Начнём со смелого преуменьшения: найдётся немного пилотов, чья подготовка к «Формуле-1» включала в себя изготовление гробов. Возможно, такой вообще один, ведь именно с этого начинается история Хайнца-Харальда Френтцена — в зелёном и уютном Мёнхенгладбахе на западе Германии, где аромат древесины и лака был куда привычнее запаха горячего гоночного масла. Это деталь, которая ему почему-то очень подходит. На протяжении всей своей жизни он казался немного в стороне от основного течения «Формулы-1»: вежливый там, где другие наглели, скрытный там, где другие искали славы и богатства, и склонный к рефлексии там, где другие громко и с помпой разбрасывались мнениями. Даже сейчас, спустя более двух десятилетий после своей последней гонки в «Формуле-1», он остаётся одной из самых загадочных фигур этого спорта: человек, достигший его вершин, боровшийся за главные трофеи, а затем тихо ушедший.

Сам собрал себе карт

«Конечно», — начинает он с тихого смешка, когда я спрашиваю его о тех ранних годах. — «Моя мама-испанка [Анхела] была второй женой моего отца-немца [Хайнриха-Харальда]. До этого у него рождались дочери, поэтому в следующий раз он надеялся на мальчика, ведь в его семье традиционно все мужчины становились ремесленниками: мой отец, дед, прадед, прапрадед и так далее, из поколения в поколение. А гробы мы делали только для того, чтобы пустить в дело излишки древесины, ведь основной работой нашей семьи из года в год было изготовление деревянных моделей-шаблонов для тяжёлого промышленного оборудования — паровых двигателей, двигателей внутреннего сгорания и тому подобного.

Позже отец решил сосредоточиться на производстве гробов, потому что это было проще и отнимало меньше времени, чем деревянные макеты для тяжёлого машиностроения, и с восьми лет я начал ему помогать. А когда мне исполнилось 11, я понял, что у меня неплохо соображает голова по части механики, да и машины я обожал, поэтому снял двигатель с папиной газонокосилки и попытался поставить его на педальную машинку, но ничего не вышло. А потом в один прекрасный день отец искал свою газонокосилку, наконец нашел её и спросил: „А где мотор, Хайнц-Харальд?“. Мне пришлось признаться. Я показал ему свой незавершённый проект, он посмеялся, помог мне довести его до ума — и это стал мой первый карт».

Никогда не грезил «Формулой-1»

В отличие от многих будущих звёзд «Формулы-1», юный Хайнц-Харальд не был ребёнком, который каждую секунду бредил славой в «Формуле-1». «Вовсе нет», — говорит он, когда я спрашиваю, смотрел ли он Гран-при в детстве, росший в 1970-х годах. — «Но мне нравился мой самодельный карт, поэтому, когда мне исполнилось 12, отец купил мне другой карт. Однако у него был 50-кубовый моторчик всего в 4 лошадиные силы, толку от которого было мало, так что почти сразу он купил мне вариант получше. Но тому было уже три года, и работал он от мотора бензопилы „Маккалох“, что тоже было так себе. В итоге он наконец купил мне настоящий карт — это был уже третий карт за первые четыре месяца 1980 года. Я начал участвовать на нём в клубных гонках, и всё пошло весьма неплохо. По правде говоря, я сразу начал побеждать. Затем, когда мне исполнилось 13, мы поехали на картодром в Керпене [на западе Германии]. Там я гонялся с 11-летним мальчиком по имени Михаэль Шумахер, выиграл зимний кубок, а после этого, в 1981 году, когда мне было 14, я принял участие в своём первом чемпионате по картингу — Немецком юниорском чемпионате — и тоже его выиграл».

Упоминание Шумахера неизбежно, ведь гоночные карьеры Михаэля и Хайнца-Харальда переплетались годами: начиная с тех самых немецких картинговых трасс и продолжаясь через спорткары и, в конечном счёте, в «Формуле-1». Однако Френтцен вспоминает те дни не как первую главу тщательно спланированного взлёта, а просто как счастливый период юношеского соперничества. «Нет, я так не думал», — говорит он на моё предположение о том, что он уже тогда должен был осознавать свой талант. — «Я знал, что обожаю картинг и мне нравится побеждать, но я просто получал удовольствие от того, чем занимался, и совсем не думал о будущем. Однако отец начал понимать, что у меня может быть реальный потенциал, и стал относиться к картингу серьёзно. Мы начали выезжать на трассу практически каждые выходные — но, честно говоря, хотя мне это и нравилось, и всё получалось, мне не хватало обычных семейных дел и тусовок с друзьями».

Он был талантливее Шумахера и Вендлингера

В этом — весь настоящий, настоянный без глянца Хайнц-Харальд. Вглядитесь в его детство, и вы не найдёте той беспощадной, фанатичной мифологии, которой часто описывают юные годы элитных спортсменов. Тем не менее, к концу 1980-х он уверенно поднимался по жесточайшей лестнице немецких юниорских гоночных серий: «Формула-Форд», «Формула-Опель-Лотус» и «Формула-3». Имя ветерана «Формулы-1» и «Ле-Мана» Йохена Масса связывали с командой «Формула-Опель-Лотус», за которую Хайнц-Харальд выступал и побеждал в 1988 году, а позже Масс станет наставником Френтцена, Михаэля Шумахера и Карла Вендлингера в грозной программе спорткаров «Заубер-Мерседес». В то время, если его расспрашивали журналисты, Масс признавался, что Френтцен был самым одарённым от природы из этой троицы «Заубер-Мерседес», которой только предстояло прославиться.

«Честно говоря, мы все были талантливы», — говорит сейчас Френтцен, не принимая и не отвергая комплимент, когда я напоминаю ему о нём. — «Михаэль был самым трудолюбивым, мне, наверное, всё давалось проще всего, а Карл был чем-то средним между нами двумя. Мы все начали показывать хорошие результаты, возможно, даже лучше, чем основные гонщики „Заубер-Мерседес“, и я думаю, это удивило Петера Заубера. Это было отличное время для меня, потому что я понял: мне действительно нравится проходить длинные-длинные отрезки на спорткарах и учиться быть быстрым, экономя при этом топливо — навык, который пригодился мне и в „Формуле-1“. К тому же я впервые заработал денег на гонках. Мне платили зарплату 50 000 швейцарских франков [около 20 000 фунтов стерлингов по тем временам] плюс давали дорожную машину „Мерседес“. Не сказать что много, но всё же. Это казалось раем и помогло мне закрыть долг за сезон в „Формуле-3“, который составлял 180 000 немецких марок [около 55 000 фунтов стерлингов по тем временам]».

Чуть не закончил карьеру

Затем была «Формула-3000», сначала в Европе, потом в Японии, причем без особого успеха — считаю своим долгом напомнить ему об этом. «Так как же вы попали в „Формулу-1“ в состав „Заубера“ в 1994 году?» — спрашиваю я.

«Всё сложно!» — отвечает он с широкой улыбкой. — «Я выступал на не самых лучших машинах, да и само время в европейской „Формуле-3000“ в 1990 и 1991 годах было так себе: я ездил на „Рейнарде“, когда надо было ездить на „Лоле“, и ездил на „Лоле“, когда лучшей была „Рейнард“. После этого я отправился в японскую „Формулу-3000“, и где-то во время моего первого года там, в 1992-м, подумал, что мне придётся вообще завязать с гонками — всё выглядело так, будто на 1993 год у меня вообще не будет кокпита. По правде говоря, я вернулся домой и снова начал мастерить гробы с отцом. А потом мне позвонил [гонщик, владелец команды и по совместительству наркоторговец] Чарльз Звольсман-старший, с которым я познакомился ещё во времена „Формулы-Форд“ и на чьей машине „Лола-Джадд“ команды „Евро Рисинг“ в том году [1992] гонялся в „Ле-Мане“ — кстати, вместе с ним в одном экипаже».

«Я мог бы говорить о „Ле-Мане“ весь день — к сожалению, у нас нет времени, — поэтому просто скажу, что мне хотелось бы гоняться там чаще. Ведь я выступал в „Ле-Мане“ всего ещё один раз, за „Астон Мартин“, много лет спустя, в 2008 году. Но на той „Лоле-Джадд“ в 1992 году я показал лучшее время круга в абсолютном зачёте на прогреве и лучшее время круга в абсолюте ночью в дождь.

Как бы то ни было, „Ле-Ман“ 1992 года снова открыл для меня дверь в автоспорт, потому что Чарльз Звольсман-старший предложил мне выступать за него в Японии. Эту возможность я получил из-за того, что его гонщику Фолькеру Вайдлеру пришлось уйти из спорта, хотя ему было всего 30 лет, из-за тяжёлой формы тиннитуса [звона в ушах, который многие связывали с шумом и вибрацией чрезвычайно громкого четырёхроторного двигателя Ванкеля на „Мазде 787B“, на которой Вайдлер одержал победу вместе с Джонни Хербертом и Бертраном Гашо в „Ле-Мане“ в 1991 году]. Так что в 1992 году я провел три гонки в японской „Формуле-3000“ на „Лоле-Муген“ Фолькера [финишировав шестым на „Сузуке“, седьмым на „Фудзи“ и затем третьим на „Сузуке“], и если бы этого не произошло, я, вероятно, сейчас работал бы ритуальным агентом».

Петер Заубер позвал меня в «Формулу-1»

Вместо этого в следующем, 1993 году, пока Френтцен продолжал гоняться в японской «Формуле-3000», Петер Заубер вызвал его на тесты «Формулы-1». «Петер поддерживал со мной связь, и в конце лета [1993 года] он пригласил меня протестировать его болид „Заубер“ „Формулы-1“ в Муджелло. Карл Вендлингер тоже должен был тестировать машину, и мне пришлось использовать сиденье Юрки Ярвилехто, что всегда не идеально, но я справился хорошо. Я был быстр, и Петер предложил мне место в „Заубере“ в „Формуле-1“ на 1994 год.

Как вы можете себе представить, я был в невероятном восторге. Вдумайтесь: чуть больше года назад я делал гробы вместе с отцом, а теперь оказался в „Формуле-1“. Это была мечта. Но помните, в детстве я не особо смотрел „Формулу-1“, хотя, когда мне было 12, я видел, как Айртон Сенна гонялся на Кубке мира по картингу в Нивеле [Бельгия]. Я стоял за забором, и уже тогда мне было очевидно, что он невероятно крут и за его ездой просто приятно наблюдать. Так что Сенна был моим кумиром — тогда и всегда, — но это было результатом его блестящих выступлений в картинге, а не в „Формуле-1“. Да, для меня он всегда был лучшим.

Айртон Сенна был моим кумиром

А в конце одного из предсезонных тестовых дней в Эшториле в 1994 году Йозеф Леберер [друг, физиотерапевт и доверенное лицо Сенны] подошёл ко мне в паддоке и сказал: „С тобой кое-кто хочет познакомиться“. Я пошёл с Йозефом к моторхоуму „Уильямса“, и там был Айртон. Он сказал: „Эй, ты отлично смотрелся сегодня на трассе“. Мы приятно пообщались, и для меня это был важный момент.

Затем в Интерлагосе, на первом Гран-при сезона [1994 года] и, соответственно, моём дебюте в „Формуле-1“, Айртон был на поуле, а я квалифицировался пятым. Когда после квалификации я шёл в команту для брифинга пилотов, он шёл за мной, догнал меня и поставил мне подножку ради шутки. Я чуть не вывалился прямо в комнату для брифинга. На самом деле это было довольно смешно и тоже подбодрило меня.

На следующий день, в гонке, во время моего дебюта в „Формуле-1“, меня развернуло [на 16-м круге], а в своей второй гонке „Формулы-1“ в Аиде я финишировал пятым, что, очевидно, было весьма неплохо. Думаю, у меня был достойный дебютный сезон в „Формуле-1“: я был четвёртым в Маньи-Куре и шестым как в Хересе, так и на „Сузуке“. Но для Петера Заубера это был сложный год, потому что перед 1995 годом он потерял поддержку „Мерседеса“, перешедшую к „Макларену“. В то время я не до конца понимал всю политику — я был новичком в „Формуле-1“ и сосредоточился на пилотаже, — но для Петера это, должно быть, было огромным стрессом».

Отказался предавать команду «Заубер»

Преданность — это качество, которое в спорте часто хвалят, хоть и редко проявляют на деле, и события вскоре доказали, что у Френтцена её было в избытке. Когда Сенна погиб в Имоле в 1994 году, Фрэнк Уильямс предложил ему неожиданно освободившееся место в «Уильямсе». «Я ответил отказом — чувствовал, что должен так поступить, — потому что у меня было стойкое ощущение, что я должен оставаться верным Петеру, который дал мне шанс в „Формуле-1“. Но после этого, наблюдая, как „Уильямс“ выигрывает столько гонок с Деймоном Хиллом и Дэвидом Култхардом, я очень хотел, чтобы „Заубер“ дорабатывал и улучшал нашу машину.

«Я очень сильно подгонял команду, желая прогресса, и у меня было несколько неплохих результатов в 1994, 1995 и 1996 годах, но на самом деле „Заубер“ 1994 года был довольно хорошо сбалансированной машиной, тогда как „Заубер“ 1995 года поначалу был безумно чувствителен к продольной раскачке и из-за этого чрезвычайно сложен в управлении. Но мы усердно работали над улучшением машины 1995 года, и к концу сезона она была уже вполне ничего. На самом деле, в целом, хоть 1995 год порой и приносил разочарования, сейчас я считаю его одним из лучших моих лет в „Формуле-1“».

Хорошая форма Френтцена и его удивительная преданность были вознаграждены, потому что «Уильямс» снова постучался в его дверь. «Всё верно, и это было здорово, но опять же всё оказалось непросто», — восклицает он, расплываясь в широкой улыбке. «Когда в 1994 году я ответил Фрэнку Уильямсу отказом, я добавил: „Но я буду в вашем распоряжении через три года, в 1997-м, когда отработаю свой трёхлетний контракт с „Заубером““. К тому же во время тех первых трёх Гран-при 1994 года я слышал слухи, что Айртон рекомендовал меня Фрэнку в качестве своей будущей замены. И поэтому я поддерживал связь с Фрэнком, а он, очевидно, помнил наш разговор в 1994-м, так как к 1997 году я уже стал пилотом „Уильямса“ вместе с Жаком Вильнёвом».

Годы в «Уильямсе были очень сложными

Многие гонщики «Формулы-1» посчитали бы переход в «Уильямс» в то время — в середине и второй половине 1990-х — наконец-то сбывшейся мечтой, но воспоминания Френтцена куда более неоднозначны. «[Пауза] То есть да, 1997 и 1998 годы, мои два сезона в „Уильямсе“, были для меня самыми ужасными годами. Это была великолепная команда, настолько продвинутая, с лучшей машиной и огромным количеством побед — мекка автоспорта, — но находиться там было тяжело. Фрэнк сказал мне, что я должен понимать каждую гайку и каждый болт в машине, и это, пожалуй, единственная поддержка, которую он мне когда-либо оказал.

Кроме того, Дэймон тормозил правой ногой, как и я, но Патрик [Хэд, технический директор] хотел, чтобы я тормозил левой ногой, как Жак. Ладно, это был правильный подход, потому что торможение левой ногой быстрее, чем правой, но мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этому — и именно поэтому в Мельбурне, на первой гонке сезона [1997 года], хотя я и квалифицировался на первом ряду, я вылетел за пару кругов до финиша из-за отказа тормозов, потому что в некоторых поворотах ненамеренно слишком сильно придерживал педаль тормоза, и этого оказалось достаточно, чтобы тормоза перегрелись.

В „Уильямсе“ было столько технологий — столько дополнительного софта — по сравнению с тем, к чему я привык в „Заубере“. Это было просто невероятно. Жак уже отъездил там год [1996], и ему нравилось постоянно менять настройки. Команда всегда позволяла ему это делать, и они снова и снова перенастраивали его машину по самым разным параметрам. Они были готовы проявлять такую гибкость, и Жаку это нравилось, но я в итоге оказался в полном замешательстве, потому что не чувствовал себя комфортно при таком количестве изменений, и в результате мне всегда казалось, что я отстаю».

«Джордан» стал освобождением

И всё же была и ранняя победа на Гран-при — его первая, — напоминаю я ему, в Имоле, которая была лишь его четвёртым выездом за «Уильямс». «Да, но в квалификации я был почти на четыре десятых медленнее Жака. Он был на поуле. Я выиграл в Имоле только потому, что разработал очень хорошую стратегию экономии топлива, которая позволила бы мне обойти „Феррари“ Михаэля Шумахера за счёт пит-стопов. Я отрабатывал экономный стиль вождения на свободных заездах, и это сработало, поэтому я объяснил Патрику, что могу использовать его в гонке, остаться на трассе после того, как Михаэль уйдёт на пит-стоп, и переиграть его за счёт более позднего пит-стопа. „Нет, нет, нет“, — сказал Патрик тоном школьного учителя. Он заявил, что моя идея — это „кидать дерьмо лопатой в гору“, — я даже не понял, что это значит. Как бы то ни было, я поговорил со своим гоночным инженером и инженером по данным, и мы договорились: если к моменту пит-стопов я буду укладываться в норму по расходу топлива, мы попробуем. Что ж, мы попробовали, это сработало, я выиграл два дополнительных круга по чистой трассе после того, как Михаэль заехал на пит-стоп, и выиграл гонку. И я довольно часто использовал этот трюк в „Джордане“ в 1999 году».

Если «Уильямс» олицетворял собой обучение через преодоление трудностей, то «Джордан» стал освобождением благодаря душевной атмосфере, — и сезон 1999 года Френтцена в трудолюбивой, но непринуждённой команде Эдди Джордана остаётся одним из недооценённых шедевров «Формулы-1». Пока Мика Хаккинен и Эдди Ирвайн сражались за титул чемпиона мира в личном зачёте на «Макларенах» и «Феррари», Френтцен вывел скромную «Джордан» в число реальных претендентов на мировой титул. «Да, 1999 год был для меня великолепным», — говорит сейчас Хайнц-Харальд, позволяя себе скромный смешок. — «Но, знаете, хотя моё время в „Уильямсе“ в 1997 и 1998 годах было тяжёлым, оно также было чрезвычайно важным, потому что научило меня чертовски многому. Как я уже говорил, Фрэнк сказал мне, что я должен понимать каждую гайку и каждый болт в машине „Уильямс“, поэтому я действительно усердно работал над этим и соприкоснулся с таким количеством сложнейших технологий, которые меня искренне интересовали. Так что, при всём уважении к „Зауберу“, за два года в „Уильямсе“ я научился чертовски большему, чем за три года в „Заубере“».

Дэймон Хилл так и не изменил пилотаж

«Когда в 1999 году я пришёл в „Джордан“, я начал работать со Сэмом Майклом, моим гоночным инженером, и это было действительно здорово. Я был старше его — мне был 31 год, а ему 28, — и мне было ясно, что это умный и мотивированный молодой человек, и у нас сложились очень хорошие рабочие отношения. Он сильно подгонял меня, но наши трения всегда были продуктивными. Кроме того, что было немаловажно, к тому времени я полностью освоил торможение левой ногой, тогда как мой напарник [Дэймон Хилл] всё ещё тормозил правой».

Хилл, как известно, в тот год испытывал проблемы. «Да, пожалуй», — говорит Френтцен, пожав плечами, — «но Дэймон — отличный парень. Я давно с ним не виделся, но иногда мы обмениваемся мыслями в интернете. Я бы хотел, чтобы он приехал и покатался со мной на мотоциклах в Испании, где я сейчас провожу много времени, а он хотел бы, чтобы я пришёл на подкаст о „Формуле-1“, который он ведёт с Джонни Хербертом».

Ошибка в коде лишила шансов на титул

Обе идеи отличные, замечаю я, и мне хочется развить обе темы дальше, но я не хочу отвлекать своего собеседника от рассказа о 1999 годе, включая его горько-сладкую развязку. «В любом случае», — начинаю я, — «возвращаясь к 1999 году: вы блестяще выиграли в Монце, и эта победа включила вас в борьбу за титул чемпиона мира в „Формуле-1“. У Хаккинена и Ирвайна было по 60 очков, а у вас — 50 за три этапа до конца. Следующим был Нюрбургринг. Вы завоевали поул, лидировали на старте, после первой серии пит-стопов сохранили лидерство, в то время как Мика и Эдди откатились назад, и всё складывалось для вас очень удачно как в рамках гонки, так и в контексте чемпионата мира. А затем на 32-м круге ваш „Джордан“ просто остановился, и существует множество историй о том, почему это произошло. Так скажите мне, почему это случилось?»

Френтцен опускает глаза, затем вздыхает. «Это была ужасная ситуация, и её можно было избежать, но у нас произошёл сбой в программном обеспечении, и этот баг софта был связан с функцией безопасности ФИА, разработанной для того, чтобы заглушить двигатель, если гонщик, например, потеряет сознание. И она сработала, хотя не должна была, что фактически лишило нас пусть и небольшого, но шанса на мировой титул. Честно говоря, на Нюрбургринге я чувствовал себя очень хорошо, лидируя в гонке, и был очень уверен в себе. Погода в тот день была как раз в моём вкусе — то сухо, то влажно, — и ранее в том же году я выиграл в Маньи-Куре в похожих условиях. Ну да ладно…»

Результат важнее атмосферы в команде

Кажется, сейчас самое время двигаться дальше, а не предаваться унынию из-за упущенной возможности. Френтцен продолжал выступать за «Джордан» в следующем сезоне, 2000 года, и снова в 2001-м, поэтому я спрашиваю его, ощущал ли он в свои годы в «Джордане» то же, о чём мне говорили другие пилоты команды — например, Жан Алези, Джанкарло Физикелла и Ярно Трулли, — а именно то, что в «Джордане» царила тёплая, дружеская, почти семейная атмосфера, благодаря которой спокойному человеку вроде Хайнца-Харальда, вероятно, было проще работать, чем в условиях авторитарного режима, насаждаемого Фрэнком и Патриком в «Уильямсе»?

«Да, поначалу, и да, в целом я чувствовал себя в „Джордане“ очень комфортно. Она была куда меньше „Уильямса“, менее продвинутой технически и, безусловно, более дружелюбной, а весёлый, яркий и импульсивный характер Эдди Джордана позволял всем быть более открытыми и расслабленными. Но в конечном счёте гонщик всегда получает больше удовольствия, когда его команда и машина работают хорошо, и никогда не получает его, когда это не так. На самом деле не так уж важно, какова культура команды, ведь уровень эффективности машины и команды влияет на чувства гонщика сильнее всего остального».

Он выступал в «Формуле-1» ещё несколько лет — за «Прост», затем за «Эрроуз» и снова за «Заубер» — и финишировал третьим в своём последнем в карьере Гран-при, в Инди в 2003 году за «Заубер». Но по правде говоря, те годы с точки зрения результатов были не лучшими. «Итак, теперь, спустя более 20 лет, когда вы оглядываетесь назад на свою карьеру в „Формуле-1“, — спрашиваю я его, — как вы на неё смотрите?»

Современная «Формула-1» мне не интересна

«Что ж, я рад, что выступал в „Формуле-1“ именно в то время», — начинает он, — «потому что для меня текущий регламент „Формулы-1“ на силовые установки — накопление и использование энергии батарей и так далее — это катастрофа. Гонщик должен иметь возможность оказывать большее влияние на результат, и я считаю, что „Формуле-1“ следует приложить больше усилий, чтобы снова сделать это реальностью. Но, возможно, это просто потому, что я уже старик».

«Вы не такой уж и старик», — отвечаю я. — «В следующий день рождения вам исполнится 60. Хотя да, я сижу, смотрю на вас, и у вас седая борода, это правда. Некоторые бывшие гонщики „Формулы-1“, включая некоторых ваших современников, предпочли остаться в „Формуле-1“ и автоспорте — либо на командных должностях, как Педро де ла Роса, Алекс Вурц и другие, либо в медиа, как Мартин Брандл, Дэвид Култхард и другие, — но вы никогда ничего подобного не делали. Почему?»

«Честно говоря, мне это не очень интересно», — следует обезоруживающе прямолинейный ответ Френтцена. — «Единственная причина, по которой я сейчас вообще езжу на Гран-при, что бывает редко, — это то, что моя старшая дочь [Леа, 26 лет, контент-мейкер по „Формуле-1“ в социальных сетях] хотела, чтобы я с ней съездил, поэтому пару лет назад я взял её в Сильверстоун. После этого я снова немного вовлёкся в „Формулу-1“ и стал пробывать проявлять активность в соцсетях, но, честно говоря, делал это только ради продвижения контента Леи».

Сейчас я гоняю на байке по сельской местности

Мы уже превысили лимит времени, отведённый им на интервью, поэтому я чувствую, что пора закругляться. «А как вы проводите время в наши дни?» — спрашиваю я его.

«Что ж, мне нравится моя личная жизнь — она спокойная. Я живу в Мёнхенгладбахе, но много времени провожу в Испании, в сельской местности между Валенсией и Аликанте, в доме, который построил в 1994 году изначально для мамы. Ей 89 лет, и она всё ещё живёт неподалёку. Я обожаю эту часть Испании и получаю огромное удовольствие от поездок на мотоцикле по местным живописным местам. Я просто безумно люблю мотоциклы. Ты столько всего видишь, проезжая по прекрасным дорогам среди захватывающих пейзажей, и у тебя нет отрицательных перегрузок, так что это ощущается как смесь вождения и полёта, ведь здесь только положительные перегрузки. Честно говоря, когда входишь в поворот на мотоцикле, всё происходит так фантастически плавно, и кажется, именно такие чувства испытываешь при полёте на истребителе. Опускаешь визор, на все 100% концентрируешься на том, что делаешь, отключаешься от всего, о чём переживал весь день, и просто едешь. Да, я действительно это обожаю».

Если и этого жизнеутверждающего откровения недостаточно, то сейчас следует, пожалуй, самое показательное наблюдение за всю нашу беседу — заявление, которое наглядно объясняет, почему Френтцен был, есть и всегда будет немного в стороне от своих прежних соперников.

Я всего лишь выполнял свою работу

«Для меня „Формула-1“ была особенной работой, конечно же была, но в конечном счёте это была просто работа — и я её больше не делаю. Мне нравилось этим заниматься, технологии меня завораживали, и я старался подходить к делу профессионально, потому что это была моя профессия, но это больше не моя профессия, и я никогда не определял себя как гонщика „Формулы-1“. Это не главный элемент моей личности. Сейчас, честно говоря, мне нравится быть в Испании, нравится ходить на долгие прогулки, наслаждаться красотой испанской природы и нравится — действительно, очень-очень нравится — кататься там на мотоциклах».

Этот ответ остаётся у меня в памяти ещё долго после завершения нашего интервью, ведь его суть очевидна: в жизни Хайнца-Харальда Френтцена «Формула-1» была замечательной главой, прожитой блестяще, но теперь закрытой.

В наши дни, вдали от суеты паддоков и пит-лейнов «Формулы-1», а также бесконечной круговерти современного автоспорта, его можно встретить быстро, но плавно ведущим мощный мотоцикл по залитым солнцем просёлочным дорогам сельской Испании: визор опущен, мысли утихли, он погружён в ритм изгибов и подъёмов прибрежной трассы N-322 и горной CV-70, ведущих из Валенсии в Аликанте. Мальчик, который когда-то делал гробы, стал одним из самых быстрых гонщиков в мире. Мужчина, которым он является сейчас, кажется наиболее счастливым, преследуя нечто менее грандиозное: беспрепятственное одиночное движение сквозь пейзаж, воздух и свет.

Ставим лайки и подписываемся!

Больше такого тут!