Лепёшку пришельцу даёт самурай,
И тот начинает прихлёбывать чай,
Съедает волшебную киби-данго...
И с ним не случилось вообще ничего!
Потом оглядел он притихший отряд:
— Так вы на восток — вроде так говорят?

Не сразу дошли обезьяньи слова,
Уся говорит: «У меня голова...
И мысли, — они не в порядке совсем,
Сянся, что случилось, рассказывай всем!»
Но молча сидит словно камень Сянся,
И так побледнела! В прострации вся.

Бран замер с открытым ртом и потянулся встать с лавки, но кузнец его остановил, ударив ладонями об стол.

– Куда намылились? – глухим басом отрезал он, не вынимая трубки изо рта. – Сидеть. К нам сами придут.

Через четверть часа на кузнечный двор вползли широкие крепкие сани. В упряжке сопела мощная скотина с широкими рогами и кроваво-красными глазами. Лохматая белая шерсть, от которой шёл белый пар.

– Северный Тур. – пояснил мне Бран. – Опасная тварь, к нему лучше не приближаться ни спереди, ни сзади.

Управлял повозкой мужик в потертой меховой куртке с чёрными железными бляхами на груди и плечах. Лицо грубое, бородатое. На левой щеке до губ – след от старого ожога. В общем, чем-то похожий на Бьёрна.

От возницы на пять шагов разило сухим жаром. Огня в нём было с избытком.

Бьёрн уже ждал на крыльце, одетый в свой лучший медвежий тулуп.

– Здоров, старик. – возница спрыгнул на снег. Движения у него были легкими, без привычной деревенской неуклюжести. – Не замерз еще в своей дыре?

– Не дождешься. – глухо ответил кузнец.

Бьёрн повернулся к нам и кивнул на вечно запертый сарай, где хранились готовые изделия, но сегодня он был открыт настежь:

– Шевелитесь, оболтусы. Всё на сани и кутайте надёжно.

Мы с Браном подхватили первый деревянный ящик. Внутри громыхали готовые топоры. В других были клинки, походные клинья и кирки, которые Бьёрн ковал для Империи последнюю зиму. Каждый ящик весил как полная корзина угля из Бастиона, но в паре с Браном мы управились быстро.

Всего ящиков было двенадцать.

Взамен возница молча сунул кузнецу тонкую костяную бирку с имперской печатью.

– Хорош товар? – спросил возница, поправляя ремень с коротким тесаком на поясе.

– Сам знаешь, как я кую. – отрезал Бьёрн. – На три сезона хватит.

– Знаю. – мужик криво усмехнулся углом обожженного рта, – На площади сегодня жарко будет, Бьёрн. Комендант набычился пуще обычного.

Возница свистнул, и его тур сдал назад. Мы с Браном поспешили закрыть ворота.

– Фух... Бать, а на площади-то че? Ещё же подати не собраны.

Бьёрн не ответил сразу. Он молча затянулся трубкой. Посмотрел на сына каким-то странным, непривычным взглядом.

– Иди в избу, Бран. – глухо произнес кузнец. – Собирай манатки. Запасные онучи, сухари, сало. Топор и нож, как у Рена.

– В смысле... Зачем мне собирать манатки.

– В Бастион поедешь. Вместе с Реном.

Бран так и побелел. Он столько раз болтал про Бастион, мечтал об Огне и той жизни, что ждёт его за пределами Суплевца. Но когда эта реальность наступила так внезапно – парня выбило из колеи.

– Бать... – сипло выдавил он. – Ты же... Ты же со старостой договаривался? Говорил, меня не тронут?

– Староста – крыса трусливая, а договоры с ним только свиньям под хвост совать. – Бьёрн сплюнул в снег. – В Бастионе был прорыв, часть шахт обвалилась. Сотники заберут всех годных парней, до единого. Прятать тебя я не стану – найдут и сожгут вместе с домом. Вы поедете вдвоем. Я целый месяц из вас двоих одну упряжку ковал, чтобы вы в первый же день не сдохли.

Кузнец повернулся ко мне:

– Держитесь вместе, и пусть духи вам благоволят. А теперь шагом марш в дом.

Сборы проходили в тишине.

Бран молча стоял посреди комнаты, глядя в пол пустым взглядом. Вся его обычная деревенская веселость испарилась без следа. Пальцы у парня мелко дрожали – он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что детство в Суплевце кончилось пять минут назад.

Бьёрн не дал ему времени на сопли.

Кузнец подошел к тяжелому сундуку у печи, откинул кованую крышку и вытащил два уже собранных заплечных мешка с лямками из плотной вощеной ткани.
Он знал всё заранее и подготовил вещи не сегодня и не вчера.

– Хорош в пол тупить. – Бьёрн швырнул мешки на лавку. – Руки в ноги и проверяйте добро.

Внутри каждого мешка лежало всё необходимое для выживания: по три пары толстых шерстяных онучей, шматки соленого сала, завернутые в промасленную тряпку, сухие ячменные корки, костяные иглы с нитками и огниво.

Кузнец достал с полки два широких кожаных ремня с массивными коваными пряжками и бросил нам:

– Надевайте. Чтоб портки не потеряли.

Я проверил свой нож – теперь он был припрятан во внутреннем шве ханьфу, у самой подмышки. Наружу не выпирал и под полушубком даже не прощупывался. Чуть ниже лежали кусочки железняковой смолы. Их я давно скатал в шарики для удобства хранения.

Бран собирался молча, думая о своем. Лицо всё ещё было бледным, но в глазах вместо паники начала понемногу разгораться уверенность. Ну и ослиное упрямство – его он унаследовал от отца.

– Слушайте сюда, оболтусы. – Бьёрн подошел вплотную, и на его фоне мы выглядели совсем мелкими.

Он опустил свои огромные ладони на наши плечи. Жар от его рук чувствовался кожей даже через тулупы.

– В Бастионе вам не Суплевец. – глухо, почти шепотом заговорил кузнец, глядя нам прямо в глаза. – Там нет жалости и нет старост. И это, пожалуй, лучшая часть этого места. А вот сотники, которые спят и видят, как бы пустить молодняк в расход – худшая часть. Ну и ещё сотни таких же волчат, готовых перегрызть глотку за миску похлёбки. И все они уже пережили свою собственную Жатву – слабаков там не держат.

Он сжал наши плечи так, что у меня заскрипела ключица.

– В Каменном Кольце не геройствуйте. Смотрите, думайте, на каждый выпад отвечайте двумя. Спина к спине. Если одного сбили с ног – второй прикрывает. То же самое делайте и после. Старайтесь попасть в один десяток. Врагов не наживайте, но и огрызаться не стесняйтесь.

Кузнец замолчал на секунду.

– Будете делать успехи – назад уже не вернётесь. Будет новая жизнь и новые возможности. Да и возвращаться будет не к кому.

– Бать? – голос Брана дёрнулся.

– Я тоже уйду из этих мест. Свезёт – ещё встретимся.

Кузнец не дал нам времени переварить сказанное. Резкий удар лёг на плечи — такой силы, словно он хотел вбить нас в пол.

– А теперь мешки на плечи и в темпе. – выпалил он, выталкивая нас на улицу.

Бьёрн тут же отвернулся, чтобы мы не увидели выступившую слезу в углу уставших старых глаз. Но я увидел. И Бран тоже.

С улицы уже доносился многоголосый вой деревенских баб, лай испуганных собак и глухой топот десятков ног по мерзлому насту.
Мы закинули мешки за спины и вышли со двора кузни.

На центральной площади собралась вся деревня. От женщин с грудничками до сгорбленных древних стариков. Хотя седыми волосами могли похвастаться лишь трое – большое достижение в этих краях. Люди жались друг к другу, кутаясь в овчину и платки.

По периметру площади стояли имперцы.

Пятеро всадников в матовых черных доспехах с шерстяным подбоем замерли на своих лохматых и рогатых конях. Они не шевелились, словно статуи. Но от каждого из них по морозному воздуху катилась удушливая волна жара. Даже снег под копытами растаял, превратившись в грязь.

Я кивнул Брану в их сторону.

– Суровые, на породистых оленях. – шепнул он. – Такие каждые пять лет на Жатву приезжают.

В центре площади стояли трое крытых саней, в которые уже начали запрягать северных туров. На крыше каждого развевался абсолютно чёрный стяг, лишенный рисунка.

На деревянный помост у амбара поднялся староста. И я поймал себя на мысли, что вижу его своими глазами впервые. На нем был расшитый узорами тулуп, подпоясанный красным кушаком. Крысиные глазки, заискивающий тон. Но и старым он не был. На вид – ровесник Бьёрна, только тощий.

В руках он держал деревянную дощечку, которую демонстрировал одному из имперцев.

За его спиной топтались сыновья. Торд с опухшим, заклеенным дегтем носом и двое близнецов со сбитыми скулами. Завидев нас с Браном в толпе, Кьёг злобно оскалился, но тут же отвел взгляд. Они были уверены, что отец всё порешал, и теперь злорадствовали, что на Жатву иду я, а не они.

Что ж, их ждёт большой сюрприз.

С передних саней не спеша спустился старший отряда. Ну, по крайней мере, по его виду есть ощущение, что именно он старший. Здоровенный мужик с хорошо сложенным голым торсом и огненно-рыжими волосами. Он шагал горделиво, демонстрируя свою испещренную шрамами грудь и толстые синие вены по всему телу.

«ХОТЬ ОДИН НЕ ИЗ ДЕРЬМА СЛЕПЛЕН!» – внезапно вернулся громогласный голос Бао.

– Что, даже лучше тебя? – одними губами проговорил я.

«ДО МОЕЙ ПЛОТИ ЭТОМУ СОПЛЯКУ КАК ДО НЕБЕС!»

Рыжий шагнул к помосту. Снег под его тяжелыми коваными сапогами сухо трещал.

Староста тут же согнулся в три погибели, растягивая губы в мерзкой улыбке:

– Благоговейно приветствуем сборщиков Империи... Подать от Суплевца готова. Десять крепких душ, всё по закону. Все до единого в списке, никого не утаили...

Рыжий даже не взглянул на дощечку.

Миг и латная перчатка офицера наотмашь врезалась старосте прямо в переносицу.
Брызнула кровь.

Староста кубарем слетел с помоста, пропахав носом кашу из навоза и снега. Дощечка со списком разлетелась в щепки под сапогом офицера.

Сыновья старосты испуганно шарахнулись назад, вжимая головы в плечи. Толпа ахнула и мгновенно затихла, боясь даже вздохнуть. Мы с Браном на секунду переглянулись.

– Заткни пасть, гнида. – голос прозвучал абсолютно спокойно, без злобы, словно он прихлопнул муху на столе. – Своим списком можешь подтереться в хлеву.

Офицер выждал несколько вдохов, сплюнул в снег. Слюна с легким шипением прожгла сугроб. Он обвел толпу взглядом, выхватывая отдельные лица:

– Комендант «Зуба Гормаха» объявил чрезвычайный сбор. Никаких десяти голов. – он скосил глаза на обмякшее тело старосты. – И вы бы знали это, если бы не прятали головы в жопы.

Он поднял руку в черной латной перчатке, и всадники по краям площади разом ожили:

– Забираем всех парней от тринадцати до двадцати пяти зим. Без исключений. Кто попытается бежать или спрятать выродка – деревню спалим дотла вместе со скотом. И в Бастион отправится каждый, кто уцелеет, включая женщин.

На площади повисла секунда гробового молчания, а затем толпа взорвалась.
Бабы заголосили, хватаясь за головы, матери упали на колени в грязь, умоляя о пощаде. Староста, шатаясь и заливая овчину кровью из разбитого лица, попытался подползти к сапогам сотника:

– Господин сотник... Помилуйте! У меня сыновья... Они же пахари, они не воины!..

– Будут воинами. – равнодушно бросил офицер, спрыгивая с помоста. Миг — и он уже наступил сапогом старосте на пальцы, вдавливая их в лед. Раздался хруст костей, староста взвыл. – А сдохнут на Арене – пойдут на растопку.

Сотник кивнул своим бойцам:

– Вязать всех, кто кажется подходящим. Живо.

Латники спешились и молча, как палачи, двинулись в толпу, выдергивая орущих парней. Торда и обоих близнецов скрутили первыми – заломили руки за спину и швырнули в снег лицом вниз. Торд визжал как резаный, пока ему не прилетел удар в зубы.

Один из деревенских дернулся к домам. Кулак сотника вспыхнул. Одно движение – и поток огня ударил парню в спину. Огонь опалил забор одного из домов.

Я стоял рядом с Браном, чувствуя плечом его тяжелое, ровное дыхание. Бьёрн за нашими спинами даже не шелохнулся. Он молча затянулся трубкой и негромко, так, чтобы слышали только мы, бросил:

– Вперед идите. Сами. Не позорьтесь.

Я переглянулся с Браном. Тот молча кивнул, поправил лямку заплечного мешка, и мы вдвоем вышли из толпы прямо к саням сборщиков.

Один из спешенных латников перегородил нам дорогу. Здоровяк с мотком толстой пеньковой веревки на поясе скользнул взглядом по нашим лицам. Он хмыкнул, явно оценив одинаковые заплечные мешки и сбитые костяшки.

– Руки вперед. Запястья скрестить.

Веревка была промерзшей, просмоленной, но на удивление не пахла ничем. Латник обмотал мне руки и туго затянул узел. Свободным концом верёвки он обвязал уже запястья Брана.

Следом за нами в ту же связку ввязали еще двоих деревенских пацанов. Эти, как и мы, не тряслись от страха и к саням вышли сами. Возможно, из тех, кто и так готовился к Жатве, а может и нет — никакого скарба у них при себе не было.

А вот контраст с остальной площадью был омерзительным.

Сыновья старосты валялись в снегу и визжали, как свиньи на бойне. Торд размазывал сопли по навозу, умоляя отца что-то сделать, а близнецы отбивались ногами, пока латники методично вбивали их мордами в лед, накидывая петли. Вокруг стоял сплошной бабий вой и плач матерей.

Мы с Браном стояли молча, наблюдая за кошмаром, творившимся вокруг. А чуть в стороне стоял довольный Бьёрн, меланхолично покуривая трубку.

Как только собралось десять человек в цепочке, вдоль неё не спеша зашагал сам сотник.

Его голый торс, покрытый бугристыми шрамами и толстыми синими венами, слабо парил на лютом морозе. Офицер шел медленно, заглядывая в глаза каждому рекруту. Кого-то он брезгливо пинал сапогом под дых, проверяя стойкость, кого-то попросту игнорировал.

Напротив нас сотник остановился.

Удушливое давление его Огня на миг перехватило дыхание. На плечи лёг тяжелый груз. Рыжий окинул нас с Браном взглядом, задержался на наших разбитых скулах, а потом перевел глаза через наши головы – туда, где на краю площади неподвижно стоял Бьёрн с дымящейся трубкой.

– Кузнецова порода? Хоть у кого-то в этой дыре хребет не из соломы.

Давление резко покинуло наши плечи, перескочив на плечи двух других смельчаков.

– А эти не кузнеца, но тоже не бесхребетные. Талк! – резко рявкнул сотник.

Из-за саней появился уже знакомый нам мужик со шрамом на щеке. А сотник продолжил:

– Таблички. Этих четырёх запиши как добровольцев.

– Сделаем. – Талк приложил правую руку к сердцу и щёлкнул пальцами, высекая несколько искр.

Воинское приветствие?

Уже через два десятка вдохов Талк вернулся с целой стопкой дощечек с верёвочками. Он подходил к каждому, задавал пару вопросов, после чего выжигал что-то на дощечках.

– Имя, возраст? – спросил он у парня через три человека от меня.

– Не скажу. – обиженно пробубнил тот.

Я ожидал, что за такую наглость он сразу схлопочет под дых, но произошедшее превзошло мои ожидания.

– Так и запишем: «Не Скажу из Суплевца». Возраст не важен. – с ехидством проговорил мужик со шрамом, а затем похлопал парня по плечу. – Добро пожаловать в армию Империи, сынок.

Несмотря на всё творившееся вокруг, половина шеренги прыснула себе под нос.

Таблички сам Талк просто вешал на шеи. Наконец очередь дошла до меня.

– Имя, возраст?

– Рен. Возраст не знаю.

– Значит, шестнадцать. Фамилия?

– Нет у… – начал я, но договорить не успел.

– Кузнеца мы, фамилия Коваль. – встрял сбоку Бран.

– Рен Коваль, шестнадцать лет. Доброволец. – пробубнил мужик и повесил мне жетон на шею.

Я перевёл глаза на Брана, тот лишь подмигнул, чуть кивнув. Не могу сказать почему, но это было приятно. Возможно в этот момент я просто перестал быть безродным речным заморышем.

Как только раздача табличек закончилась сотник гаркнул:

– Этих в сани! Готовь следующий десяток!

Нас грубо дернули за веревку, потащив к широким открытым саням-волокушам. В одни сани утрамбовали первую десятку. Сидеть приходилось впритык, прижимая мешки к коленям. Места было чертовски мало. А ведь саней всего трое, куда засунут остальных?

Ответ пришёл через час сам собой – никуда. Первые тридцать счастливчиков поедут в санях, все остальные – топают сами привязанные к саням. И я не завидую этим бедолагам.

Возница взмахнул кнутом.

Северные туры глухо взревели. Ремни упряжи скрипнули и сани со стоном сорвались с места.

Я оглянулся назад, сквозь узкое смотровое окно.

На площади у распахнутых ворот деревни всё стоял Бьёрн. Он не махал рукой и не кричал. Лишь поднял трубку вверх в коротком прощальном жесте – и зашагал прочь, среди заливавшихся слезами матерей.

Створы деревенского частокола с глухим стуком захлопнулись за нашими спинами.

Впереди, сквозь серую пелену начинающейся метели, угадывался бесконечный тракт, уходящий на юг. Нам до него, и на север – туда, где в мерзлых скалах высился неприступный «Зуб Гормаха».

Я нащупал локтем скрытый нож под овчиной и прижался плечом к плечу Брана.

Назад дороги больше не было.

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/609355

Уся и Сянся 20

Вот так начался их насыщенный день,
Но выдохлись вскоре — им двигаться лень,
Поев надоевшее киби-данго,
Решили — не стоит идти далеко,
Тут видят: навстречу им туча летит,
На туче же той обезьяна сидит...

— Я что-то читала... — сказала Уся,
Узрев озабоченный вид у Сянся, —
— Да что же с тобою? Ну, форменный шок!
С меча повалилась Сянся на мешок,
А рядом ликует малыш-самурай:
— Так это же Сару! Все вместе, банзай!

— Так, новый нахлебник! — страдает Уся,
Расстроена фактом она донельзя,
Собака же, скушав все киби-данго,
Теперь не отходит от них далеко,
— Уж слишком разросся наш славный отряд,
Того и гляди все запасы съедят!

Счастливым остался лишь наш самурай,
Идёт и горланит «Рассун Горерай».
Всё вроде подходит для планов его.
Не стал он вообще прогонять никого.
Уся же трагично шептала сестре:
— Теперь нам готовить в гигантском ведре?

«Я ТОТ, КТО РАСКАЛЫВАЛ НЕБЕСА!» – прогремел бас так, что у меня зубы клацнули.

Уши заложило от его воплей, словно я стоял прямо под колоколом в момент удара. Каждое слово слегка разгоняло холод в моей голове. Пафоса в дедовском басу было столько, что меня уже тошнит.

Я не сразу понял, что сижу на полу. Ноги просто подогнулись сами, пока голос гремел внутри черепа. По телу пробежала мелкая дрожь. В голове билась одна простая мысль – у меня поехала крыша. Надо уточнить у Брана, у всех ли дышащих огнём случается подобное, или я один такой счастливчик.

Секунду я просто дышал, втягивая ноздрями едкую угольную пыль и пытаясь осмыслить происходящее.

Поднялся. Вытер кровь с верхней губы грязным рукавом, размазав её по щеке.

– И что мне с того? – прохрипел я пустому сараю. Голос чуть дрогнул, но не утратил твёрдости.

Тишина. Голос явно не ожидал такого ответа. Я кивнул на черную кучу угля, тускло блестевшую в полумраке.

– Тут раскалывать нечего. Лишь уголь, грязь и кузнец, который мне башку проломит, если я работу не сделаю. А полную корзину я не дотащу, даже если ты будешь орать мне в ухо до самого заката.

Голос лишь презрительно хмыкнул.

Слишком тупо даже для меня спорить с голосом в собственной голове. Причем орет он знатно, а толку? Корзина от этого легче не станет. Вот если заставить его мне помочь, раз уж он поселился в моей голове...

– Я и сам не прочь тащить полную. Раз ты такой великий, то скажи, как сделать это и не протянуть ноги прямо на этом пороге. Раскрой секрет, о «тот кто раскалывал небеса».

«Нет никакого секрета, сопляк». – неожиданно спокойно ответил голос, и в этом спокойствии почудилась вековая усталость. – «Все эти секреты, тайные техники, правильная циркуляция ци – удел слабаков. Путь тела – бейся об камень, пока он не раск...»

С каждым словом голос становился всё тише и дальше. Словно старик продолжал болтать, спускаясь на дно глубокого колодца. Последних слов было и вовсе не разобрать – они потонули в живущем в моей голове холоде.

По крайней мере, понятно, что помощи от этого странного голоса ждать не приходится. Он скорее помеха, от которой стоит избавиться в кратчайшие сроки. Но для этого нужно понять, что этот голос в принципе такое.

И у местных напрямую лучше не спрашивать. Может это конечно норма, но а если нет? Впрочем для меня это ничего не изменит. На жатву всё равно сбагрят, но остаток времени я проведи под надзором и замком, без шанса на побег. Лучше молчать.

Я сплюнул под ноги накопившуюся на губах угольную пыль, и снова взялся за шершавую оплётку корзины. Дополнительно разгружать не стал, но и больше не положил, раз уж старик заткнулся. Укрепить своё тело конечно нужно, но и перебарщивать нельзя, чтобы не рухнуть ещё до обеда.

Время до полудня тянулось адски долго, каждая минута выжимала из меня каплю пота и крупицу жизненных сил.

Схема простая: насыпал треть корзины, дотащил до кузни на подгибающихся коленях. Вывалил в ящик. Пять минут на мехах по короткому разрешающему кивку Бьёрна.

Повторять, пока не затрещат кости и немного после.

С каждым новым заходом корзина казалась чуть... легче? Нет ну, не то чтобы легче, но точно привычнее. В глазах больше не меркло. Дышать получалось более ровно, что также облегчало задачу.  А вот руки тряслись всё сильнее.

– Всё, хорош. – пробасил Бьёрн. Он теперь сам доводил тяжелое лезвие топора мощными ударами массивного молота. – Жрать иди. Бран уже должен был закончить.

И правда. Как только я вышел из кузницы, увидел сына кузнеца с двумя дымящимися мисками. Тот поспешил впихнуть одну из них мне в руки со словами:

– Твоя чеплашка, налегай, пока горячая.

Обедали прямо на улице, привалившись спинами к теплой бревенчатой стене кузни. В этот раз был не суп, а густая каша из какой-то серой крупы, щедро залитая топленым салом. Запах мгновенно заставил живот сжаться от голодного спазма.

Пить такую было нереально, так что Бран протянул мне деревянную, свежевыструганную ложку, которую велел оставить себе. Возможно попросту не хотел её потом мыть.

Я сел на мерзлое бревно вытянув ноги. Они гудели так, будто по ним меня всё утро колотили дубинкой. Попробовал пошевелить ступнёй и тут же её прострелило болью. Ткань намотки промокла насквозь от пота и сукровицы и прилипла к коже.

– На ноги свои глянь. – хмыкнул Бран, жуя кашу и тыча черенком ложки в мои лапти-корзинки. – Совсем дурной? Кто ж так мотает? ***

Последнее слово было мне не знакомо. Возможно какое-то местное ругательство.

Ответить я не успел. Бран подскочил и скрылся в доме, бросив свою недоеденную порцию на скамью. Через минуту он вернулся с деревянной баночкой, от которой разило сосновой смолой и прогорклым жиром, и парой новых, более чистых отрезов ткани.

– Сдирай. – скомандовал он, присев на корточки передо мной.

Я потянул за край тряпки, стараясь делать это медленно. Зубы скрипнули от боли – волокна ткани вросли в запекшуюся кровь на сгибе стопы, образовав единый панцирь. Пришлось отрывать как есть. Кожа там превратилась в сплошное красное месиво, по краям которого сочилась сукровица.

Бран без лишних соплей зачерпнул пальцами липкую черную мазь и от души мазнул мне по ране. Защипало так, будто к ноге прижали уголь из горна. Я дернулся, но сын кузнеца намертво вцепился мне в щиколотку. – Терпи, бродяга. Деготь с барсучьим салом и травами. До вечера затянет, иначе завтра шагу не ступишь. Он сел рядом.

Размотал свою ногу и демонстративно начал заматывать по новой. Уложил палец на угол и туго, с нахлестом обернул стопу, фиксируя пятку. Затем продолжил мотать уже выше, чуть ли не до колена.

– Вот так надо. Складка должна быть снизу, а не на кости. Понял?

– Понял. – выдохнул я.

Пока Бран завязывал концы, я незаметно спёр часть выданной на обед грубой лепёшки. Рука сама, чисто на рефлексе, скользнула под халат. Сухой ком лег в складку на поясе, прямо рядом со спрятанным обломком серпа.

План побега никуда не делся, он лишь ждал своего часа. Нужен только нормальный запас провизии, обувь покрепче и момент, когда Бьёрн отвернется и потеряет бдительность. Причем уходить надо ночью, пока деревня спит. А значит, копить припасы нужно начинать уже сейчас.

После доходчивой демонстрации я уже сам обработал вторую стопу, и начал наматывать «онучи», как он назвал этот отрез ткани, вокруг своих ног. Сказать, что было больно – значит промолчать, каждый оборот дарил массу незабываемых ощущений. Но я справился и, судя по одобрительному кивку Брана, вполне сносно для первого раза.

После обеда уголь таскать меня не отправили.

– Хватит на сегодня, – грозным голосом остановил меня Бьёрн, когда я снова взялся за осточертевшую корзину. – Жди за кузней.

За кузней обнаружился небольшой пятачок мерзлой земли. Судя по утоптанному до ледяной корки снегу и темным пятнам на нем – люди тут бывали часто. И если я правильно понял, то кузница располагалась на возвышенности в упор к частоколу. Если сильно исхитриться, то это самый короткий путь на свободу.

Через пару минут пришел сам кузнец, сбросив свой рабочий фартук. В руках он держал две толстые палки, покрытые плотной белой корой. Одну он с глухим стуком швырнул мне под ноги.

– Поднимай. – коротко бросил мужик, раскуривая трубку.

– Зачем? – я настороженно посмотрел на мерзлое дерево.

– Дурь выбивать буду, – Бьёрн затянулся из грубой деревянной трубки, – И начнем прямо сейчас.

Я поднял палку. Дерево было тяжелым, с неотесанными сучьями, которые неприятно впивались в ладонь, а вот кора оказалась на удивление плотной и пружинящей.

В то же мгновение воздух свистнул. Я едва успел дернуть головой в сторону – палка кузнеца прошла в палец от уха, обдав меня потоком ледяного ветра. Но уже через секунду мне в ребра впечатался тяжелый кованый сапог Бьёрна.

Без всякого огня, на чистой мужицкой силе, но мне хватило с головой. Воздух из легких выбило, а самого меня швырнуло спиной в сугроб в паре шагов позади.

– Вставай. – голос Бьёрна был абсолютно ровным, начисто лишённым эмоций.

Не отрывая злого взгляда от его спокойного лица, я выплюнул комок снега. В глазах слегка мутило, а ушибленный бок пульсировал нарастающей болью.

Бьёрн даже не стал ждать, пока я встану на обе ноги. Раздался очередной свист. И толстая палка прилетела мне прямо по правому плечу. Колено чуть не подогнулось, но я устоял, стиснув челюсти.

Резкое движение вперед. Кончик моего «клинка» описывает короткую дугу, метя ему в живот, но тут же прилетает встречный тычок мне в грудь.

Меня снова швырнуло на спину, как тряпичную куклу, вновь выбив весь воздух из легких. К счастью мои пальцы впились в деревяшку, не позволяя той выскользнуть в снег. Я зашипел, выдохнул и выставил блок, готовясь принять новый удар. Но не успел.

Кузнец чуть мотнул кистью и его удар мгновенно изменил направление, мощно приложив меня по бедру.

– Медленно. – буркнул он с издевкой, затягиваясь трубкой прямо на замахе. – Резче, резче! Двигайся!

Никаких объяснений. Никаких советов, куда ставить ноги и как дышать. Старый хряк просто метелил меня, как кусок крицы на наковальне, выбивая все включая дурь.

«Мне нравятся его методы», – неожиданно вернулся голос, назвавший себя Бао, отчего я пропустил ещё один крепкий удар в грудину.

Я встал. Каждый раз вставал, упрямо глядя исподлобья. Зубы свело от бешенства. Внутри все клокотало, и в этот момент наглотанный за день у горна жар сам, без всяких команд, толкнулся из живота в ушибленные места.

Следующий удар палки я встретил предплечьями, намертво сцепив челюсти. Дерево врезалось в мясо с глухим стуком, словно по мешку с песком. Руки обожгло болью, но кости выдержали, а меня лишь отшатнуло на полшага.

– О. – Бьёрн удивленно хмыкнул в бороду, опустив палку на снег. – Доходит. Значит, не совсем тупой. Продолжаем…

***

Следующие две декады слились в один бесконечный, зацикленный день.

Утро начиналось с пинка сапога, пятнадцати минут у горна и тяжелых корзин с углём. Теперь я насыпал немногим больше половины и таскал их почти без остановок. Руки уже давно покрыли толстые мазоли.

Попутно не забывал дышать жаром в такт мехам, отчего вены на предплечьях начали темнеть и выпирать, хотя это было плохо видно под многочисленными синяками.

Обед. Не всегда вкусный, но всегда сытный. Ещё корзины угля, пока солнце не скроется за верхушками деревьев. Немного работы в кузне на подхвате в режиме «принеси-подай». Ковать меня не учили, но оно и понятно. Зачем оно мясу для Жатвы?

Вечером – тупое, безжалостное избиение на мёрзлом пятачке за кузней. И эти побои приносили свои плоды. Боли я начал бояться намного меньше, она стала привычным фоном.

Скорость реакции выросла: научился считывать следующий удар, наблюдая за глазами Бьёрна. Немного, но и этого иногда хватало. Правда, каждый раз, когда я удачно избегал атаки, следующие тычки были быстрее, жестче и коварнее.

Бьёрн лупил меня каждый божий день, до тех пор, пока я физически не мог поднять руки. И отвешивал ещё пару десятков ударов после, что бы убедиться что я не сачкую. Ломать – не ломал, чувствуя грань, но живого места на мне не оставалось. Зато к концу второй декады я уже не улетал в сугроб с первого удара, лишь со второго.

Дед в голове больше не орал, видимо, устав тратить энергию на пустые угрозы. Лишь изредка, когда кузнец прикладывал меня особенно смачно, из темноты сознания доносилось довольное, почти животное урчание. Старик, походу кайфовал от чужих увечий и мазохистского превозмогания.

Единственное что отличало один день от другого – солнце. С каждым днём оно вставало всё раньше, а садилось всё позже, предвещая скорое приближение той самой Жатвы.

За частокол меня по-прежнему не выпускали, но засов на воротах уже не казался непреодолимым. Я молчал, ел все, что давали, исправно качал меха, не выдавая недовольства. Кузнец начал доверять мне мелкие задачи и оставлять меня одного во дворе, а Бран по вечерам делился байками про окрестные пустоши и нечисть.

Я втирался в доверие, терпел побои и ждал своего часа. В тайнике под сеном уже лежал запас сухих ячменных корок, завернутый в промасленную тряпицу. И самое главное – мой собственный нож.

Нож я нашёл среди отбракованного лома, заваленного в дальнем углу кузни. Не знаю, чем именно он не угодил кузнецу, но явных изъянов на клинке не было, и я по ночам, усердно правил его о шершавый камень.

Мне нужен был лишь один подходящий момент. Но он так и не наступал. Кузнец обхаживал меня каждый вечер так, что иной раз до своей норы в сене мне приходилось буквально ползти. В таком состоянии сбежать нереально.

В один из дней всё изменилось.

Бьёрн сегодня особенно лютовал, глаза его горели недобрым, почти безумным блеском. Лупил так, будто хотел посмотреть, когда именно у меня треснет.

А может, ему попросту надоело меня кормить. Земля за кузней была устлана щепками от сломанных палок, а снег вокруг окрасился в грязно-бурый цвет от моей крови и местами успел подтаять настолько, что проглянула мерзлая земля.

– Слабо! – взревел кузнец, делая замах справа.

Я дернулся влево и тут же поймал жесткий тычок под дых. Пожалуй самый любимый удар Бьёрна. Воздух выбило. Следом кулак в челюсть, отбросивший мою голову назад. А там и палка под колено, выбивающая опору. Нога подогнулась, я рухнул, упершись ладонями в мерзлую кашу из снега и грязи.

В глазах потемнело. Все тело от макушки до пяток пульсировало одним сплошным, ноющим синяком. Внутри все кипело от бешенства и бессилия, а этот бородатый хряк уже заносил свою дубину для завершающего удара сверху, метя прямо по хребту.

Удар вышел по-настоящему сильным. Я ткнулся лицом прямо в холодную жижу, закусив губу до крови.

«ВСТАВАЙ, ЧЕРВЬ!» – вдруг прорычало в голове так близко, что зубы свело судорогой.

– Сдулся уже? – весело пробасил кузнец. – Ну, так ты точно Жатву не переживёшь.

Сдулся?! Ну уж нет. Я встану. Назло тебе и этому безумному старику в моей голове – я сейчас встану.

Перед глазами всплыло, каким именно взглядом на меня смотрел Бьёрн в прошлый раз, когда я не смог сам подняться. Таким смотрят на мерзкого слизняка перед тем, как раздавить сапогом. В груди вспыхнул огонёк злости. Послышались удаляющиеся шаги – он посчитал, что тренировка окончена.

Всё тело ломило. Часть меня умоляла не подниматься. Умоляла доползти до своей жалкой берлоги и хоть как-то зализать раны.

Черта с два. Не сегодня.

Кряхтя как старый дед, я сначала поднял один локоть. Затем второй. Упёрся, собирая по крупицам остатки воли. Послышался отчетливый хруст суставов. Руки дрожали.

В этот миг весь Дикий Огонь, накопленный за две декады каторжного труда, вся копоть и жар, что осели в моём теле, сорвались с места. Они потекли прямо в грудь, сворачиваясь в тугой клубок. И тут стало ясно – там вспыхнула не одна лишь злость.

Хруст.

В груди что-то сломалось. А уже оттуда растеклась по телу густая волна жара. Вены на предплечьях вздулись черными жгутами, пульсирующими в такт ритму сердца, кожа натянулась. Раздался треск, столь похожий на треск костра. Трещало всё – и мышцы, и кости.

– Р-а-а-а! – взревел я, с силой отталкиваясь от земли.

Лёд буквально плавился под моими пальцами.

Одно мгновение и уже дёрнулся в сторону кузница. Грязь слегка закрывала обзор, но на это плевать.

Бьёрн развернулся вполоборота на звук. Ухмыльнулся, и с душой ударил наотмашь.

Но вместо привычного глухого звука раздался сухой, звонкий треск. Березовая дубина в руках кузнеца разлетелась в щепки, встретившись с моим блоком.

Меня даже не качнуло. Ноги буквально вросли в землю, не дав сдвинуться ни на палец.

Руки обожгло, но кости выдержали. Боль была, но далёкая, словно и не моя вовсе. А в глубине груди теперь ровно горел маленький, едва заметный огонёк, согревающий тело. Моя собственная, первая искра. Маленький шаг к силе.

Бьёрн замер с обломком палки в руке. Застыл, глядя на щепки под своими сапогами, а потом медленно перевел взгляд на мои руки, от которых в морозный воздух поднимался тонкий парок.

Несколько секунд стояла тишина. Слышно было только, как в кузне за стеной потрескивают остывающие угли, да завывание ветра в дали.

– Ишь ты. – медленно протянул кузнец и выплюнул остывшую трубку. В его глазах не было удивления, только скупое удовлетворение. – Я уж думал, совсем в тебе таланта нет. Одно лишь ослиное упрямство.

Он отмер и небрежно отбросил обломок дубины в угол забора.

– Завтра, – бросил Бьёрн, вытирая бороду рукавом. – Меха с утра разгонишь как обычно, а затем возьмете с Браном волокуши и пойдете к Черному распадку. Наберёте сушняка и смолы. Без полной упряжи домой не пущу. Понял?

– Понял. – выдохнул я, медленно опуская руки.

Голос прозвучал хрипло, и я тут же зашелся сухим кашлем. Вместе с воздухом из легких вырвалось целое облако черного пепла – словно вытряхнули мешок из-под угля. Из носа закапала горячая, тёмная от копоти юшка, пахнущая гарью. Но в теле впервые за всё время не было леденящей пустоты. Искра грела кровь изнутри.

И эта горячая кровь всё сильнее напирала на вечный, сковывающий мысли холод, засевший в голове.

– Бран! – внезапно взревел кузнец на весь двор, заставив меня вздрогнуть. – Баню топи! Паршивец искру зажёг!

Я стоял на ногах, наслаждаясь новым чувством контроля над своим телом. Колени больше не дрожали, спина распрямилась сама собой. В тайнике под сеном лежали мой наточенный нож и сухари, а завтра нас ждал выход за ворота, в лес.

Причем теперь, с этим огнем в груди, шансы добежать до тракта и не околеть в первом же сугробе выросли в десятки раз, и я был готов поймать свою удачу за хвост.

Чуть больше глав на АТ: https://author.today/reader/637180/609355

— Уся, подожди, что-то мне говорит:
Решенье проблемы не в битве лежит,
Совсем как с фазаном — вы стали друзья,
Похоже, лепёшки нужны донельзя!
А их у тебя уже полный мешок —
Ты можешь собаке отсыпать чуток?

Сестра же не слушает вовсе Сянся,
Ведь пищей не любит делиться Уся!
Крадётся тихонько она по мосту,
Чтоб пса не тревожить на важном посту,
Но пёс — тот к Уся совершает прыжок,
Да вот промахнулся — кусает мешок!