткой, ежесекундно ожидая нового взрыва. Все его тело мелко колотило, словно двигатель, готовый пойти вразнос, как вдруг силы разом покинули его. Мышцы обмякли, руки плетьми упали в пыль, а голова безжизненно свесилась на грудь — будто у заводной игрушки сели батарейки.
— Ох, бля, Джин… — жалобно проскулил он, роняя кровавую слюну с разбитой нижней губы; видимо, сам же ее и прокусил. — Оно ведь никогда не кончится, да?
— Всего один день, — выдохнул я, вжимаясь в него всем телом. — Братуха, потерпи, всего один день. Завтра ты уже ничего не вспомнишь.
Он уткнулся лицом в землю и затих, тупо глядя остекленевшими глазами в сухую грязь, вздрагивая от беззвучных слез. Убедившись, что вскакивать он не собирается, я подогнал пикап и затащил его на сиденье, точно неподъемного ребенка-переростка. Тут же набрал прораба и соврал, что мы оба слегли с тяжелым отравлением.
На полпути к дому Дейв достал термос и вытряхнул содержимое прямо себе на ладонь. Там лежало крошечное существо — недоносок величиной с большой палец, плавающий в жирной пленке из крови и машинного масла.
— Это еще что за хуйня?! — вырвалось у меня от омерзения.
— По ту сторону многому учишься, — шмыгнул носом Дейв с детской непосредственностью. — Я теперь столько всего знаю, Джин. Всякое умею делать. Когда знаешь как, это проще простого. Спросил бы как-нибудь, я б рассказал.
— Нахер мне твои сказки не сдались, — огрызнулся я, разрываясь между дорогой и попытками разглядеть мерзость у него в руке. Больше всего это походило на сморщенную фасолину с крошечным человеческим лицом.
Внезапно оно медленно приоткрыло молочно-белые глазки и пару раз моргнуло на утреннем солнце.
— Ну… как знаешь, — пожал плечами Дейв.
Уродец тихо пискнул, и в то же мгновение Дейв сжал кулак, раздавив его в склизкую кашицу, просочившуюся сквозь пальцы.
А затем он жадно слизнул остатки с ладони, запихал себе в рот и, блеснув перепачканными зубами, бросил:
Я вернул Дейва, потому что любил его. Потому что был слишком молод и ни разу в жизни не сталкивался с настоящим горем. Днем еще удавалось держаться, но по ночам приходили сны — и только тогда до меня доходил истинный масштаб катастрофы. Во сне я заезжал за ним перед вечеринкой, стучал, но дверь так никто и не открывал. Или мы снова сидели за школьной партой, он слушал мои жалобы на ругань родителей, а потом я отворачивался на секунду, оглядывался — а место пусто. И тут накатывало. Ледяное осознание: его больше нет, это навсегда, пути назад нет, а мне придется жить дальше. Крутить баранку. Жрать. Спать. Срать. И все это — в мире, где больше нет моего лучшего друга. Во сне меня рвало на части. Я падал на колени, орал как резаный, выл раненым зверем. Боль казалась настолько осязаемой, что саднило горло и горело в груди, а потом я просыпался — в горле, прямо над кадыком, еще тлело слабое покалывание, и на этом все. Щупал щеки — сухие. Ни единой слезинки.
Это горе было слишком велико, чтобы выйти наружу. Оно застряло внутри, и оставалось лишь ждать, пока время источит его, словно морской прибой — гранитную глыбу на берегу. На это уйдут тысячи лет, но попытайся я выплеснуть его в реальный мир — меня разнесло бы в клочья, как гнилую бечевку.
Я наивно полагал, что после воскрешения кошмары отступят. Ничего подобного. Они крутились по кругу, каждую проклятую ночь. Только теперь после пробуждения не было никакого облегчения от мысли, что Дейв снова дышит. Напротив: едва сознание напоминало, что именно я натворил, меня накрывал липкий страх, и этот страх не отпускал ни на минуту. Приглядывать за Дейвом стало круглосуточной работой. Его родители даже платили мне, оформив как опекуна: они любили сына и хотели, чтобы он был под присмотром, но сами не выдерживали рядом с ним дольше часа-двух. Отчасти из-за чудовищного психологического удара — видеть его живым на пороге после недели подготовки к похоронам то еще испытание. Но еще больше их подкосила одна выходка: на Рождество Дейв в качестве фокуса оживил запеченную индейку. Мало того что ощипанная тушка на блюде вдруг задергалась и забилась в конвульсиях, так этот сукин сын еще и выждал момент, когда мы все успели положить по куску себе в тарелки.
Спроси я Дейва тогда, зачем он это творит, он бы ответил. Но только если бы я сам полез с расспросами, а я этого не делал. Я до смерти боялся знать, что там, по ту сторону. Может, это было эгоистично с моей стороны. Может, раздели мы эту ношу на двоих, стало бы легче, но я видел, что происходило с людьми, с которыми Дейв заговаривал во время приступов, и от этого стыла кровь. Дейв никого не убивал своими руками. Он просто рассказывал. Но этого хватало с головой. Чужие откровения выедали людей изнутри, а иногда эта скверна перекидывалась на их близких. Бывали минуты, когда я ловил себя на мысли: как обычное знание может быть настолько разрушительным? Любопытство почти брало верх. Но ненадолго. Стоило подобраться к разгадке слишком близко, меня прошибал холодный пот, и я трусливо отводил глаза.
Однажды в торговом центре Дейв утащил маленькую девочку. Мы сидели на фудкорте, он отлучился в туалет, и я не сразу заметил, как долго его нет, — спокойно доел бургер с картошкой, потягивал колу. Списал все на расстройство желудка, пока в дальнем углу не показались двое копов. Рядом с ними металась женщина, размазывая по лицу слезы сжатым кулаком. Слов я разобрать не мог, но говорила она быстро, захлебываясь. Подтянулись еще патрульные, а потом один из офицеров запрыгнул на столик и зычно крикнул на весь зал:
— Никто не видел девочку? Лет девять, вот такого роста, волосы русые. На ней желтый свитер…
Внутри у меня все оборвалось. Я метнулся в туалет, заглянул в каждую кабинку — Дейва нигде не было. Земля окончательно ушла из-под ног, рассудок словно посыпался в бездонную черную яму.
Я примкнул к поискам, изводя себя жгучим чувством вины. Вместе с десятком других зевак заглядывал в магазины, наворачивал круги по парковке. В голове пульсировала мысль: надо подойти к копам, рассказать правду. Но что сказать? Кто вообще такой этот Дейв? Как объяснить им суть происходящего?
Он знает то, чего знать нельзя. Он не тронет ее, нет, не в том смысле, о котором вы подумали. Но ради всего святого, не давайте ему разговаривать с вашей дочерью, потому что его мозги набиты чистым ядом.
Поиски заняли не больше часа, но этот час показался мне вечностью. Я лазил под машинами, проверял пожарные лестницы на крышу, служебные склады. В итоге нашел их в кинотеатре. В полупустом зале в десять утра в будний день крутили мультик «В поисках Дори». Справа от экрана виднелась приоткрытая дверь пожарного выхода — это показалось подозрительным. За ней тянулся длинный пыльный коридор, предназначенный исключительно для экстренной эвакуации. Посередине, под мерцающей люминесцентной лампой, спиной ко мне стоял Дейв. Волна облегчения сменилась оцепенением: с ним явно творилось что-то неладное. Я сорвался на бег, надсадно выкрикивая его имя. Но сколько бы я ни звал, как бы отчаянно ни молил, он даже не шелохнулся. Лишь когда я подлетел вплотную и рывком развернул его за плечо, он поднял глаза.
Изо рта текла слюна, взгляд был абсолютно пустым и упирался в нарисованный мелом на стене прямоугольник.
— Дейв, — выдохнул я, задыхаясь. — Какого хера ты…
Меловой контур распахнулся, будто створка на невидимых петлях. Этого не могло быть. Физически невозможно — всего лишь грязный кусок мела на бетоне. Но Дейв что-то с ним сотворил, превратив в настоящий проем. Дверь открылась, я заглянул внутрь, и меня накрыло дикое ощущение, будто я стою на краю крыши небоскреба. Больше я ничего не помню — только это чудовищное чувство головокружительной высоты и бездны под ногами. Передо мной лежал целый мир, раскинувшийся на непостижимой глубине, и меня неумолимо кренило вперед, вниз, вниз, вниз… Я смотрел в эту пропасть, чувствуя, как невидимая гравитация уже тянет меня за волосы и впивается в загривок.
Прежде чем я сорвался в эту бездну, Дейв врезал мне. От души.
Очнулся я уже на каталке с перебинтованной головой. Дейв с добродушной улыбкой общался с полицейскими, а заплаканная девчушка жалась к матери.
— Чистая удача, что вы ее нашли, — говорил один из копов, на что Дейв тут же отозвался:
— Да это все друг мой. Это он услышал, как она кричит. И дверь он выбил, плечом с разбегу влетел. Жаль только, сам башкой приложился крепко.
Я коснулся переносицы — кость под пальцами отозвалась острой болью, нос был сломан. Вокруг все шумно выдыхали, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Мать девочки плакала от счастья, сама малая тоже улыбалась сквозь слезы. И пока взрослые рассыпались в благодарностях, девочка во все глаза смотрела на Дейва — с затаенным, чистым восхищением. А Дейв, улучив момент, когда никто не видит, подмигнул ей в ответ.
Пальцы у обоих были перепачканы белым мелом.
Два года спустя дом этой девочки сгорел дотла. На пепелище нашли только обгоревшие останки ее родителей. В округе об этом трепались на каждом углу, и однажды я не выдержал — пошел туда сам, ведомый каким-то больным, извращенным любопытством. Сам не знаю, что надеялся там увидеть. Прошло уже пару месяцев, остов здания снесли, хотя строительный мусор вывезти толком не успели.
Постояв на обочине, я почувствовал непреодолимое желание подойти ближе к развалинам. Ворота висели на замке, так что я обошел пустырь по периметру. Из-за промозглого дождя вокруг не было ни души, и я уже всерьез примеривался перемахнуть через сетку. Но охота совать нос куда не просят испарилась в мгновение ока, стоило мне разглядеть среди крошева битого кирпича и обугленных балок единственную уцелевшую стену.
На ней белел нарисованный мелом дверной проем. Только этот не пустовал, в отличие от того, за кулисами кинотеатра. Внутри были выведены две детские фигурки. Каждая клеточка моего тела кричала: «Беги!», но я замер на месте, скованный липким оцепенением. Смотрел не отрываясь. Был пригвожден к земле их улыбками. Знающими, зловещими взглядами, искусно переданными в грубых карикатурных чертах. Мальчик и девочка. Улыбаются и держатся за руки.
Когда мне наконец удалось отвести взгляд, я машинально оглянулся через плечо — показалось, будто кто-то дышит в затылок. Разумеется, за спиной было пусто.
Но стоило мне снова повернуться к стене, как фигурки уже не держались за руки. Теперь они стояли лицом ко мне и махали. И чем дольше я вглядывался сквозь серую пелену ливня, тем отчетливее видел: рисунки двигаются. Крошечные ручки мерно раскачиваются взад-вперед. Взад-вперед.
А по контуру меловой двери начал просачиваться тонкий, ослепительный луч — словно за тонким слоем штукатурки полыхало нестерпимое зарево, и створка медленно подавалась внутрь.
Я бросился наутек, не дожидаясь, пока она распахнется настежь.
В марте прошлого года у Дейва случился очередной срыв. Почти все сутки он провел взаперти у себя в спальне, изрыгая ругательства и то и дело заходясь в рыданиях. Такое бывало и раньше, так что ничего нового. В каком-то смысле даже полегчало оттого, что припадок обозначил себя сразу: в восемь утра он взвизгнул, точно резаная свинья, и наглухо подпер дверь тяжелым дубовым гардеробом. Мне оставалось лишь сидеть в коридоре на стуле и караулить, скрашивая его одиночество насколько возможно, пока на следующие сутки таймер не обнулится. Когда время вышло, он наконец отрубился и проспал часов восемь. Проснувшись, Дейв долго хлопал глазами, не понимая, отчего в комнате такой разгром, но в остальном был прежним — нормальным, живым человеком.
За пятнадцать лет мы выработали определенный ритм. Дейв понимал, что у него случаются провалы в памяти. Как-то даже решился поговорить со мной начистоту. Спросил, почему время от времени он выпадает из реальности и дрыхнет целыми сутками.
— Может, форма эпилепсии какая? — предположил он. Но в голосе не было уверенности, да и откуда ей взяться.
— Надо, наверное, дневник завести, — протянул он. — Записывать все подряд. Чтобы отслеживать эти дыры во времени, если станет хуже и придется идти к врачу.
— Давай, дело хорошее, — отрезал я, мечтая лишь о том, чтобы он поскорее замял эту тему.
Больше он с вопросами не лез, а я не навязывался с ответами. После каждого припадка мы молча разгребали завалы и возвращались к привычному существованию. Хотя существованием это назвать было трудно. Старые друзья испарились, да и кто бы их осудил? Дольше всех продержалась Люси — они с Дейвом то сходились, то расходились лет с двадцати. Именно она в свое время нашла его мертвым от анафилактического шока. Ужалил шмель, нелепая случайность. До этого никакой аллергии у него отродясь не водилось, но наш организм порой выкидывает странные штуки. Думаю, ее грызло чувство вины, поэтому, несмотря ни на что, она пыталась помогать, сколько хватало духу. Но в конце концов сломалась и она.
В последний раз, когда мы разговаривали, я передавал ее с рук на руки усталому фельдшеру скорой помощи, а она захлебывалась слезами:
— Это не может быть правдой, Джин! — выла она, спрятав лицо в ладонях. — То, что он несет… Господи Иисусе! Это не может быть правдой! Это не может быть гребаной правдой!
С тех пор мы не обмолвились ни словом. Ее отец до сих пор висит у меня в друзьях на фейсбуке: пару раз в неделю стабильно выкатывает посты с просьбами помолиться за заблудшую дочь, чтобы та нашла дорогу к Богу. Лайкать такие записи рука не поднимается. Молиться я и подавно не умею. Но совесть до сих пор поскребывает когтями. До того дня Люси даже табака в рот не брала. Теперь ее отец упрямо тегает давно заброшенный профиль дочери в репостах благотворительных фондов, раздающих чистые шприцы наркоманам.
После ее ухода вокруг нас образовался вакуум. Дейв был уже слишком стар, чтобы зависать на рейвах, шляться по клубам и заводить дружбу с первокурсниками. Одно дело, когда ты сам беззаботный студент. И совсем другое, когда тебе тридцатник, а из достижений за душой — только справка об отчислении.
Мы остались вдвоем против всего света. С нормальной работой у Дейва не клеилось, да и у меня дела шли со скрипом. Никогда нельзя было угадать, в какой день придется бросить все и сидеть дома на привязи; я не раз срывал важные дедлайны, выводя начальство из себя. В итоге плюнул и перебивался фрилансом — писал рекламные тексты за копейки. Выручали родители Дейва, которые исправно подкидывали денег. Чтобы не сойти с ума от безделья, Дейв завел профиль в соцсетях и увлекся фотографией. Глаз у него был наметан, кое-какие снимки даже удавалось продавать — фото какой-то редкой пичуги даже повесили в холле местной мэрии.
В сентябре мы выбрались в поход. Мартовский припадок уже прошел, так что до Нового года можно было дышать спокойно. Дейв загорелся идеей во что бы то ни стало отыскать реликтовое дерево, о котором вычитал на каком-то форуме. Одно из древнейших в стране, уверял он. Настолько древнее и исполинское, что лесничие держат его координаты в строжайшей тайне, но редкие энтузиасты до него все же добирались — от них-то Дейв и узнал о его существовании.
Повод выбраться из четырех стен казался идеальным, и мы на несколько дней ушли в глухие леса. Поначалу было даже здорово. Те края в начале осени неописуемо красивы, и я часто ловил себя на том, что просто глазею по сторонам, забывая обо всем на свете. Да и размять кости не мешало. Дейв быстро выдыхался, а мне нагрузка была только в радость.
Но между нами висело тяжелое, вязкое напряжение. Оно копилось давно. Пожалуй, все началось с пожара в его спальне: Дейв попытался что-то призвать, используя тушки сбитых на трассе животных. Из разлома полезла человеческая рука — длиннее моего тела, — но мне удалось отбиться и все затушить. Дейв очнулся уже на больничной койке с обожженными легкими и полным провалом в памяти. А когда вернулся домой и откопал среди обугленного тряпья мою зажигалку, в его взгляде впервые мелькнуло недоброе подозрение.
Впрочем, поводов для недоверия хватало и без этого. Он спрашивал про Люси — я отмалчивался. Спрашивал про родителей — я уходил от ответа. Я чувствовал, как этот ком лжи растет год от года, и ничего не мог поделать. Но лишь оказавшись среди вековых сосен, наедине со своими мыслями и лагерной рутиной, я в полной мере осознал, какая глухая стена выросла между нами. Мы перекидывались дежурными шутками. Усмехались. Но это было не то.
Совсем не то, что раньше.
И по какой-то неясной, неуловимой причине я начал приглядываться к Дейву. Вел нас он. Он часами корпел над картами, выверяя маршрут, и я ему доверял. Почти. При мне был спутниковый телефон, о котором он знал, и портативный GPS-трекер, о котором я умолчал. Провизии я набрал с расчетом на две лишние недели автономки, случись что. Так что я спокойно доверил ему выбор дороги — тем более первые пару дней мы шли по маркированным туристическим тропам. Но на третий день Дейв резко свернул в глухой бурелом, и под ложечкой противно засосало.
То, с какой одержимостью он ломился сквозь чащу — съезжал по крутым оврагам, перелезал через узловатые вывороченные корни, — не укладывалось в голове. Часов через шесть после того, как мы сошли с тропы, меня осенило: он двигался как человек, у которого есть четкая, неотложная цель. На привычного Дейва это походило меньше всего. По крайней мере, на того Дейва, с которым я жил триста шестьдесят четыре дня в году. И не случись мартовский приступ полгода назад, я бы поклялся, что у него началось обострение прямо сейчас.
— Передохнуть не хочешь? — окликнул я его несколько раз.
Каждый раз он оборачивался, натягивая дежурную улыбку. Морда красная как свекла, пот градом, но он лишь мотал головой:
— Не, старик, порядок. Круто же идем, а? Тебе как, нравится?
И, не дожидаясь ответа, упрямо шагал дальше. С каждым часом темп нарастал, пока в какой-то момент он и вовсе не сорвался на легкую трусцу по заваленному валежником лесу.
— Дейв, твою мать! — рявкнул я, когда он в очередной раз споткнулся и кубарем покатился по мху. — Притормози ты, черт тебя дери! Цел?
— Да-да-да, — нервно забормотал он, торопливо поднимаясь на ноги. Но оглядевшись по сторонам, вдруг заметно сник и успокоился. Должно быть, только сейчас оценил, насколько жутко выглядит эта чаща в сгущающихся сумерках. В глубине души я еще надеялся, что это просто творческий заскок: художники народ с приветом, а если Дейв чем-то загорался, то уходил в запойный фанатизм.
Возможно, вид глухой чащи на исходе дня наконец выбил из него эту спесь. Деревья смыкались плотной стеной, наступая со всех сторон с каждым нашим шагом. Заблудиться здесь — пара пустяков, несмотря на весь наш запас провизии и снарягу. Говорят, эти древние леса столь же смертоносны и равнодушны к человеку, как и пару веков назад, но пока сам туда не забредешь, до конца не врубаешься. И стоя посреди этого мрака, начинаешь судорожно прикидывать: много ли толку будет от навороченного трекера на дне рюкзака, если ты подвернешь ногу, разорвешь артерию о корягу и истечешь кровью за считаные минуты?
— Бля, Джин, — выдохнул Дейв, тяжело дыша и вытирая испачканные ладони о шорты. — Может, разобьем лагерь?
— Отличная мысль, — с облегчением выдохнул я.
Вечером мы развели костер, сварганили нехитрый ужин и немного поговорили. Дейв цедил одну бутылку пива весь вечер, что было совсем на него непохоже. Около девяти он ушел к себе в палатку, а я остался сидеть у углей в полном одиночестве, тщетно пытаясь стряхнуть с себя мерзкое, сосущее предчувствие беды.
Час спустя я тоже залез в спальник, и впервые за пятнадцать лет мне приснился совершенно другой сон.
Мне снился день его возвращения. Снилась женщина, которая переступила порог моего дома и предложила сделку, выходящую за рамки человеческого понимания. Я вспомнил ее пугающе отчетливо: мокрые, облепившие бледное лицо пряди, словно она только что вылезла из ливневой канализации. Ее тихие, печальные предостережения. Тупую пульсирующую боль в затылке от ее прямого взгляда. Вспомнил, как она доказывала, что не врет: цитировала вслух самые потаенные, уродливые мысли, роившиеся в моей голове. Нашла мертвого воробья и заставила его снова взмахнуть крыльями.
Дейва можно вернуть, пообещала она. Она даже вычистит его память насколько сможет, но идеальной такую работу сделать нельзя. Нужен выход. Предохранительный клапан. Ровно сутки в году — сказала она. Мол, схема проверенная, уже срабатывала. Будет нелегко, но люди живут и радуются. А что такое один день в году? — подумал я тогда. Пыль. Ничто, если на кону жизнь лучшего друга.
Я согласился. Она велела мне гнать в морг — и гнать во весь опор, потому что Дейву будет трудно пробуждаться в этом мире. Ему понадобится поддержка. Когда я примчался на место, оказалось, что она не соврала. Мир переписали заново. Правила игры изменились, и прежним не осталось ничего.
Дейв, который провалялся мертвым больше недели в ожидании дурацкого вскрытия из-за бумажной волокиты, сидел на полу в темном углу прозекторской и тихо скулил. А когда я натягивал на него одежду, он зашелся в рыданиях и начал вываливать все, что успел там увидеть. В реальности я, кажется, почти сразу отключился — по крайней мере, мне всегда так казалось. Я думал, он толком ничего не успел сказать. Приставь мне тогда ствол к виску и прикажи вспомнить хоть слово — я бы не смог. Я помнил лишь обрывок: Дейв твердил, что наш мир — дурной сон. Что людям дали иллюзию бесконечной вселенной, но заперли на одном крошечном булыжнике, а все остальное недосягаемо далеко и вообще соткано из сраного водорода.
— Стоит чуть прищуриться, — бормотал он, — и видно, что это убогие текстуры задника в дешевой видеоигре.
Положа руку на сердце, даже этой крохи мне было более чем достаточно.
Но во сне я не потерял сознание. Дейв продолжал говорить, а я впитывал каждое его слово. Я и сейчас не смогу пересказать услышанное — стоило проснуться, и память намертво выжгло. Но там, во сне, это ощущалось так, словно в ухо заливают концентрированную кислоту. Будто тебя режут наживую тупым скальпелем. Словно каждую клетку тела выкручивают калеными клещами. Глаза лезли из орбит, легкие полыхали адским пламенем, и эта агония длилась до тех пор, пока я не подорвался с диким криком, сдирая ногтями кожу на собственной груди до кровавых полос.
Захлебываясь потом, в полубреду после кошмара, я включил фонарик и вывалился из палатки в непроглядную тьму. Мутный луч прорезал чернильный воздух, и я тут же увидел: полог палатки Дейва распахнут настежь. Внутри никого.
Но пусто там не было. На спальнике что-то лежало, неловко прикрытое краем одеяла.
Я схватил его, нервно перелистнул на последнюю запись, и от прочитанного мир вокруг словно схлопнулся в глухой бумажный шелест. Боль в изодранной груди испарилась. Остался лишь бешеный стук сердца и свист крови в висках. Страницы были испещрены размашистыми, наползающими друг на друга заметками и набросками. Пляшущие руны, геометрические фигуры, безумный лабиринт каракулей — и среди этого хаоса снова и снова, десятками раз, повторялись одни и те же фразы:
Он лжет тебе. Я помогу вспомнить. Мы положим конец его вранью. Ты вспомнишь все, что он натворил. Еще не поздно все исправить.
На последнем листе чернел кривой набросок уродливого дерева и цепочка цифр. Координаты.
Несколько секунд я стоял не шевелясь, раздавленный глухим, беспросветным бессилием. Дейв бросил меня одного в чаще. Развел как последнего лоха. И не тот, другой Дейв, у которого голова шла кругом от яда. Мой Дейв. Тот, за которым я ходил как за малым дитем. С которым делил кров и хлеб. Мой единственный друг, за чье спасение я заплатил страшную цену.
Я прикинул по карте: точка была совсем рядом. Меньше часа ходу по бурелому.
Сжав дневник в руке, я бросился следом.
Какое самое старое дерево вы видели в жизни? А самое огромное? Честно говоря, раньше я об этом даже не задумывался. Я ломился сквозь ночную чащу, вцепившись в трекер так, будто от этого куска пластика зависела моя жизнь. И в общем-то не ошибался: потеряй я прибор — живым из этого лабиринта мне не выбраться. Родись ты в такой глуши, прожил бы всю жизнь, даже не подозревая о существовании открытого неба. Сплошная давящая масса переплетенных лоз и ветвей, уходящая в бесконечную вышину.
Человек не приспособлен к первобытным лесам. Это невозможно представить, пока не ступишь на этот сырой вековой покров и не почувствуешь жуткое родство со слепыми тварями, ползающими по дну Марианской впадины. Здесь ты всего лишь жалкая песчинка, копошащаяся под колоссальной толщей невидимого, чуждого мира.
Я никогда в жизни не ощущал себя настолько ничтожным. Ровно до той секунды, пока не наткнулся на него.
Плутать долго не пришлось. И никакие координаты были не нужны. Дерево держало пространство вокруг себя железной хваткой, точно паук — паутину. В радиусе пятидесяти футов от ствола не росло вообще ничего: почву намертво сковал клубок окаменевших корней, расползшихся по земле, точно выводок удушающих змей. Я невольно отшатнулся, когда луч фонаря скользнул по стволу вверх. Узловатые, вывернутые сучья, начисто лишенные листвы, напоминали костную саркому или уродливые грибные наросты. Само это зрелище оскорбляло природу. Меня затрясло, как паршивого пса, по коже побежали мурашки, захотелось содрать с себя плоть ногтями. Клещ размером с высотку, вытесанный из мертвого железистого дерева, неспособный сдохнуть.
Снимите его с меня, уберите, нахрен!
В комле зияла пустота — треугольный лаз, похожий на вход в вигвам. Кора вокруг него шелушилась серыми струпьями, а древесина осыпалась от малейшего прикосновения. Казалось, исполин поражен неведомой гнилью и доживает последние дни, но каким-то нутряным чутьем я понимал: когда эта дрянь наконец рухнет, очертания континентов на снимках со спутников изменятся до неузнаваемости. Это дерево переживет меня. Переживет все человечество. Оно застало времена, когда эта земля была частью совершенно другого материка. И при этом оно медленно умирало. Обе эти мысли уживались в голове одновременно, грозя расколоть череп, но размышлять было некогда.
Нужно было найти Дейва. По следам на пепельно-серой пыли я понял, что он внутри. Я полез в проем и оказался в полости, по размерам превосходящей актовый зал средней школы. А прямо по центру высилась каменная тумба размером с массивный письменный стол. Едва взглянув на нее, я моментально понял, почему координаты этого места хранили в тайне. И почему сюда никто никогда не вернется. Ни один нормальный человек не остался бы здесь ради селфи или ночевки в палатке. Ни у кого не хватило бы духу завести бензопилу и попытаться пустить этот реликт на дрова. В лучшем случае какой-нибудь ученый черкнул бы пару строк в блокноте с мыслью вернуться с экспедицией — и больше никогда бы сюда не сунулся.
Эта каменная глыба в сердцевине ствола отрицала саму человеческую мысль, саму жизнь. Она походила на грубо обтесанную плиту бетона, вот только края ее плавно перетекали в известковый пол. От нее исходила тяжелая, вибрирующая волна, въедавшаяся прямо под кожу. Может, дело было в чудовищных пропорциях — в какой-то извращенной геометрии ее граней. А может, в самом материале, который не был ни костью, ни камнем, ни деревом, ни бетоном, но сочетал в себе черты всех четырех сразу. Или все дело было в том, что когда-то замуровали внутри. А внутри совершенно точно что-то лежало.
Я возненавидел эту штуку с первого взгляда.
Меня выворачивало от одной мысли находиться рядом. Бесило ощущение хирургической точности, с которой ее водрузили именно на эту точку, — окажись она хоть на дюйм в стороне, механизм бы не сработал. Часть моего сознания отчетливо понимала: она работает прямо сейчас. Но как именно? Это не телефон, не компьютер, не мотор и не рычаг. Она не подчинялась законам рукотворного мира. Она просто была. И само ее присутствие здесь было ошибкой, чудовищным осквернением реальности — тем более невыносимым оттого, как нагло она застыла в луче моего фонаря. Подобные твари должны бояться света. Должны прятаться по щелям. Сгорать от стыда за факт своего существования и шарахаться от солнца, но эта мерзость и не думала скрываться.
Она просто стояла. Неизменная, неоспоримая и абсолютно невозможная.
В следующую секунду до меня дошло, что это такое. Саркофаг. Озарение накрыло мгновенно — так хаотичные штрихи вдруг складываются в осмысленное, четкое слово. Не знаю, как описать иначе. Эта мысль ощущалась абсолютно чужой, потусторонней. Будто ее вложил мне в голову кто-то другой. Но ошибки быть не могло: это была гробница. В ней что-то упокоили, а мертвое дерево служило частью погребального обряда.
Когда раздался голос Дейва, я даже не вздрогнул. Просто осознал, что он все это время стоял в темном углу полости, где древесная плоть перекручивалась в гигантские корни толщиной с бычье туловище. Но сил бояться его уже не осталось. Не рядом с тем, что покоилось в центре зала.
— Ты вспомнил? — глухо спросил он.
— Дейв, — прошептал я. — Уходим. Живо.
— Я думал, здесь найду ответы.
— Уходим! — прошипел я и сам не заметил, как попятился к лазу.
— Я знал, что ты покопался у меня в мозгах, — монотонно продолжал он.
— Знал, что ты нашел способ. С той самой ночи все пошло наперекосяк. Абсолютно все.
— Дейв, — взмолился я. — Я все тебе расскажу, клянусь. Только давай уйдем отсюда! Тут нечисто. Мне страшно.
— Я все вспомнил, — отчеканил он. — До единой секунды.
Несмотря на сковавший тело ужас, сердце оборвалось: вот и все. Я проиграл.
Дейв больше никогда не станет прежним. Одного дня в году хватало, чтобы выть волком. Это и без того был сущий кошмар, высасывавший из меня все соки и отнявший лучшие годы жизни. Но что делать, если он останется таким навсегда? Он не сможет так жить. Не должен. Прежний Дейв — мой кореш, добродушный укурок, тащившийся от мультиков про Скуби-Ду и стабильно подсаживавший меня на новые анимехи пару раз в год, — умер. Исчез без следа. Вместо него осталась опасная тварь, которую нельзя ни на секунду оставить наедине со стаканом воды.
— Джин… — всхлипнул Дейв, и я понял, что по его лицу в темноте текут слезы. — Джин, прости меня. — Его голос, надломленный отчаянной попыткой сдержать рыдания, звучал жутко и неестественно. Словно здоровенный мужик заговорил как обиженный, захлебывающийся соплями ребенок. — Джин… Неужели ты не помнишь? Эта дрянь. Сила, которая от нее идет. Мы же чувствовали ее все это время! Все это гребаное время! Ты знал? Я вот не знал. Нас привели сюда, чтобы разбудить его.
Волосы на моем затылке встали дыбом.
— Я не собираюсь никого будить, — выдавил я. — Дейв, пошли отсюда нахер, умоляю.
— Если бы все знание запихнули в одну черепушку, — пробормотал Дейв, — ее бы разорвало на куски. Поэтому они поступили хитрее. Разделили его надвое.
Дерево протяжно, утробно застонало: перекрученные больные волокна затрещали под напором невидимой силы. От этого звука перехватило дыхание — казалось, сама земля пытается очнуться от векового кошмара.
— Дейв, просто иди ко мне. Медленно, слышишь?
— Джин, — выдавил он. — Прости меня, Господи… Я думал, ты пытаешься меня наебать.
Он рухнул на колени, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. В эту секунду он казался абсолютно беспомощным, и, пересилив животный ужас перед этим проклятым местом, я бросился к нему.
— Надо сваливать, вставай, — я дернул его за плечи, пытаясь поднять. — Ну же, шевелись…
— Я думал, у тебя просто опять начался припадок.
Кровь в моих жилах мгновенно застыла. Руки опустились сами собой, и я выронил его на пепельный пол.
— У меня? — прошептал я онемевшими губами. — Припадок?
— Но дело было не в тебе одном, — плакал он, с трудом поднимаясь на ноги. — Не только в тебе. То, что ты вытворял… Боже, какой кошмар ты творил! Я думал, провалы в памяти — это твоих рук дело. Твои поганые фокусы. А наши друзья? Родители? Они же бежали от нас как от чумных! Я думал, это все из-за тебя. Всегда из-за тебя. Но нет. Это были мы оба, Джин. Они шарахались от нас из-за того, что делали мы оба. Сутки — я. Сутки — ты. И каждый винил в последствиях другого. Смотрел, как жизнь превращается в прах, и ненавидел другого. Нас провели, Джин. Чтобы разбудить эту тварь, нужны знания, которые один мозг просто не выдержит. Их раскололи пополам и залили нам в башки. И теперь поздно.
Мир перед глазами дал крен.
— Дейв, — мой голос сорвался на жалкое блеяние. — Дейв, какую хуйню ты несешь?!
— Я все вспомнил. — На его лице расплылась бессмысленная, идиотская улыбка. — Я ничего не могу с этим поделать.
— Надо убираться, пока эта дрянь внутри гроба не проснулась, — зашипел я, отчаянно пытаясь вытеснить из головы любые мысли, мешающие выжить.
— Ты о чем вообще? — Дейв мерзко захихикал и ткнул пальцем мне за спину.
Я резко обернулся и похолодел: отсюда, с того места, где только что стоял Дейв, было отчетливо видно, что в боковой грани каменного саркофага зияет рваная черная дыра.
— Оно проснулось давным-давно.
Кожу обдало морозом. Глаза наконец сфокусировались в темноте. Я посмотрел в дальний угол полости и впервые увидел его. Силуэт. Человек. Тварь. Нечто стояло в самом темном закутке зала. Мозги прошило ледяное, абсолютное знание: мы здесь не одни. Должно быть, то же самое чувствует пойманная мышь, очнувшись под пристальным взглядом кота, решившего поиграть с добычей. Меня буквально парализовало. Миллионы лет эволюции, древнейшие животные инстинкты орали в унисон: замри. Не двигайся. Не дыши.
— Оно живо лишь потому, что живы мы, — захрипел Дейв, корчась в грязи у моих ног. — Убей меня, — взмолился он, срываясь на визг. — Христа ради, Джин, убей меня и запри его обратно!
Он вцепился мне в щиколотку, заглядывая в лицо безумными, умоляющими глазами:
— Нельзя выпускать его наружу, Джин. Оно неправильное. Этого не должно существовать. Достаточно умереть кому-то одному. И оно уползет обратно в свою нору!
Я снова скосил глаза на силуэт, и рот мгновенно наполнился металлическим привкусом крови. Существо еще не до конца материализовалось в нашем мире. Но оно было близко. Просачивалось сквозь ткань реальности. Пока что отдаленно напоминало человека. И пялилось на меня с таким лихорадочным, жадным нетерпением, что внутренности скрутило узлом. Смесь дикого восторга и голодного любопытства. Во взгляде сквозила похоть — не плотская, а нечто куда более извращенное, омерзительное.
И тут оно потянулось ко мне, коснулось разума — и сорвало замок.
Вспомнил свою смерть. Вспомнил возвращение. Я умер раньше Дейва — эта мысль на долю секунды обожгла онемевшее сознание. Я был первым. И это он вернул меня назад. Та самая женщина, что приходила ко мне, сначала явилась к нему.
Мне же было всего шестнадцать…
Но это не имело значения. Я сам не имел значения. Ничто больше не имело веса перед лицом того, что открылось мне о Той Стороне. Там нет времени. Там царит такое нечеловеческое страдание, что вся совокупная боль живых за всю историю Земли покажется лишь жалкой песчинкой на фоне раскаленной Сахары, ждущей каждого после смерти.
И кусок этого кошмара прямо сейчас продирался в наш мир.
Из носа, ушей и рта хлынула густая смесь сукровицы и слизи. Чужие воспоминания выжигали сосуды, разрывали капилляры изнутри. Еще пара минут в этой гробнице — и я сдохну прямо здесь. Время вышло.
— Пожалуйста… Джин, пожалуйста, умоляю… ты должен! Я не смогу сам… Убей меня!
Дейв бился в истерике у моих ног.
И когда я сделал свой выбор, слезы застилали мне глаза точно так же, как и ему.
Три дня назад он заходил ко мне.
Стоило нам выбраться из чрева того исполина, как все знания о Той Стороне начали стремительно… растворяться. Будто кинопленку опустили в чистый ацетон: кадры просто смыло. Разумеется, припадки никуда не делись. Те самые двадцать четыре часа в году, когда память возвращается с неумолимой жестокостью, заглушить невозможно. Но действуя сообща и сверяясь с его дневником, исписанным мелким почерком, мы научились с точностью до часа вычислять приближение каждого приступа. И поскольку ни одна живая душа на этой планете нас не поймет, мы договорились дежурить у постели друг друга.
Только в эти дни мы и видимся. Простить мой выбор он так и не смог. Не смог смириться с тем, что я оставил гнить в сердцевине мертвого дерева, наотрез отказавшись пустить ему пулю в лоб.
— Я успел понять главное: оно просидит там без движения еще как минимум тысячу лет, — повторяю я ему каждый раз. — Эта тварь никуда не спешит. Скорее нас прикончит глобальное потепление.
— Это все равно что впустить маньяка в детский сад, — огрызается он. — И успокаивать себя тем, что он слишком долго раскладывает инструменты.
Нам никогда не прийти к согласию. Ни в чем.
А по ночам мне по-прежнему снятся сны, в которых я кричу до хрипоты до самого рассвета. Только теперь я наконец знаю, почему до сих пор оплакиваю его.
Мы с Дейвом повязаны намертво, но другом он меня больше не назовет.
