Моросил дождик. Мы выбрались из муз. театра, отстояв неслабую очередь в гардеробе. Я заприметил в толпе свою бывшую, а рядом - ее мамашу. Мамаша доила Аниного отца, пока они не подняли на ноги троих детей. Когда все три ребенка закончили универ, отец принял решение свернуть бизнес до минималки, чтобы хватало на спокойную комфортную жизнь, а свободное время можно было проводить в удовольствие. Не тут-то было! Анина мамаша заявила, что с лентяем жить не намерена. Мужик, пахавший на благо семьи двадцать пять лет, утратил дар речи. Мамаша в истерике прокричала, что он обязан работать дальше, чтобы дать детям как можно больше. В этом, по ее мнению, состоит предназначение настоящего мужика. А отец Ани и так купил всем детям по однокомнатной. Теперь, сказал он, дети готовы к жизни. Пришло их время работать. Мамаша, кстати, не работала с тех самых пор, как вышла замуж. Либо развод, либо ты продолжаешь развивать бизнес, поставила она ультиматум. Мужик, надо отдать ему должное, оказался и с головой, и с яйцами. На словах согласился с женой, а сам, понимая, что прожил жизнь с безумной женщиной, обратился к опытному юристу. Проведя необходимые приготовления, подал на развод. Весь бизнес забрал себе, свою трехкомнатную квартиру, в которой жили, разменял на две большие однушки. В одну поселил жену, теперь уже бывшую, в другой поселился сам. Мамаше, получается, только квартира и досталась, что уже щедро. Содержать ее Анин отец больше не собирался. Сын его поддержал, дочери нет: им не нравилось, что приходится от каждой зарплаты отрывать по 15 тысяч, чтобы помогать матери. Пробовали на отца давить, пока тот не обмолвился, что их квартиры, вообще-то, записаны на него. Так мужик, содержавший семью всю жизнь, в пятьдесят пять остался без семейного очага. Не особо, правда, о том жалея. Привел себя в форму, полюбил онлайн-игры, ездит с друзьями и сыном на рыбалку, время от времени снимает себе молодых и красивых женщин. Постепенно передал сыну бизнес. Тот развернулся, отцу ежемесячно начисляет часть прибыли. Мамаша пыталась заставить сына вкладываться в сестер, но сын есть сын, ему разводом не пригрозишь. За три года сын автоматизировал большую часть процессов, нанял толковых сотрудников и сам стал работать, особо не напрягаясь. Да, прибыли было меньше, зато он жил в удовольствие. Матери помогал больше, чем сестры, но все равно был осуждаем ими. Когда Аня рассказывала мне историю своей семьи, я, конечно, с ней соглашался: девушка она привлекательная, и мне не хотелось терять возможность ее потрахивать. В мыслях же я уважал мужчин из ее семьи. Они сумели остановиться, сумели вздохнуть свободно. Не дали миру себя наебать.

- Я зонт не взяла, - сказала Тамара, подставляя ладонь под дождь.

- Прикройся сумочкой.

- Куда пойдем?

- "Тыква" неподалеку.

Мы добежали до "Тыквы". Я занял столик, Тамара убежала в уборную поправлять волосы, поправлять макияж, поправлять гардероб. Возилась долго. За соседний стол сели две малолетки. Лет по восемнадцать-девятнадцать. Обе худые, но на лицо симпатичные. Красота, однако, сугубо физическая, какой-то одухотворенности или проблеска интеллекта в них не усматривалось. Та, что повыше - блондинка, вторая с темными волосами и смуглой кожей. Обе говорят очень быстро.

- В общем, сейчас будет сторис, - сказала брюнетка.

- Ага, а что там за мальчик?

- Короче, зарегалась я с подругами по приколу в приложении для знакомств. И написал мне пацан из Донецка. Спрашивает: "Ты тоже из Донецка?" Я говорю: "Ну да". Начали мы общаться, оказалось, что у нас есть общие знакомые.

- Он сейчас в Ростове?

- Да, доучился в Донецке и приехал сюда. Устроился официантом. Но там ему помогли, устроили в хороший ресторан на набережной, он там получает около сотни.

- Ого, молодец какой, только приехал, уже хорошо устроился.

- Ну да. В общем, мы общаемся с ним недели три. На прошлой неделе гулять ходили. Погода была такая себе, я не знала, что делать, и говорю ему: "Идем ко мне домой кино смотреть". Я ему приготовила пасту...

- Такая типа хозяюшка, ха-ха!

- Ага! Едим пасту, смотрим кино. Потом я слышу, у него сердце бьется быстро-быстро.

- Так громко?

- Ага. Он так нежно взял меня за руку. Мы легли. Часа полтора лежали, разговаривали. Потом перебрались в другую кровать. Целовались, все такое...

- Ха-ха!

Такая себе история, подумал я. Интриги ноль. И непонятно, трахнул он ее или нет?

- Мне с ним спокойно. Не скажу, что бабочки в животе, но комфортно и спокойно. Я раньше с разными пацанами лежала, они сразу меня начинали лапать, а он такой нежный, очень милый. И почти два метра ростом.

- Да ладно?

- Ага. Очень высокий. Но смущает разница в возрасте. Он на пять лет старше.

- Да это ерунда.

- Я две тысячи пятого, а он двухтысячного.

- По сравнению с Викой и Сашей это вообще нормально.

- У них разница для меня вообще неприемлемая.

- Главное, чтобы тебя он нравился, чтобы тебе было хорошо.

- Да, с ним очень комфортно. Но я пока с осторожностью отношусь. После Вани еще не вполне вернулось к парням доверие.

- А мне сложно с кем-то встречаться, - призналась блондинка. - Последний раз мне кто-то в школе нравился. А сейчас во всех мальчиках вижу больше негатива, чем привлекательности...

Вернулась Тамара. Я отключился от трепа за соседним столом. Если бы написал роман, ни за что не поместил бы в него такой диалог. Для кого? Зачем?

- Я заказала нам два какао, - сообщила Тамара.

- Это ты правильно, - ответил я.

На самом деле фраза принадлежит английскому литератору Сэмюэлю Джонсону, которую он произнёс в литературном клубе в 1775 году. Хотя некоторые псевдоинтеллектуальные паблики ВК, бесконечно цитирующие и не проверяющие авторство высказывания, со мной не согласны. Толстой же использовал её в своём коллаже (с указанием автора) и понимал по-своему.

И вот это уже интересно

Писатель считал патриотизм не только безнравственным, но и устаревшим чувством, и взгляды его были гораздо радикальнее, чем у Джонсона, который полагал, что под «лицом истинных патриотов» чаще всего скрываются лицемеры и лжецы.

Толстой же полагал, что для христианина любовь к родине становится препятствием для любви к ближнему. Кроме того, по его мнению, патриотизм, который раньше объединял людей одной страны, сегодня, напротив, их разъединяет.

Свои основные идеи Лев Толстой изложил в своей работе «Патриотизм и правительство». И нельзя сказать, что он там всех жаловал. Отнюдь. Если коротко, то, по мнению Толстого, сегодняшний патриотизм и любовь людей к своей родине используется государством в своих целях. Например, в целях пропаганды и склонения народных масс к своей (нужной правительству) точке зрения.

Давайте посмотрим самые интересные тезисы из его работы.

С чего Толстой начинает

Главное у Толстого — определение. Он отделяет живую привязанность к месту, языку, своим людям от политики. Первая естественна, как любовь к дому. Вторая — «патриотизм» в государственном смысле — идея, которая заставляет считать «своих» выше «чужих», а затем оправдывает ради этого насилие.

Его ключевая формула звучит резко:

«Патриотизм в простейшем, яснейшем и несомненнейшем своем значении — не только не добродетель, а порок…» (Л. Н. Толстой, «Патриотизм и правительство»).

И вслед за этим пояснение: патриотизм «есть предпочтение своего народа… всяким другим народам». То есть моральная ловушка встроена в само определение: как только «свои» становятся важнее «чужих», дверь к вражде приоткрыта.

Почему это несовместимо с христианством (или так называемой духовностью)?

Толстой мыслит как христианский моралист. Для него заповедь «возлюби ближнего» не знает оговорок по паспорту. Потому всякая «исключительная» любовь — только к своим — ранит общечеловеческое братство. Он прямо пишет, что патриотизм противоречит христианскому идеалу, потому что требует предпочитать одних людей другим. В итоге любовь к родине, если она превращается в принцип исключительности, мешает главному — любви к человеку вообще.

Как этим пользуется государство

Вот где мысль Толстого становится особенно современной. Патриотизм, считает он, — технологическая кнопка для власти.

«Для поддержания своего существования правительства возбуждают в народе чувство патриотизма» (там же). Зачем? Чтобы легче было требовать налогов, послушания, а когда нужно — крови. Как только патриотизм запущен, всё остальное объясняется как «необходимость»: мобилизация, цензура, война.

Толстой не щадит формулировок. Патриотизм, по его словам, «не только… порок», но и «весьма вредный, неприличный и уже не нужный». «Не нужный» — важное слово. Он верит, что человечество взрослеет: чем больше мы узнаём друг друга через границы, тем меньше оснований держаться за идею исключительности. То, что когда‑то сплачивало племя, теперь разъединяет народы.

«Но как же без любви к родине? Разве это плохо?» — спросите вы.

Толстой не против живого, человеческого чувства: любить место, где ты родился, язык, его музыку — естественно. Плохо другое: когда это чувство используют, чтобы поставить своих выше других и, в конечном счёте, объявить кого‑то менее достойным сострадания. Там, где начинается сравнение достоинства людей по границам, заканчивается мораль.

Тонкая грань, которую Толстой защищает, проходит так: не отвергать родное, а не делать из него идола. Он предлагает заменить логику исключительности логикой совести: «что ты не желал бы, чтобы сделали с тобой, того не делай и другим» — и не добавляй в конце приписку «кроме иностранцев».

«Во имя Отечества» — звучит гордо, но что стоит за этим конкретно? Кому выгодно, чтобы вы поверили, что у «них» нет права на жалость, а у «нас» — всегда есть?

Толстой предлагает простой тест: если лозунг заставляет вас меньше жалеть человека за чертой границы, перед вами не добродетель, а как раз «последнее прибежище» — неважно, чьё авторство.

Да, Толстой назвал патриотизм пороком — вредным и ненужным. Его мысль проста и неудобна: люби своё, но не делай из этого повода перестать любить человека через границу. Всё, что требует такого отказа, — не добродетель, а соблазн. И именно поэтому позиция Толстого звучит сегодня так же остро, как и сто лет назад.

Спасибо за внимание!

Мой телеграмм канал - Дмитрий Джулиус