Это перевод истории с Reddit

Темнота быстро растекалась по занесённому снегом пейзажу, и держали её на расстоянии только редкие уличные фонари, которые проплывали мимо и мигали с низкой частотой. Я сидел на переднем пассажирском, лениво уставившись в окно, едва удерживая в голове бодрствующие мысли — смесь монотонности и уютной скуки. В подстаканнике стоял давно остывший стаканчик кофе, который папа купил пару городков назад в глупой попытке не уснуть.

Мы уже ехали двенадцать часов и собирались гнать всю ночь до самого раннего утра, чтобы добраться за один заход и не тратиться на мотель. Папа был упрямый — раскошеливался только на то, что считал необходимым. Комфорт для него был роскошью. Если бы на улице всё ещё было тепло, он бы настаивал ночевать в машине, прекрасно зная, что проснётся с ноющей спиной. Спорить с ним об этом, разумеется, было бы пустой затеей.

Я повернулся на сиденье и на секунду задремал. Мне всегда нравилось засыпать в едущей машине и просыпаться уже в совершенно другом месте. В этом было какое-то странное спокойствие: позволить папе вести, будто ничего плохого не может случиться, пока он всё контролирует. Я слушал ровное урчание мотора и едва слышный голос из радио — там шёл выпуск мистического шоу «Unheard» про «Пропавших космонавтов Байконура 1993 года».

Лёгкий толчок на дороге встряхнул меня и окончательно разбудил: мы выехали из города и снова катили по бесконечным просёлкам — через поля и леса. Фонари, освещавшие путь, исчезли, и впереди остался только свет наших дальних.

Поля фермеров быстро сменились густыми лесами по обеим сторонам дороги. Снег лежал на каждой ветке, поблёскивая в ночной темноте. Чуть впереди показался небольшой самодельный карман для остановки. Папа свернул туда, поставил машину на «паркинг» и объявил, что ему срочно надо отлить. После семи часов без остановок с прошлого раза мне тоже приспичило.

Мы сделали несколько шагов в лес, оставляя свежие следы на до сих пор нетронутом снегу, и встали рядом, разделённые деревом, делая своё дело. Резкий порыв ветра пронёсся между стволами, встряхнул ветви над нами — и снег тут же обрушился мне на голову, набился под куртку и мгновенно начал таять на коже. Папа хохотнул. Я в ответ слепил снежок и бросил ему в голову. Завязалась короткая, но бешеная снежная драка, которая закончилась решительной победой в мою пользу — хотя я подозревал, что папа просто дал мне выиграть.

Когда мы вернулись к машине, небо затянуло плотной шапкой тёмных облаков. Перед глазами закружились белые крупинки — словно облака уже решили отпустить первые хлопья вниз.

— Буря идёт, — сказал папа таким тоном, будто у него было скрытое предвидение. — Надо трогаться, пока не разошлось.

Мы едва успели выехать обратно на дорогу, как редкие хлопья превратились в тяжёлый, прямой снегопад. Дороги чистили пару дней назад, но асфальт быстро становился скользкой кашей. Всё равно мы ехали дальше, понимая, что здесь, посреди нигде, нам нельзя дать себя занести.

Ветер усилился и начал швырять белую крупу в лобовое стекло, почти полностью съедая видимость. Мы сбросили скорость, отчаянно пытаясь не потерять полосу. Минуты тянулись, и дорога впереди быстро растворилась в белой стене — нам не осталось ничего, кроме как ползти черепашьим ходом. Даже так мы зацепили край дороги и едва успели вывернуть обратно на скользкий асфальт.

— Давай остановимся, — умолял я.

— Если остановимся здесь, потом не тронемся, — возразил папа.

Но спорить было уже не о чем: прежде чем мы успели хоть что-то решить, машина, скользя, остановилась сама — впереди снег намело в такие валы, что наш автомобиль просто не мог через них пройти.

— Твою мать! — выкрикнул папа от злости и тут же осёкся. — Извини, я не хотел.

Но было поздно. Папа был сдержанным человеком и не ругался, пока его не доводили до самого предела. Одно слово выдало, что он больше не контролирует ситуацию, и это напугало меня сильнее, чем всё, что могло случиться на дороге.

— Надо развернуться, — предложил я, и тревога явственно звучала в голосе.

— Бесполезно. В другую сторону дороги лучше не станут. Мы слишком глубоко влезли.

Он достал телефон из бардачка и включил его, безнадёжно пытаясь позвонить за помощью, но так далеко от ближайшего города нам не повезло. Ни одной полоски — никакой связи с цивилизацией.

— И что мы будем делать? — спросил я.

— Всё будет нормально, — сказал он настолько уверенно, насколько мог. — Бабушка с дедушкой знают, что мы едем. Когда поймут, что нас нет, догадаются, что мы застряли. Кого-нибудь пришлют, я уверен.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, не требуя объяснений, а цепляясь за уверенность.

— Поверь. Я твоих бабушку и дедушку знаю куда дольше, чем ты. Всё будет хорошо, если мы продержимся ночь. Но будет холодно, так что мне нужно, чтобы ты оделся потеплее, понял?

Его привычная уверенность немного меня успокоила. После всех историй о том, через что он проходил, он наверняка знал, как нас уберечь. Я сделал, как он сказал, и натянул несколько слоёв одежды из чемодана в багажнике. С припасами у нас было туго, но там хватало перекусов, чтобы протянуть ночь. Я порылся среди вещей, подарков для бабушки и дедушки и аккуратно отложил в сторону папину любимую охотничью винтовку.

— Не переживай. Если застрянем тут больше чем на день, я пойду и что-нибудь подстрелю нам на ужин, — пошутил он. — Но мы отсюда выберемся уже завтра. Просто сидим и ждём, пока кто-нибудь приедет за нами.

Мы заглушили двигатель. В салоне ещё держалось остаточное тепло, которое уходило минута за минутой. Даже то, что мы были внутри, ненадолго удерживало тепло. Я попытался уснуть, надеясь, что за время сна дорогу расчистит и я проснусь в новом месте, как и мечтал. Папа, упрямый как всегда, не спал — время от времени проверял телефон, вдруг появится связь. Когда становилось совсем холодно и я начинал дрожать, он заводил мотор на короткое время, чтобы прогреть салон, и внимательно следил за стрелкой бензина.

Несмотря на беду, я снова чувствовал себя рядом с ним в безопасности — настолько, что провалился в глубокий сон, полный странных снов про лесных великанов и снежных троллей, навеянных воем ветра и глухими ударами снега по кузову.

Я проснулся от того, что папа открыл водительскую дверь и вышел. Он повернулся ко мне, держа в руке лопату.

— Сиди, я просто очищу выхлопную трубу, — объяснил он.

Дверь была открыта всего секунд семь, но этого хватило, чтобы температура в салоне резко упала. Папа поднял фонарик и посветил, оценивая обстановку. Луч был отлично виден в непрерывном снегопаде, но пробивал его всего футов на пять.

Он медленно расчистил снег вокруг выхлопной трубы, чтобы мы не задохнулись угарным газом. Но дорогу это не очищало, и через пару часов ему пришлось бы делать то же самое снова. Потом он расчистил узкий проход от нарастающего слоя снега к пассажирской двери, чтобы мы могли быстро выбраться, если вдруг понадобится.

Закончив, он вернулся в машину и завёл двигатель, снова прогревая салон. Руки у него дрожали от холода, и он выглядел встревоженным, хотя никогда бы в этом не признался. Он снова велел мне попытаться поспать, а сам оставался бодрствовать, чтобы нас не похоронило под снегом.

Я снова уснул, но сон вышел беспокойным: я начал понимать, что даже папа может не справиться и не суметь нас защитить до утра.

И снова открылась дверь. Прошёл всего час, а папе уже опять пришлось выходить — чистить выхлоп, крышу и двери. На этот раз это заняло больше времени и из-за усталости, и из-за того, что погода становилась всё хуже.

Я настороженно вслушивался и всматривался, молча молясь, чтобы нас уже кто-нибудь нашёл. Дорога впереди, полностью скрытая снегом, оставалась тёмной. Ветер выл всё сильнее, и кроме скрежета папиной лопаты и глухих шлепков от отброшенного снега не было слышно ничего.

Но потом мы услышали другое. Я уже собирался открыть дверь, чтобы прислушаться лучше, но не успел: папа метнулся обратно в салон и велел мне молчать. Он был бледный как полотно. И не только от холода — в его глазах было что-то ещё: чистый, животный ужас.

— Это было…

— Тихо! — прошептал он резко, не объясняя, что услышал.

Я замер, уставившись в белую бурю за стеклом. Сердце колотилось, но я сосредоточился, пытаясь услышать звук снова.

Пожалуйста, помогите мне!» — отчаянно закричал кто-то сквозь шум бури, и голос был невероятно громким.

Но это было не то, что я слышал раньше. Я не мог точно сказать почему, но знал: раньше это не было голосом.

Папа тут же снова выскочил из машины. Страх в нём сменился решимостью — спасти того, кто мог застрять в этой буре вместе с нами.

— Эй! Там кто-нибудь есть? — крикнул он, размахивая фонариком туда-сюда, будто подавая сигнал потерянным душам на дороге.

— Прекратите, пожалуйста! — крикнул голос, будто приблизившись.

В этот раз он звучал иначе, словно принадлежал другому человеку. Буря искажала его так, что невозможно было понять, мужчина это или женщина.

— Где вы? — снова крикнул папа.

— Помогите! — повторил голос, не реагируя на нас, и звучал ещё страннее.

— Я вас не вижу! Идите на свет! — продолжал папа, всё так же водя фонариком.

— О, боже, нет! — снова выкрикнул голос, ещё ближе.

Что-то было не так, хотя я и не мог объяснить, что именно. Я чувствовал это внутри. То, что просило о помощи, разбудило во мне первобытный инстинкт, которого я не испытывал за все свои одиннадцать лет, и он говорил одно: беги.

— Папа, назад в машину! — взмолился я, но он отошёл слишком далеко. Он меня не слышал.

Я открыл пассажирскую дверь и вышел, снова окликнув папу. Вдалеке я едва различал его фонарик, размахивающий в белой мгле.

— Помогите! — взревел голос снаружи — резкий и неестественно громкий. Он даже не пытался звучать по-человечески.

— Я здесь! — ответил папа.

— Папа, вернись!

И тут, словно щёлкнул выключатель, мольбы о помощи превратились в непрерывный, оглушительный, раздирающий уши визг. Казалось, он шёл сверху — от чего-то слишком высокого, чтобы его можно было назвать человеком. Я снова закричал папе, но он не ответил.

— Папа, пожалуйста! — умолял я.

Луч его фонарика на миг застыл в воздухе, а потом вдруг закрутился, будто фонарик швырнули. Я решил, что папу забрало то существо, и приготовился броситься к нему, но стоило мне сделать шаг в темноту, как что-то резко дёрнуло меня назад — в машину.

— Закрой дверь! — приказал папа.

Я послушался, захлопнул дверь и запер её.

— Что случилось?

— Тсс!

Он жестами показал мне пригнуться. Потом выключил фары и всё внутри машины, погрузив нас в абсолютную темноту. Мы лежали так несколько минут, напряжённо прислушиваясь к любым признакам жизни снаружи.

Я только начал думать, что, может быть, всё чисто, как тишину разорвал ещё один хриплый, утробный визг, от которого по спине побежали мурашки. Я вжался глубже в сиденье, будто оно могло меня защитить от того, что придёт, но, как ни странно, то, что было снаружи, похоже, не знало, где мы.

— Что это? — прошептал я.

— Не знаю, — так же шепотом ответил папа. — Просто… старайся не шуметь.

Внутри было кромешно темно, кроме маленьких цифровых часов на панели — они показывали, что уже немного за три утра. Даже если бы мы дотянули до рассвета, пройдёт ещё много часов, прежде чем кто-то поймёт, что мы пропали, а уж тем более найдёт нас. А попытка уйти пешком означала бы смерть — либо от холода, либо от чудовища.

Выбора не было, и мы продолжали прятаться в машине, считая минуты, пока снег всё сильнее засыпал нас. Запустить мотор, чтобы согреться, мы не могли — иначе привлечём монстра. Температура медленно упала ниже нуля. Даже если чудовище нас не найдёт, холод мог убить. Папа обнял меня, пытаясь согреть, но я сомневался, что он вообще чувствует свои руки.

— Всё будет хорошо, Мэтти. Обещаю, — прошептал он. — Я вытащу нас отсюда.

Крики продолжались ещё пару часов. Сначала они приближались, но каждый раз уходили не туда, будто кругами обходили нас снова и снова. К тому моменту нашу машину накрыл такой слой снега, что монстр смог бы найти нас только если бы наступил прямо на крышу. К утру буря вроде бы начала стихать, но мороз стал таким, что если мы уснём, можем уже не проснуться. Как бы ни было страшно, тело сдавалось. Я висел на краю сознания, как ни пытался удержаться.

— Эй, Мэтти, не спи, — прошептал папа, тряся меня.

— Мне… так холодно, — выдавил я, запинаясь от усталости.

Вдалеке снова раздался крик — на этот раз чуть дальше. Это был наш единственный шанс. Если мы не сделаем что-то сейчас, холод убьёт нас раньше монстра.

— Придётся прогреть машину, но мне нужно снова расчистить выхлоп, понял?

Обе двери были зажаты снегом, и папа решил ползти назад, к багажнику, ориентируясь только на свет самой тусклой салонной лампочки, и открыть его изнутри. Он открывался вверх, и, возможно, удастся приподнять его достаточно, чтобы продавить снег сверху. Он прополз по чемоданам, держась за лопату. На мгновение он замер, и взгляд его задержался на охотничьей винтовке. Мы не знали, с чем имеем дело, и не могли быть уверены, что винтовка вообще поможет, но если дело дойдёт до прямой схватки, других вариантов у нас не было.

Он зарядил винтовку, лёжа распластанным в машине, и положил её рядом, чтобы легко достать. Затем он распахнул багажник и начал выкапывать столько снега, сколько мог, не поднимаясь в полный рост, чтобы его не заметили. Расчистив выхлоп, он схватил винтовку и жестом показал мне заводить двигатель. Свет уже стоял в положении «выключено», и хотя машина не вспыхнула бы ярко, мотор всё равно издавал звук.

Двигатель заурчал, но вместо того чтобы залезть обратно, папа остался снаружи, с винтовкой в руках. В темноте он никак не мог увидеть существо издалека, а значит, к тому моменту, когда оно окажется в поле зрения, стрелять будет уже поздно.

Прошли считанные секунды после того, как я завёл машину, и воздух разорвал ужасный, непрерывный визг. Он становился всё громче — монстр быстро приближался. Папа выстрелил в темноту, ведясь только на звук крика. Потом выстрелил ещё раз — и ещё, готовясь нажать в четвёртый, когда что-то ступило на крышу нашей машины, продавив её внутрь. Я пригнулся, чтобы мне не проломило череп, и потерял папу из виду — он оставался снаружи. Раздался его болезненный вскрик, а винтовка мягко бухнулась на снег. Когда я поднял голову, чтобы хоть что-то увидеть, я заметил, как нечто обвило папины ноги и потащило его вверх, в воздух, и его крики смешались с визгом высокого существа.

Я хотел закричать ему, но понимал, что нельзя выдавать себя — иначе меня заберут так же, как папу. Поэтому я молча пополз по искорёженной машине, пытаясь добраться до винтовки, упавшей в снег. Мне никогда не позволяли держать оружие, но папа много раз и подробно объяснял правила безопасности.

Я добрался до багажника и выполз наружу, в снег. Буря утихла, небо прояснилось, и почти полная луна бросала тусклый белый свет на занесённый снегом пейзаж. Над машиной стояло существо, держа папину ногу в одной, скрученной руке. Оно было не меньше десяти футов ростом, и его силуэт резко выделялся на фоне ночного неба. Из плеч торчали похожие на оленьи рога отростки, а голова казалась почти сросшейся с туловищем; лицо в темноте было не разобрать. Оно засунуло папину ногу в пасть и сомкнуло зубы — острые настолько, что рвали плоть насквозь. У меня не было времени. Я поднял винтовку, навёл в сторону существа и нажал на спуск.

Грохот прокатился по ночи, и на мгновение я оглох. Меня опрокинуло на землю отдачей. Пуля попала в существо и отвлекла его настолько, что папа рухнул в сугроб, но раненым оно не выглядело. Всё, чего я добился, — я переключил его внимание на себя, а бежать мне было некуда.

Существо наклонилось надо мной. В лунном свете я увидел его лицо. Глаза — большие, круглые, совершенно чёрные и пустые. Вместо рта — широкая рваная щель, набитая грубыми, острыми зубами, уходящими внутрь рядами, один за другим. На мгновение оно просто смотрело на меня, будто оценивая — почти с уважением к тому, как я сопротивлялся.

— Мэтти! — услышал я крик папы, но это не отвлекло существо от следующей жертвы. Оно протянуло ко мне руку, и я даже не смог закричать, когда моя жизнь вдруг подошла к концу.

— Оставь его! — заорал папа, перекатившись со снежной кучи. Он схватил винтовку, быстро передёрнул затвор и выстрелил снова — на этот раз попав прямо в глаз.

Удар вызвал у монстра приступ ярости от боли, но эта боль отвлекла его достаточно, чтобы папа успел втолкнуть меня под машину и сам забрался туда следом. Существо, потеряв нас из виду, издало ещё один утробный визг и ушло от машины искать нас вниз по дороге — ослепшее на один глаз и не подозревающее, что мы прячемся прямо под днищем.

Только убедившись, что оно ушло, мы забрались обратно в ещё работающую машину и осторожно закрыли багажник. Луна уже почти садилась, уступая место новому дню, но мы ещё не были в безопасности. Существо откусило большой кусок папиной ноги, и он быстро терял кровь. Он попытался перетянуть ногу своим ремнём как жгутом, и это замедлило кровотечение, но ему срочно нужна была помощь.

— Кто-нибудь приедет, — пообещал он.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Просто поверь мне. Держись. С тобой всё будет хорошо.

— А с тобой?

— Я никуда не денусь, обещаю.

Но часы шли, а никто не приезжал. Папа провалился в глубокий сон, из которого я не мог его разбудить. Я положил голову ему на грудь и плакал, понимая, что скоро он умрёт и я ничего не могу сделать. Потом двигатель жалко захлебнулся и заглох, оставив меня в абсолютной тишине. Первые лучи солнца осмелились выглянуть из-за горизонта и заиграли на покрытых снегом деревьях. Если бы не пережитый ужас, это утро могло бы быть прекрасным.

Наконец я вышел из машины, чтобы понять, ведёт ли дорога куда-нибудь, но под толстым слоем снега всё выглядело одинаково. Даже будь у меня карта, я бы не знал, куда идти.

Вдалеке я заметил какое-то движение среди деревьев и слабое жужжание, приближающееся к нашей машине. Из-за линии леса выехали пять снегоходов — они заметили меня издалека. Я подпрыгивал и махал им, зовя на помощь. На них были ярко-оранжевые костюмы, с крестами на спинах. Они тут же остановились вокруг нашей машины и занялись папой, пока один из них укутывал меня оранжевым теплоотражающим одеялом. Он пытался спросить, что произошло, но я был слишком глубоко в шоке, чтобы отвечать. Я мог только смотреть, как они укладывают умирающего отца на носилки, готовясь везти его в больницу. Собрав последние крохи мыслей, я попытался предупредить их о монстре, с которым мы дрались, но из меня вырвалась лишь бессвязная каша слов. Они ответили, успокаивая, что мы в безопасности.

Но после всего, что мы видели, я не был уверен, что могу им верить.

Следующее, что я помню, — как просыпаюсь на больничной койке. Я был цел, если не считать лёгкого переохлаждения. Бабушка сидела рядом и спала в кресле. Папы нигде не было. Я немного поплакал, но она пообещала, что всё будет хорошо. Она сказала, что папу увезли на операцию, что им придётся ампутировать ногу, но в остальном он будет в порядке.

Она спросила, что случилось, но я не знал, хочу ли рассказывать, пока папа не будет рядом и не подтвердит мои слова — я боялся, что она решит, будто я сошёл с ума. Она уважила моё желание и сказала, что мне не нужно ни о чём говорить, пока я не буду готов. Моя единственная задача — восстановиться.

Через пару дней ко мне в палату пришли двое мужчин. Одеты они были просто, по-граждански, но лица у них были жёсткие, строгие. Они представились, но я даже не запомнил имён. Они спрашивали, что я видел в снежной буре, и в отличие от бабушки, не приняли мой отказ говорить без папы. Я рассказал им про существо, и хотя им это не понравилось, они не пытались спорить с тем, что я пережил. Они только упомянули что-то про «пороговое событие», но ничего не объяснили. Они сказали, что папу нужно забрать к ним, в их учреждение, для дальнейшего лечения, чтобы исключить осложнения после нападения. Я попросил взять меня с ним, но мне отказали, сославшись на «риск заражения». Они уверяли, что сделают всё возможное, чтобы позаботиться о папе, но звучало это не слишком искренне.

Меня выписали через пять дней. От бабушки с дедушкой я узнал, что той ночью на той же дороге застряли ещё три машины — всего в нескольких милях друг от друга. Пассажиров этих машин так и не нашли. На следующее утро их объявили пропавшими без вести, но я уже знал, что их не найдут.

Ещё два месяца я не видел папу — два месяца я жил у бабушки с дедушкой. Когда его наконец отпустили домой, он был физически здоров, если не считать отсутствующей ноги, но внутри он изменился. Оставшиеся зимние недели он сидел и смотрел в окно на снег, успокаиваясь только тогда, когда пришла весна и растопила всё белое. Даже после этого он отказывался говорить о том, что мы пережили. Он признавал и подтверждал, что это было по-настоящему, но никогда не решался вдаваться в подробности.

Папа умер в прошлом году, через девятнадцать лет после той ночи, от болезни, не связанной с тем случаем. Он так и не оправился от травмы того декабря 2005 года, как не оправился и я. Но переживать эти воспоминания без единственного человека, который прошёл через это вместе со мной, — значит снова разбить тот небольшой прогресс, которого я успел добиться. Неопределённость и отсутствие ответов не дают мне забыть.

Я всегда буду помнить папу таким, каким он был, независимо от событий той ночи. Человеком, который сделал бы всё, чтобы защитить меня, живым, решительным и верным.

Чтобы не пропускать интересные истории подпишись на ТГ канал https://t.me/bayki_reddit

Можешь следить за историями в Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

Или во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Каждое слово этой истории — круг на воде. Каждый персонаж — отражение. А вы, читающий эти строки, уже стали частью круга. Частью памяти.

ПРИНЯТИЕ

Тихий плеск у берега. Шёпот камышей. Озеро дышало ровно, как спящий зверь.

– Какой пригожий! – восхищённо сказала русалка, и её голос был как переливчатый звук падающей капли.

Она сидела на берегу, поджав под себя босые ноги, и с интересом рассматривала покачивающийся в прибрежных камышах труп. Лунный свет скользил по его бледному лицу, выхватывая из темноты черты, которые уже начали стираться.

– Да чего ты ревёшь, дурная?! – усмехнулась она, глядя на молоденькую русалочку, которая тормошила утопленника за плечи, словно пытаясь разбудить.

По её лицу текли слёзы, которые она даже не пыталась стереть. Каждая слезинка, падая в воду, создавала крошечные круги, расходившиеся в темноте.

– Я не хотела его убива-а-а-ть. Я даже не заметила, как он ко мне подплы-ы-ы-ы-л.

– Вот малохольная!

Русалка с тихим плеском вошла в воду. Стройные ножки тут же превратились в рыбий хвост, покрытый блестящей, переливающейся чешуёй цвета лунной дорожки. Она подплыла к утонувшему юноше, ласково отвела мокрые пряди волос с его лица и нежно поцеловала в крепко сжатые, холодные губы.

– Да суть твоя теперь, понятно? Песнь свою завела, поди?

Она осторожно прикоснулась кончиком пальца к едва заметной родинке на виске паренька. Круг от её прикосновения разошёлся по воде.

Русалочка обречённо кивнула.

– Тю! Вот он и сомлел, горемычный!

Старшая русалка расхохоталась, но смех её был безрадостным, как всплеск в глубоком месте. Заметив потерянный взгляд подруги, осеклась.

– Да не реви ты!

– Жалко мне его, – всхлипнула русалочка и провела ладонью по лицу юноши, закрыв мертвые глаза. – Такой молоденький.

– Эка невидаль, «молоденький», – передразнила её русалка. – Знаешь ведь, что перед нашей красотой ни один мужчина устоять не в силах. Хоть молодой, хоть старый!

Она грациозно повела точёными плечами и мельком глянула в воду, любуясь своим отражением. Но отражение было неясным, дрожащим, будто вода не хотела показывать правду.

– А если ещё и песни наши слышат, то совсем разум теряют.

– Я не хочу, – прошептала русалочка и отвернулась, чтобы скрыть вновь набежавшие на глаза слёзы. – Не хочу убивать.

Русалка всплеснула руками, и круги от её движения побежали к берегу.

– Чего расшумелись, балаболки?!

Раздался вдруг ворчливый женский голос, идущий словно со дна, из самых глубин.

Зеркальная гладь озера подёрнулась рябью, и на поверхность вынырнула безобразная старуха с косматыми зелёными волосами, в которых запутались тина и — будто зелёные водоросли — обрывки воспоминаний.

– Прощенья просим, матушка, – девушки почтительно склонили головы.

– А ну? – старуха ткнула узловатым пальцем в бок утопленника. – Хорош! Такого красавца батюшка водяной и в прислужники взять не побрезгует. Чья работа?

– Вон её! – русалка кивнула в сторону младшей подруги.

– Молодец! – уродливое лицо русальей царицы растянулось в улыбке, показавшей ряд острых, неровных зубов. – А ну иди сюда!

Русалочка подплыла ближе и ухватилась руками за гладкий, поросший мхом камень. Камень был тёплым снизу, от дневного солнца, и влажно-холодным сверху.

Старуха протянула костлявую с выступающими венами руку и приподняла её лицо за подбородок:

– А ревёшь чего? Чуть озеро слезами в море не превратила.

– Так пожалела она его! – хихикнула старшая русалка. – Видано ли дело, матушка?

– Не у тебя спрашиваю! – недобро прищурившись, прошипела старуха. – Убирайся!

Красавица испуганно ойкнула и бесшумно исчезла в тёмной глубине, оставив после себя лишь медленно расходящиеся круги.

– Пожалела, значит, – русалья царица задумчиво пожевала нижнюю губу.

В глубине её зрачков появился туман, туман памяти, который всегда клубился над озером в предрассветные часы. Затем глаза вспыхнули ярким зелёным светом, и она с интересом посмотрела на юную русалочку.

– Ты новенькая, верно?

Она кивнула, и её мокрые волосы рассыпались по плечам серебристым водопадом.

– Как у нас очутилась?

– Я не помню, – растерянно прошептала та.

– Как так?

Прохладная ладонь легла на лоб девушки. Ладонь, знавшая тысячи лбов, тысячи судеб.

– Не бойся! – ласково сказала старуха. – Я не причиню тебе зла, дитя.

ПАМЯТЬ ГЛУБИН

Туман сгущался над водой, обволакивая всё как саван. Не обычный туман, а тот, что поднимается из глубины, когда вода вспоминает. Этот запах мокрой глины и страха.

– Не надо, дяденька! Пожалуйста, не надо!!!

Ноги разъезжаются в стороны, скользя по мокрой глине. Грубые мужские руки жадно гуляют по телу, распахивая платье. Мнут грудь, щиплют соски, спускаются в промежность. Каждое прикосновение оставляет на коже невидимый шрам, который проявится позже.

– Пожалуйста-а-а-а...

Рыдания сжимают горло, слёзы текут не останавливаясь. Они падают на глину, смешиваются с водой, становятся частью озера. Страх. Животный ужас сковывает тело.

Сильный толчок. Боль. Резкая, пронизывающая. Стон. Крик. Попытка вырваться.

– Отпустите-е-е-е, не надо-о-о-о!

Горячее, огромное нечто входит между разведённых ног, раздирая, разрывая изнутри. Боль становится всё, что существует. Боль и витой крест, покачивающийся на грязном, бывшем когда-то белом гайтане.

Широкая ладонь зажимает рот.

– Молчи сучка, малолетняя! Не убудет от тебя!

Тяжёлое, шумное дыхание насильника над ухом. Толчок, ещё толчок. Грузное тело давит к земле. Острые камни впиваются в спину, оставляя узоры, которые потом будут видны только под определённым углом лунного света.

Рывок. Попытка укусить грязную, потную руку. Сильный удар по щеке. Новая вспышка боли. Солёный вкус крови во рту — вкус собственного унижения.

Голова резко откидывается назад, ударяясь виском о камень. Тот самый камень, за который она будет держаться через сто лет. Тело пронзает судорога.

Темнота. Тишина. Спокойствие.

Вода приняла боль. Вода запомнила. И на поверхности, где только что были круги от борьбы, теперь расходились медленные, торжественные волны памяти.

– Матушка! Что с вами, матушка?

Русалочка вскричала, взглянув в потемневшие от ярости глаза своей повелительницы. Глаза, в которых плавали осколки той ночи. Внезапно налетевший, сильный порыв ветра заставил девушку задрожать всем телом.

– Ирод поганый. Ребёнка не пожалел, – медленно, будто про себя, произнесла старуха, и каждое слово было тяжёлым, как камень со дна.

Уродливое, покрытое глубокими морщинами лицо внезапно окаменело. Мрачная тень пробежала по застывшим чертам, и на мгновение стало ясно: эти морщины — не от старости. Это карта страданий, рельеф боли.

– Что вы увидели? – едва слышно спросила русалочка и с мольбой взглянула на неё.

– Ничего, дочка, ничего. Только круги на воде. Только отражения.

Старуха через силу улыбнулась, и улыбка эта была похожа на трещину на льду, — и, поддавшись внезапному порыву, обняла и прижала её к себе. Обняла так, как когда-то, сто лет назад, её могла бы обнять мать.

– Всё образуется. Ты иди, милая, с подружками веселись.

– Не хочу! – надула губки русалочка. – Неинтересно мне это. Я лучше утицам да селезням венки сплету да на шеи повешу.

– Сплети, дочка. То-то я смотрю, по озеру нашему пары утиные окольцованными плавают.

– Так красиво же, матушка!

Девушка доверчиво прильнула к боку старухи и оживлённо затараторила. Её голос был как журчание ручья — чистый, не знающий грязи.

– Утицам кувшинки в венок вплетаю, а селезни и так пригожи, им косица из осоки в самый раз подходит.

– Ну-ну, милая!

Старуха смутилась и слегка отстранила её от себя. Ей было больно от этой невинности. Больно, потому что она помнила, как невинность умирает.

– Негоже подружек сторониться. Ваше дело молодое, хороводы водить, да песни петь. Для нашей с батюшкой-водяным услады.

– Слушаюсь, повелительница!

С серьёзным видом кивнула девушка, и в этом кивке было что-то детское, трогательное.

– А с ним что будет?

Она боязливо покосилась в сторону утонувшего юноши, тело которого покачивалось в прибрежных камышах, будто все ещё пытаясь плыть.

– За него не тревожься.

Старуха махнула рукой, и мгновенно образовавшийся на поверхности озера водоворот затянул труп в глубину. Водоворот был идеально круглым — круг замыкался.

– Плыви к сёстрам, дочка!

ОТРАЖЕНИЯ

Ночь тихо опустилась на берег. В лёгком ветерке плыл аромат цветущих лотосов. От серебристых листьев ив, стелившихся по тёмной воде, бежала мелкая рябь, и каждое движение листа создавало узор, который через минуту исчезал, но оставался в памяти воды.

Лунная дорожка блестела на гладкой поверхности озера, и по ней плавно скользил хоровод русалок. Они двигались медленно, торжественно, как выполняют древний ритуал.

Девушки держались за руки. В глубине между медленно колышущимися лентами водорослей двигались гибкие хвосты. Длинные волосы русалок покачивались в такт движениям, а изящные тела казались полупрозрачными, будто сотканными из самого лунного света.

По воздуху лилась мелодичная, чарующая песня, хрустальным эхом отражаясь от водной глади. Песнь была прекрасна, но в её высших нотах слышалась тоска — тоска по чему-то, что нельзя вернуть.

Водяницы остановили свой танец далеко за полночь и выбрались на берег, сменив хвосты на стройные ножки. Расселись на разрушенных мостках и принялись непринуждённо болтать, время от времени заливаясь весёлым, звонким смехом. Но смех этот был слишком громким, будто они пытались заглушить им тишину глубины.

– Глядите. Глядите! – вдруг изумленно загалдели они.

– Матушка наша на берег вышла!

– Эко диво!

– Она, почитай, сотню лет на землю не ступала!

– Ох, и безобразна царица наша, подружки, – вполголоса проговорила красавица-русалка и боязливо оглянулась. – И что батюшка водяной в ней нашёл?

Поражённые такой смелостью девушки на мгновение стихли, а спустя несколько секунд зашептали все разом. Их шёпот был как шелест камыша — тихий, но наполненный смыслом.

– Твоя, правда, сестрица!

– Космы колтуном нечёсаным!

– Рубаха дырявая, да грязная!

– Грудь обвисшая, плоская!

– Кожа бородавками поросла, будто у жабы какой!

– Посмотрите!

Державшаяся в стороне от сестёр русалочка изумлённо вскрикнула. На её почти детском личике застыло выражение восхищения и восторга. Она увидела то, чего не видели другие — или не хотели видеть.

Там, на берегу, где только что виднелась фигура сгорбленной одетой в лохмотья старухи, стояла стройная, темноволосая девушка.

Точёные черты лица, чуть вздернутый носик, глубокие омуты глаз в обрамлении густых ресниц, чётко очерченные скулы, капризно изогнутые губы. Она была прекрасна так, что больно было смотреть.

Густые волосы цвета воронова крыла струились по плечам и спине, тяжёлой волной, спадая ниже бёдер. Простое белое платье едва прикрывало колени, открывая взору стройные ноги с изящными босыми ступнями. Но самое удивительное — её кожа была чистой, сияющей, будто освещённой изнутри.

Иногда вода показывает своё истинное лицо. Не то, что видят все, а то, что есть на самом деле. Глубина всегда прекрасна, даже если на поверхности плавает тина.

Водяницы изумленно ахнули, а затем склонились в почтительном поклоне. Их спины согнулись не только от уважения, но и от стыда — стыда за свои слова, за свою слепоту.

На лице красавицы промелькнула усмешка — та же, что и сто лет назад, когда она впервые увидела своё отражение в воде и поняла: это навсегда. Она царственным кивком поприветствовала своих подданных, но тут же нахмурилась и строго погрозила им указательным пальцем.

Изумлённые и испуганные возгласы девушек слились в один общий вздох. Они испуганно вскочили и поспешили скрыться в ближайших камышах, оставляя за собой лишь рябь на воде.

– А ты чего ждёшь? – строго сдвинула тонкие брови черноволосая.

– Как же это, матушка?

Русалочка на мгновение перестала дышать, пытаясь осмыслить то, что увидела. В её глазах отражалось не только удивление, но и какое-то смутное узнавание, будто она видела это лицо где-то раньше — может быть, во сне, а может, в отражении воды в ясный день.

Русалья царица нахмурилась, словно пытаясь рассердиться на непослушную подданную, но наивный и чистый взгляд детских глаз, с немым обожанием смотревших на неё, помешал ей сделать это.

Она ласково потрепала её по голове, и её прикосновение было тёплым, живым.

– А сплети-ка для меня венок, дитя. Такой красивый, как только сумеешь. И жди меня поутру на этом самом месте!

С этими словами темноволосая круто развернулась и быстро зашагала по тропинке, ведущей через небольшое поле к лесу. Её походка была лёгкой, грациозной, но в каждом шаге чувствовалась нечеловеческая сила — сила течения, сила глубины.

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Они вышли из харчевни на широкий двор. В ярком свете полной луны всё казалось искажённым, словно нереальным. Тени были слишком чёрными, звуки — слишком громкими.

– Кто ты? Я раньше тебя здесь не видел!

Мужчина тяжело дышал от возбуждения. Его руки жадно шарили по стройному телу незнакомки. Его пальцы были грубыми, мозолистыми — руками, привыкшими брать то, что не дано.

Красавица легко отстранилась, приложила палец к губам и, чарующе улыбнувшись, повлекла его за ворота. Её улыбка была холодной, как вода в глубине.

– Куда ты? Давай сейчас! Прямо здесь!

Он грубо схватил её за руку и потащил к сараю в дальнем углу двора. Его лицо было раскрасневшимся, глаза мутными от хмеля и желания.

Девушка резко вырвалась, с неожиданной силой схватила мужчину за плечи и притянула его лицо к своему. Их взгляды встретились.

В глубине её зелёных глаз медленно закружился водоворот, затягивая внутрь его волю и подавляя разум. Водоворот памяти, водоворот возмездия.

Он замер, не в силах пошевелиться. Руки безвольно повисли вдоль тела, губы побелели, а под кожей лица выступили тёмные линии вен, как реки на карте.

Темноволосая довольно усмехнулась и повлекла покорное тело за собой. По дороге к озеру они не встретили ни души — будто сама ночь расчистила им путь.

---

Мужчина очнулся резко, будто что-то вытолкнуло его из бессознательного забытья. Это место показалось ему смутно знакомым, как знаком бывает кошмар, который повторяется из ночи в ночь.

Он лежал на глинистом берегу озера среди больших, острых камней. Тех самых камней. Инстинктивно дёрнулся, пытаясь подняться, но его взгляд упёрся в сидящую рядом безобразную старуху с грязными, всклоченными волосами.

Она растянула губы в кривой ухмылке, обнажив ряд острых, неровных зубов. Но в её глазах не было злорадства — только холодная, безличная справедливость.

Мужчина оцепенел от ужаса и повалился обратно на землю. Его тело вспомнило то, что ум пытался забыть.

– Ты знаешь, зачем здесь?

– Н-н-нн…

Спазм сдавил горло. Он отрицательно помотал головой, не в силах произнести ни слова. Но в глубине души он знал. Знать начал с той самой ночи, когда впервые посмотрел в воду и увидел в отражении не своё лицо, а лицо испуганной девочки.

– Я помогу тебе вспомнить!

Старуха протянула к его лицу руки с растопыренными когтистыми пальцами и силой прижала ладони к вискам. Её прикосновение было ледяным.

Тело мужчины пронзило резкой болью — не физической, а той, что живёт в памяти. Болью жертвы.

Он вдруг увидел перед собой девичье лицо с широко раскрытыми от ужаса глазами и разорванным в громком крике ртом. Увидел себя со стороны — грубого, пьяного, отвратительного. Увидел каждую деталь: грязь под ногтями, пятно на рубахе, витой крест на гайтане.

Насильник забился в судорогах. Ручьи ледяного пота заструились по его коже. Из горла вырвался душераздирающий вопль — тот самый вопль, который он когда-то заглушал своей ладонью.

Тело выгнулось от невыносимой муки. Глаза вылезли из орбит, не в силах выдержать этой агонии. Он чувствовал всё: и боль разрыва, и унижение, и страх, и отчаяние. Чувствовал так, будто это происходило с ним.

Он почувствовал сильный удар, от которого голова резко откинулась назад и ударилась виском о камень. Тот самый камень. Из раны хлынула тёмная кровь, и кровь эта была такой же тёмной, как его душа.

Прежде чем сознание провалилось в грохочущую огненную бездну, он услышал треск раскалывающегося черепа — и тихий голос, шепчущий:

Вода помнит. Вода всегда помнит.

– Какой страшный.

Русалочка испуганно прижалась к своей повелительнице, которая вновь приняла образ прекрасной девушки. Но теперь в её красоте было что-то пугающее — пугающее своей совершенной, безжалостной справедливостью.

– Негоже мертвяков бояться! Они не принесут вреда, а вот живые могут доставить неприятности.

Русалья царица брезгливо посмотрела на мёртвое тело. Её взгляд был холодным, как глубина в зимнее время.

Немного осмелев, русалочка подошла ближе и присела на корточки, чтобы рассмотреть труп. Её движения были осторожными, будто она боялась разбудить спящего.

Рот и глаза мертвеца были широко раскрыты. На синюшном лице с остекленевшими глазами застыло выражение дикого ужаса, словно перед смертью он увидел нечто страшнее, чем сама смерть. Он увидел себя.

В теле не осталось ни кровинки, побелели даже губы. Лишь слева на лбу из глубокой раны ещё сочилась кровь. Скрюченными руками он словно хватал что-то или, напротив, пытался отстранить. Отстранить память. Отстранить правду.

Витой крест на грязном, бывшем когда-то белым гайтане, виднелся в вороте распахнутой рубахи. Крест был перекошен, будто и он не выдержал тяжести вины.

Русалочка вздрогнула, резко поднялась с земли и, отбежав от тела, спряталась за спину темноволосой. Её дыхание участилось.

– Что такое, милая?

Красавица нежно обняла девушку за плечи и прижала её к себе. Её объятия были тёплыми, защищающими.

– Я знаю этого человека, – прошептала та и зажмурилась, словно пытаясь вспомнить что-то. – Откуда я знаю его, матушка?

Красивое лицо на миг исказилось уродливой гримасой ненависти. Ненависти, которая жила в глубине, как придонная рыба. Затем выражение смягчилось.

Она положила тёплую ладонь на лоб девушки и закрыла глаза. Её пальцы слегка дрожали.

– Ты не можешь его знать…

Мягко, словно заклинание, проговорила она. И в её словах была не ложь, а милосердие. Милосердие воды, которая иногда скрывает слишком страшные истины на самом дне.

Лицо русалочки осветилось счастливой улыбкой, и она с благодарностью посмотрела на свою госпожу. Память отступила, оставив лишь лёгкую тревогу, как рябь после брошенного камня.

ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

На тёмном зеркале воды не было ни морщинки, но верхушки камышей на берегу все же трепетали от невидимого ветерка, и лунная дорожка змеилась от неуловимого волнения на воде.

От блестящей глади шёл парок, вплетаясь в волнистые слои тумана. Полная луна, отражаясь в воде, роняла причудливые блики на поверхность озера. Казалось, будто на дне горит ещё одна луна — луна подводного мира.

– Давай наперегонки на другой берег!

Хитро прищурился юноша с едва заметной родинкой на виске. Родинка была похожа на крошечную тёмную каплю.

Русалочка смущённо потупилась. Её ресницы отбрасывали тени на щёки.

– Спорим на поцелуй, что я обгоню тебя?

Продолжал подначивать подружку паренёк. В его глазах играли озорные искорки.

– Как это, на поцелуй?

Брови девушки взлетели вверх, а в глазах отразилось искреннее удивление. Невинность. Та самая невинность, которую так хочется сохранить.

– Если обгоню я, то я тебя целую. Если нет, ты меня!

Юноша невинно улыбнулся и подмигнул. Его улыбка была открытой, доброй — такой, какой бывают только у тех, кто не знает, что такое глубина.

– Ну, ладно, – сдалась русалочка, – только учти, я плаваю очень быстро!

Она серебристой рыбкой скользнула в воду и стремительно поплыла прочь от берега. Её движение было настолько грациозным, что казалось не плаванием, а полётом под водой.

– Эй! Так нечестно!

Парнишка вскочил и бросился следом за ней. Его движения были неуклюжими, человеческими. Но он старался изо всех сил.

---

Вода приняла его, как принимала многих до него. Приняла мягко, без борьбы, как принимает мать уставшего ребёнка. Лунная дорожка сомкнулась над местом, где только что плескались двое. На мгновение поверхность озера замерла, стала абсолютно гладкой — идеальное зеркало, отражающее бледный лик луны.

А в глубине, среди старых коряг и каменных глыб, русалья царица улыбнулась. Её улыбка была печальной, потому что справедливость — всегда печальна. Она знала, что этот круг не последний. Что будут ещё юноши, ещё русалочки, ещё падения и взлёты.

Ещё один. И ещё. И ещё.

Цепочка продолжается. Петля замыкается. Круг завершается только чтобы начаться снова.

Вода помнит всех. Помнит каждую слезу, каждую боль, каждую несправедливость. Она не прощает и не забывает. Она лишь ждёт своего часа. Ждёт, пока память не поднимется со дна, как пузырь воздуха, и не лопнет на поверхности, создав новые круги.

И её час наступает снова и снова, в бесконечном танце лунных дорожек на тёмной глади озера.

Подводные течения — это мысли озера. Невидимые с поверхности, но определяющие всё, что происходит в глубине. Они несут память из прошлого в будущее, смешивают времена, стирают границы.

Круги на воде расходятся не только в пространстве, но и во времени. Каждое действие создаёт волну, которая достигает берегов будущего. Каждая слеза, упавшая в воду, становится частью вечного круговорота.

А в самом центре, там, где камень упал когда-то давно, круги всё ещё расходятся. Всё ещё помнят.

Конец?

Нет. Вода не знает концов. Только круги. Вы прочли — и стали частью круга. Частью памяти. А вода... вода продолжает помнить. Всегда.

Оригинал: Тина