Снято на Canon R6+ canon EF-S 10-22
Ездили тут с друзьями глянуть на Персеиды и на сближение Юпитера с Венерой. Честно говоря, не ожидала что Юпитер с Венерой будут так хорошо и ярко видны. Сидели у костра на природе, общались и глазели на небо. Сделала фото на память.
Всякое девятое мая деда Ваня ходил на картошку.
Шёл сажать, если весна оказывалась поздней и холодной. Шёл тяпать, если весна расхаживалась пораньше и норовила зарастить огород травой. Не так уж важно зачем, важно, что он всякий год непременно шёл на картошку: и в пятидесятых, и в шестидесятых, и в семидесятых, и в восьмидесятых, и в девяностых, и в нулевых. В десятых уже не ходил, заслабел шибко после смерти прабабушки.
Деда Ваня никогда особо подробно не говорил про войну. Я водила своим четырёхлетним пальцем по портретам полководцев на календарике в его комнате:
— Деда, а ты тоже воевал, да?
— Воевал, было дело.
— Ты хотел генералом стать, как Раевский?
— Я хотел картошку спокойно сажать, моська. И морковку тоже. На, жуй морковину, я оскоблил.
Я жевала морковину и морщила свою четырёхлетнюю моську: то ли с того, что морковка жестковатая попалась, то ли с того, что размышления слишком сложные в голове прыгали…
Я выросла, деда. Я поняла, что ты имел ввиду – жизнь разъяснила. У нас и сейчас, деда, чтобы кто-то спокойно сажал картошку – кому-то воевать приходится, такие дела. Верю, что не навсегда так, но покаместь вот так. Жаль, что ты больше не можешь оскоблить мне морковину и сказать, что правильно рассуждаю. Ну, ничего, я кое-чего и сама теперича могу. И овощи почищу, и кофейку налью, и на стол соберу – я умею уже. Ты просто с фотографии погляди, послушай, ладно? Будут же все люди на земле спокойно сажать свою картошку, будут ведь, правда?…
Всем привет. Я некоторое время жил в Иркутске. И, даже не спорьте со мной, это один из самых крутых городов Сибири. В царской России он какое-то время был и вовсе крупнейшим и важнейшим сибирским городом. Как и сейчас, тогда это был довольно богатый город. Толстые купчины зарабатывали состояния и часть из него на что-то жертвовали… В частности, на храмы.
Да, Иркутск на храмы довольно богат, что раньше был, что до сих пор остается. Однако изрядной части этого богатства мы лишились из-за большевиков. Если вы не считаете храмы для себя чем-то важным в жизни, а религия – это вообще опиум для народа, то… может и так. В любом случае мне жаль храмы хотя бы потому что это… красиво, например.
Итак, вот вам храмы, которых больше нет:
Вознесенский мужской монастырь
Чудотворская церковь
Владимирская церковь
Казанский собор
Тихвинская церковь
Благовещенская церковь
Успенская церковь
Лютеранская церковь
Самым ценным предметом личного гардероба мой отец считал костюм-тройку восточногерманского происхождения, который он однажды удачно приобрёл во время службы в ГДР. Костюм этот он очень сильно любил и чрезвычайно гордился тем, что вещь импортная, превосходного качества и цвета слоновой кости в бордовую полоску.
Такой костюм надлежало всячески беречь и обращаться с ним предельно осторожно. Кроме того, нельзя было ходить в нём, например, в сберкассу за отложенной получкой или в комиссионку за электроутюгом. Это примитивно. Такому образу был необходим повод с большой буквы, событие!
Так вот. За всю свою жизнь отец воспользовался им по прямому назначению четыре раза.
Впервые это случилось, когда он его примерял, чтобы купить. В следующий раз он его надел, когда привёз домой и всем показал. Затем через несколько дней он в нём отправился устраиваться на завод им. Чкалова. Спустя практически десять лет он явился в нём в роддом, когда родилась моя младшая сестра. Вот и всё. Больше поводов облачиться в восточногерманский костюм-тройка цвета слоновой кости в бордовую полоску у него возникало. А зря, ведь импортный костюм сидел на нём идеально.
Шли годы. Менялись квартиры, генеральные секретари, мебель, ковры, росли мы, дети, но костюм по-прежнему был неизменно подвешен на плечики. Когда не стало ГДР, этому костюму уже исполнилось 15 лет. Всё это время он находился в платяном шкафу на самом почётном месте. Его не ела моль, и он не выцветал, ткань была крепка, а пошив неразрывен.
Вскоре после развала Союза мы переехали жить в сельскую глушь. Вещи, мебель и я были погружены в кузов грузовика и перевезены в новый дом. Многое пришлось оставить или выбросить. Но теперь вместо двухкомнатной квартиры на всех родственников у нашей семьи в распоряжении находилась целая собственная изба на улице Заречной. В кладовой на большие крючки родители повесили дублёнки, шубы, плащи, пуховики и прочие предметы верхней одежды. Сюда же на плечики переехал костюм-тройка восточногерманского происхождения. Его не забыли, не потеряли и случайно не порвали. Это была уже практически реликвия.
Отец же на протяжении последующих лет не примерял и даже не вспоминал о существовании своего некогда модного костюма. Лишь изредка случайно оказавшись в кладовой, он восклицал:
– Ну, надо же, мой костюм! Годы идут, а он как новый! Умели же делать!
Смахивал пыль с широких закруглённых лацканов и снова забывал о нем на какое-то время.
А вот я, когда немного подрос, то в отсутствии взрослых украдкой примерял этот знаменитый в нашей семье костюм на себя и с крайним любопытством смотрелся в большое зеркало. Экий франт! Каково!
– Гутен Таг. Их бин Илья. Унд ви хайс ду?
Вертелся я перед зеркалом. Костюм был мне явно велик. Не терпелось скорее подрасти и пойти в нём в школу, чтобы все немедленно восхитились. Сперва, конечно же, пришлось бы многим объяснять, что такое ГДР, и, возможно, даже принести отцовский армейский альбом «Моя служба в ГСВГ» и всем показать город Франкфурт-на-Одере. Но это детали. Главное – произвести правильное впечатление.
На протяжении многих лет отец неизменно ходил только в брюках, не признавая джинсы или, упаси боже, спортивные трико. Брюки от импортного своего костюма он не носил, поскольку форма штанов в стиле «клёш» давно вышла из моды. Это было не практично.
С годами и я про этот костюм напрочь забыл. Лишь изредка случайно оказавшись в кладовой, восклицал:
– Ну, надо же, отцовский костюм! Годы идут, а он как новый! Умели же делать!
Годы, действительно, неотвратимо сменяли друг друга. В какой-то суматохе и суете новое тысячелетие разменяло второй, а затем третий десяток. Повзрослели мы. Постарели родители. И как-то всё незаметно. Разъехались соседи. И мы вскоре разъехались. Остался только один наш дом на улице Заречной. Как сирота.
Внутри опустевшего дома убраны ковры и заколочены ставни. Никто здесь больше не живёт. А в кладовой по-прежнему на больших крючках висят шубы и плащи. Их как развесили там после переезда, так они и висят. И костюм-тройка восточногерманского происхождения всё также на своём почётном месте подвешен на плечики.
За прошедшие годы его не забыли, не потеряли и случайно не порвали. Его не съела моль, и он не выцвел, ткань по-прежнему крепка, а пошив неразрывен. А ведь этот импортный костюм сидел на отце идеально и он очень им гордился. Жаль, что поводов его надеть у него больше было. Так и провисел в кладовой. А отца похоронили в другом костюме, новом, но совершенно обыкновенном чёрном, который был куплен в ритуальном салоне.
© Иль Канесс
Увы, автор, те "самые вкусные и самые лучшие" вещи остались там, в прошлом, и если попытаться вернуться туда, то, скорее всего, ты испытаешь глубокое разочарование. Возвращаясь в те места, где ты был когда-то счастлив, в надежде поймать тот самый вайб, ты поневоле сравниваешь ощущения - и они всегда выражаются в виде "раньше было лучше". Я пробовал, не взлетело.
Я хорошо помню один из самых счастливых дней в жизни: мы, три друга, молодые и беззаботные, стоим в 7 утра на фиолентовском шоссе на остановке "дубок". Такое раннее солнечное утро, когда понимаешь, что день будет очень жарким. Мы пьём из горла севастопольское мускатное шампанское и над чем-то безудержно хохочем. Странно, но именно такие, казалось бы, незначительные мелочи больше всего врезаются в память. И вдруг, именно в этот момент я понял, что очень скоро, всего этого не станет, что это последний год моей юности, и всё изменится. Я стану взрослым… Странно, но до этого я считал, что мне всегда будет 20, максимум 25. Всегда, до самой смерти, которая никогда не наступит, потому что я бессмертен.
И самое невыносимое, что так легко и беззаботно уже не получится. Даже если бы я, ещё 10 лет назад не уговорил моего друга не ехать на ночь глядя домой, а остаться до утра, и он бы не разбился, а второй друг не умирал бы прямо в данный момент от рака, и мы могли бы собраться вместе, повторить этот же трип, и спустя 20 лет снова оказались там же, с такой же бутылкой шампанского, то мы бы вряд ли хохотали. Постояли бы, немного помолчали. Потом такие: "пу-пу-пу.... Такие дела... Поехали, что ли?"
Пелевин однажды очень хорошо описал это:
"Остановиться на каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах. Сердюк долго колебался, пока не увидел в одном из киосков бутылку портвейна под названием «Ливадия».При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой – тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом."
"И что делать?" - спросите вы. Оставить в прошлом то, что навсегда запомнилось, не пытаться дважды войти в одну реку, а искать новые ощущения. И однажды, возможно, выяснится, что гуакамоле, купленное в самой обычной меркадоне в Costa Adeje ничуть не хуже того самого гуакамоле из гватемальской деревушки. На свете ещё полно дурацких незаменимых вещей, которых мы ещё не пробовали.
Такой вот экзистенциальный текст получился.
Есть вещи, которые невозможно заменить. За ними нужно ехать в определённые места и порой даже к определённым людям. Ну, вот можете пальцы загибать, послушайте.
За солёным творогом с абрикосовым вареньем нужно ехать в Чечню к Айше, она сама их в своём сельском доме варит и подаёт к чаю в треснутых толстостенных чашечках. За папоротником с пряной морковью нужно ехать на Кузбасс и желательно в какую-нибудь деревню, именно там он самый хрусткий и отдаёт речным туманом. За расползающимися под пальцами сливочными авокадо нужно ехать в гватемальскую деревню Чуинахтахуюб, с другими гуакамоле не тот, совсем не тот, лучше навовсе не есть. За стерилизованным молоком нужно ехать в Сибирь к бабушке, только там в местной «Монеточке» продают его. А ещё только у бабушки есть зелёная и оранжевая соль для ванны, от которой тянет грецкими орехами, лопнувшими на морском побережье. И балкон, с которого видно серые колонны хлебокомбината, на стене которого металлическая ёлочка загорается каждый новый год с самого моего рождения и, кажется, до него она тоже была там.
Сейчас кто-нибудь разумный непременно скажет, что, мол, все эти вещи вообще не жизненно важные. Кто-нибудь умный скажет, что можно заказать себе на дом доставку всего вот этого, не мотаться за тридевять земель и радоваться. Кто-нибудь особо умный сообщит, что есть вещи гораздо вкуснее и качественней перечисленных, а эти – так, не стоят внимания и слов не стоят.
И все эти люди будут правы, да, вы правы. Вот только я гляжу со своей стороны, я ж на ней. И с неё это всё стоит: и текста, и поездок, и ожидания. Все эти штуки – такие прочные верёвочки, которые связывают меня с местами, в которые я очень хочу возвращаться. Пусть хотя бы и затем, чтобы снова, глядя с бабушкиного балкона на выключенную ёлку хлебокомбината, выпить ту самую, единственную правильную стерилизовку в мире.
Просто вспомнилось.
90-е. Родители в разводе.
Детей нас пятеро: кто школьники в деревне с мамой, кто студенты в городе с папой.
Мама в деревне. Скотина, огород, школа.
Папа в городе. Подработки, какие-то деньги, университет.
И я шкет. Приехал на новогодние каникулы к отцу в город. За окном -45. Сибирь.
Отец на рынке покупает мне "крутые кожаные" ботинки, потому что в валенках в городе не ходят. И на следующий день от мороза отклеивается подошва, и он всю ночь перешивает мне обувь.
Я сижу на подоконнике и играюсь с наледью на окне. (Лезвием от бритвы вырезаю льдинки, поднимаю их по стеклу и наблюдаю как они стекают вниз, по пути разрушая мою вселенную со своими героями и народами). Двойная рама, вся по периметру в оконной замазке (как пластилин). А щели проклеены клестером тканью. И узоры. (когда в последний раз вы видели узоры на окнах?). Время уже ближе к 3 ночи. Отец строго: Иди спать!
9.00. Просыпаюсь. Жарко. Хотя форточки открыты. На батареях мои обновленные ботинки и шерстяные носки. Окно всё во льду и узорах. Красота.
Забегает папа и сходу: Бегом одевайся!
Пару минут и мы уже по каким-то непонятным проулкам, какие-то незнакомые дяди, какие-то разговоры, а у меня мысли: ботинки кайф, подошвы мягкие.
Ближе к обеду папа говорит: подработка хорошая есть, надо народ собрать и договориться. Поэтому ходим. Есть хочешь? Мороженое будешь?
Буду!
И вот почему я решил написать все это, потому что это один из самых ярких воспоминаний моего детства. На улице -40-45. Я и папа стоим возле какого-то забора и кушаем мороженое. Именно кушаем. Потому что ...оно, мороженое ...скоро совсем замерзнет ...быстрее ешь!
Фото Игоря Саськова, из архива ШАНСА
2023 год для еженедельника «ШАНС» юбилейный. В середине марта изданию исполнилось 30 лет. По этому поводу мы решили, что называется, «вспомнить все». Еженедельно будем представлять вашему вниманию статьи, которые наши журналисты писали в 90-х, «нулевых» и «десятых».
Сегодня - история 13-летней давности о том, как Хакасия прощалась с фронтовиком накануне Дня Победы.
Старую суворовскую истину «война не закончена, пока не похоронен последний солдат», Хакасия в мае 2010 года вспоминала по особенному поводу и с особыми чувствами. Накануне Дня Победы в Усть-Абакане торжественно простились с солдатом, пролежавшим в земле 68 лет «неизвестным». Его, без вести пропавшего, дождалась родная дочь...
Все началось осенью 2009 года, когда живущей в Усть-Абакане семье Кузиных-Нефедовых позвонили из Смоленской области и сообщили, что работающие там добровольные поисковые отряды обнаружили останки Никифора Викторовича Кузина – старшего сержанта из Сибири, который все эти годы считался пропавшим без вести. Следопыты отряда «Поиск » нашли солдата близ деревни Шишкино Ярцевского района, где части 191-й стрелковой дивизии Красной Армии обороняли находящуюся там высоту № 228 буквально до последнего патрона и последнего человека – враг рвался к Москве, и его нужно было остановить во что бы то ни стало. Чуть позже по документам Министерства обороны выяснилось, что смерть – от плотного огня фашистов, решивших подавить огневые точки наших солдат массовыми минометными обстрелами – там нашло много советских воинов.
Солдат лежал неглубоко. Пластмассовый пенал «смертного» медальона при нем нашли сразу, как и ствол от пулемета, и каску, и пару гранат, и россыпи стреляных гильз. Рядом с пулеметчиком Кузиным поисковики нашли еще одни останки – это был второй воин из пулеметного расчета сибиряка. Медальон с его данными обнаружить так и не удалось. Напарник Никифора Кузина навсегда уйдет в вечность безымянным героем.
На расшифровку данных медальона ушло некоторое время, прежде чем стало ясно: это действительно Никифор Кузин, родившийся в селе Большой Телек в 1914 году и в 1941 году призванный военкоматом Идринского района Красноярского края. В свои 27 лет он проходил переподготовку в Ачинске и пропал без вести в самом начале войны. Причем родным и близким сообщили об этом сначала «по слухам», а «похоронку» с официальными и страшными словами «пропал без вести» семья, пытавшаяся узнать правду, получила только после войны, в ноябре 1948- го (такое тогда тоже случалось).
Когда сомнений в принадлежности останков не осталось, внук солдата, Владимир Нефедов, решил поехать и забрать деда, чтобы похоронить его на родной сибирской земле, рядом с родными и близкими. По словам Владимира Александровича, когда об этом узнал правнук воина, он сказал только три слова: «Когда едем, батя?...». В итоге в апреле на своей машине внук и правнук отправились в далекий путь, длиной несколько тысяч километров, и спустя 11 дней привезли в Усть-Абакан останки Никифора Кузина. При этом внук был горд особенно, считая свой долг перед родными выполненным теперь уже до конца: несколько лет назад он таким же образом привез на родину своего второго деда, который тоже «пропал без вести» и был найден поисковиками в Синявинских болотах под Ленинградом.
Между тем приезда скорбного груза в Усть-Абакан ждал еще один человек – Вера Никифоровна Кузина, родная дочь погибшего солдата, уже не верившая в такое счастье и горе одновременно. Она родилась в январе 1942-го, когда ее отец уже несколько месяцев был мертв и о нем никто ничего не знал. Да и не надеялся узнать. Жаль, не дождалась этого события еще одна приемная дочь Кузина (...).
Вечная память. Вечное «спасибо».
Игорь САСЬКОВ, май 2010 г.
