• Возраст: 1,4 года

• Характер: Главная по питомнику. Строит и людей, и остальных девок. Смотрит на всех как на обслуживающий персонал. Настоящая королева, хоть и ростом в 15 сантиметров.

• Плюсы: Идеально воспитана, монументальна. Манеры истинной аристократки. Лоток и когтеточка на 10 из 10.

• Минусы: Излишне чистоплотна — будет закапывать лоток до тех пор, пока не прокопает ламинат до соседей.

Лот №2: КАНАДСКИЙ СФИНКС (она же Средняя, она же «Где эта мелкая?»)

• Возраст: 9,5 мес

• Характер: Липучка и шпион. Стоит вам сесть — она уже сидит у вас на шее. Стоит лечь — она греет вам поясницу.

• Суперсила: Научилась карабкаться по джинсам как альпинист. Прямо по живым ногам.

• Плюсы: Ласковая до умопомрачения. Замурчит даже мертвого. Работает как грелка на 39 градусов.

• Минусы: На ней постоянно кошачий загар. Как и всех сфинксов, её надо периодически мыть, после ванны считает своим долгом пойти и изваляться в пыли за диваном, чтобы вернуть свой «родной» цвет.

Лот №3: БАМБИШУЛЬКА (она же Младшая, она же «Кожаный дрифт-кар»)

• Возраст: 7 мес

• Характер: Слабоумие и отвага. Смесь таксы, кошки и гиперактивного ребенка.

• Суперсила: Набирает космическую скорость по прямой. Из-за низкого центра тяжести входит в повороты в коридоре с идеальным заносом и звуком «шлеп-шлеп-шлеп» голыми пятками по паркету.

• Плюсы: Смешная до слез. Любые гости первые два часа просто лежат от неё в экстазе.

• Минусы: Жрет за троих. Метаболизм как у реактивного самолета. Еда исчезает в ней со скоростью звука, после чего идет отжимать порцию у старших.

Технические характеристики банды:
Поскольку девчонки из питомника, у них идеальный «технический паспорт»: все прививки по графику, ветеринарные документы. Никаких проблем с туалетом — приучены к правильному лотку с детства.

Можно брать как оптом (они очень дружные и спят одной большой кучей лысого мяса), так и в розницу — по отдельности они тоже прекрасно адаптируются и быстро переключат всё внимание на нового кожаного мешка (то есть вас).

Едят качественный корм, так как порода нежная. Отдаются людям со своей квартирой, которые готовы обеспечивать девчонкам тепло и любовь (и покупать им зимние свитера, потому что они мерзнут).

Территориально: ИРКУТСК, Иркутская область. Самовывоз. Барышни упакованы в пледы и готовы к переезду.

Вопросы и бронь напрямую хозяйке питомника в телегу: @CraftSoulCattery. Погнали!

пысы: Возможно, кто-то давно мечтает о таком питомце, но кусючие цены не позволяют решиться здесь и сейчас на воссоединение с любимчиком.

пысысы: коммент для минусов присутствует, благодарю за внимание!

Десять дней 58-летняя Жанна Козлова числится пропавшей в горах Окинского района Бурятии. Всё это время о судьбе женщины ничего неизвестно.

Вечером 28 августа из Иркутска выехала группа из 17 человек. Поход на пик Буту — 3088 метров, хребет Большой Саян — организовали через объявление в тематическом чате: иркутяне искали попутчиков, чтобы разделить расходы на трансфер. К ним в том числе присоединились Жанна Козлова и её муж.

29 августа, в долине реки Жохой, группа разбрелась — кто за грибами, кто за ягодами. Жанна решила не штурмовать пик и развернулась обратно. Муж пошёл дальше с остальными — и забрал рюкзак с тёплой одеждой, едой, термосом и фонариком. Всё осталось при нём.

Когда группа вернулась и обнаружила, что Жанны нет, муж бросился искать её. Сибиряк звал жену до самого утра, но безрезультатно. Драгоценное время таяло на глазах, из-за того что в долине Жохой нет сотовой связи. Только когда группа добралась до Мондов, где появился сигнал, он сразу же набрал 112. Вечером 30 августа его в посёлке Кырен опрашивали спасатели и полицейские.

- Активная фаза поисково-спасательной операции стартовала 31 августа, - сообщают в агентстве ГО и ЧС республики Бурятии. - К работе привлечены спасатели поисково-спасательного отряда № 2 Бурятской республиканской поисково-спасательной службы, сотрудники полиции, представители администрации Окинского сойотского муниципального округа, работники местного лесхоза, а также волонтеры.

Вся остальная группа, с которой Жанна пошла в поход, вернулась в Иркутск. В горах остался её муж, он с первого дня участвует в поисках. Эту информацию подтвердили в поисково-спасательном отряде №2 Бурятской республиканской поисково-спасательной службы. Мужчина ранее занимался спортивным ориентированием. Его супруга также имела опыт в походах, но, по словам знакомых, не такой большой, как у мужа.

В пресс-службе республиканского агентства ГО и ЧС Бурятии заверили: поиски не прекращаются.

- На сегодняшний день обследовано более 90 километров горных троп, лесных массивов и дорог. Для осмотра труднодоступных участков тайги задействованы беспилотные летательные аппараты, квадроциклы, вездеходы и лошади.

Район Восточных Саян — одно из самых труднодоступных мест Бурятии. Скалистые ущелья, опасный рельеф, суровый климат. Обитают хищники — медведи, снежные барсы. А в некоторых районах уже выпал снег.

Из Иркутска на помощь выехали три группы волонтёров. Спасатели просят откликнуться тех, у кого есть опыт походов в горы, а также владельцев спецтехники — болотоходов, вездеходов — и лошадей.

KP.RU

В Приморском крае создано предприятие по производству лекарственных препаратов. Планируется выпуск 24 наименований на основе растворов аминокислот и их жировых эмульсий для сопутствующей терапии тяжелобольных пациентов, растворов для перитонеального диализа и для инъекций, антибиотиков. Объем инвестиций в проект составил 1,4 млрд рублей.

В Саратовской области состоялась церемония запуска строительства цифрового завода по производству раздаточных коробок для грузовых автомобилей. Завод планирует производить новое поколение раздаточных коробок массой 320 кг с повышенным ресурсом — 800 тыс. км. Проектная мощность предприятия составит до 30 тыс. раздаточных коробок в год. Общий объем инвестиций оценивается в 24,2 млрд рублей.

РусГидро ввело в работу два гибридных энергокомплекса в Якутии cуммарной мощностью 12,9 МВт. Ожидаемая ежегодная экономия дизельного топлива за счет работы электроустановок превысит 1500 тонн. АГЭК создаются на базе блочных модулей, объединяя дизель-генераторы, фотоэлектрические модули и системы накопления энергии в единый комплекс.

Иркутский авиационный завод компании «Яковлев» передал второй серийный пассажирский самолет МС-21-310 из цеха окончательной сборки в летно-испытательное подразделение предприятия. МС-21-310 представляет собой версию российского среднемагистрального лайнера с отечественными турбовентиляторными двигателями ПД-14. МС-21-310 рассчитан на перевозку до 211 пассажиров. Максимальная дальность полета составляет 3830 км.

На Кольской АЭС началось сооружение стендового испытательного комплекса по производству водорода. Комплекс предназначен для отработки технологий крупномасштабного производства водорода (методом электролиза воды), хранения и транспортировки водорода. Важнейшим преимуществом проекта является использование экологически чистой атомной электроэнергии без выбросов углеводородов. Проектная мощность стендового испытательного комплекса составляет 200 нм³/час.

Завершено строительство краболова «Залив Шелихова» проекта ССа5712LS. От судов действующего рыбопромыслового флота новые краболовы отличает ледовый класс корпуса, наличие 9-ти RSW-танков для хранения и перевозки живого краба в специальных клетях, вдвое увеличенные площади промысловой палубы и количество промыслового оборудования, современные двигатели с низким расходом топлива и малой токсичностью выхлопных газов.

АО "Эридан" запустило в Свердловской области новый производственный комплекс для выпуска оборудования систем противопожарной защиты. За счет модернизации предприятие увеличило мощности по выпуску систем противопожарной защиты в 2,4 раза, до 24 комплектов в год. Площадь нового комплекса составляет 2,2 тыс. кв. м.

Домашнее задание на следующую неделю простое. Каждому нужно прочитать по одной мотивационной цитате из интернета. Прогульщикам – кол.

#поравалить #всепропало

[Орда] – родная, злобная, твоя

Автор текста: https://vk.ru/wall-175579230_862187

Если верить официальной справке, 14 августа 1938 года в Иркутске расстреляли четырнадцать человек, у которых в повестке тройки на тот момент значилось «10 лет». Слово «расстрел» появилось в документе только 19 сентября — через месяц с лишним после того, как приговор привели в исполнение. Вписано оно рукой начальника областного управления НКВД Бориса Малышева.

Сначала казнь. Потом — приговор.

Этот эпизод — из справки по уголовному делу № Н-15218, главного опубликованного документа о Большом терроре в Иркутской области. С этим документом мы и будем разбираться: медленно, недоверчиво и с калькулятором.

Сразу обозначу позицию, чтобы дальше к ней не возвращаться. Большой террор был. Были аресты, пытки, расстрелы и тайные захоронения — это подтверждено в том числе археологически, и отрицать это может только человек, которому факты не нужны вовсе. Но вот к цифрам, которыми этот террор принято описывать, у меня накопились серьёзные вопросы. Потому что писала эти цифры та самая машина, которая — по её же собственным документам — фальсифицировала дела, выбивала признания и исправляла приговоры задним числом. Принимать отчётность такой машины на веру — странная форма доверчивости.

И неважно, когда именно эта машина подставляла цифры — в 1937, 1938, 1956 или в конце восьмидесятых и начале девяностых.

Фигурант дела

Борис Александрович Малышев — до 1937 года Фёдор Лукич Ильюченко. Родился в 1895 году в селе Клишек Черниговской губернии, в семье рабочего; образование начальное, с тринадцати лет — на заводах в Шостке. В Первую мировую — пулемётчик, ранение, контузия, младший унтер-офицер; в январе 1917-го разжалован в рядовые, в сентябре дезертировал. В октябре того же года вступил в РСДРП(б) — и дальше биография разворачивается уже по другой траектории: уездный исполком, подполье, военком в РККА.

С апреля 1920 года — в ВЧК, затем в ОГПУ и НКВД: Украина, Северный Кавказ, Черноморский округ. В 1936-м — майор госбезопасности, в 1938-м — старший майор. Пик карьеры: в 1938–1939 годах — начальник Управления НКВД по Иркутской области, член «особой тройки», исполнитель массовых репрессивных приказов. Два ордена Красного Знамени, знак «Почётный работник ВЧК–ГПУ», медаль «XX лет РККА».

Арестован 5 января 1939 года в Москве. 7 июля 1941 года приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания, расстрелян 27 июля 1941 года. Не реабилитирован.

Откуда взялся документ

Документ, который сегодня можно свободно скачать, — обзорная справка по архивному уголовному делу № Н-15218, хранящемуся в архиве Управления ФСБ по Иркутской области. В 2007 году справка была опубликована в сборнике «Книга памяти жертв политических репрессий Восточной Сибири» (Иркутск), позднее её копия появилась на сайте исследователя Игоря Яковлева yakovlev.family — отдельным десятистраничным PDF.

Цепочка выглядит просто: уголовное дело → справка по его материалам → публикация 2007 года → копия в интернете. То есть перед нами не «свежерассекреченный документ» и не утечка, а давно введённый в оборот текст. Когда именно эта справка была составлена — вопрос, как ни странно, отдельный, и мы к нему ещё вернёмся.

Важно только не путать две вещи: само дело № Н-15218 и справку по его материалам. Справка — это обзор и систематизация чужого дела, а не его публикация. Всё, что мы «знаем» о деле Малышева, мы знаем через этого посредника.

Что рассказывает справка

Справка рисует образ почти карикатурного, «киношного» НКВДшника — грубого, хамоватого, изъясняющегося казённо-чекистским жаргоном и не стеснённого в методах. Никакой пощады «контрреволюционной гадине». Общий принцип укладывается в короткое: «Бить-бить!»

Вот как Малышев, согласно материалам дела, подгонял подчинённых:

«Вот в Новосибирске Горбач пропустил уже 80 тыс., а Вы распустили контрреволюцию, у Вас „контра“ до 1937 года по улицам с медалями ходила».

Или интересовался ходом следствия:

«А что, большая контра — гидра? Что, бубна давали?»

«Бубна давали» — так Малышев обозначал физическое воздействие на арестованных. Избиения он не просто допускал — поощрял. Характерна и ещё одна приписываемая ему фраза:

«Сейчас лучше перегнуть, чем недогнуть».

И «перегибали», судя по справке, последовательно. Кандидатов на арест отбирали по социальному происхождению, службе в Белой армии и национальности — если человек подпадал под соответствующие приказы НКВД. При этом:

«На большинство указанных лиц компрометирующих материалов, кроме данных установочного порядка, не было. Установочные данные проверке не подвергались».

Особенно показательно это выглядело в отношении китайцев:

«…необоснованные аресты особенно распространялись на китайцев, которые арестовывались лишь потому, что они были китайцами».

Тот же подход — к предприятиям. Малышев, войдя в кабинет во время беседы, требует активизировать аресты:

«Почему свидетель не арестовывает людей по заводам № 104 и 125, „там же орудует к/р организация, а Вы спите“».

Методы получения признаний соответствовали:

«Арестованные, группами по 20–30 человек, держались на ногах по 5–8 суток и более и избивались до тех пор, пока не начнут давать показания».

Полученные так признания зачастую не проверялись и документально не подтверждались. А «следствие» по делам китайцев и корейцев, массово арестованных за «шпионаж в пользу Японии», выглядело и вовсе гротескно:

«…показания их были настолько карикатурными, что служили ещё в то время предметом посмешища и развлечений среди сотрудников УНКВД».

Схема получается предельно ясная: сначала устанавливается необходимость найти очередную «контрреволюционную организацию», под неё производятся массовые аресты, признания выбиваются физически. Соответствие показаний действительности при такой системе — вопрос третьестепенный.

За что приговорили самого Малышева

Арестовали Малышева в январе 1939 года. Первый слой обвинений — вполне в духе времени: участие в антисоветской заговорщической организации в органах НКВД (завербован Курским, действовал «по указанию Ежова и Фриновского»), вредительство, шпионаж.

Но был и второй слой — куда менее фантастический: массовые необоснованные аресты, фальсификация следственных материалов, избиения и «методы физического воздействия». Следствие установило, что показания не проверялись, а признание становилось достаточным основанием для раскручивания дела и новых арестов.

Отдельная история — тройка. Дела рассматривались сотнями за заседание, а в материалах обнаружились исправления уже вынесенных решений: «10 лет» переправлено на «расстрел» — в том числе, согласно проверке, рукой самого Малышева.

В январе 1940 года Военная коллегия дала ему 15 лет. Приговор отменили, дело ушло на новое рассмотрение — и 7 июля 1941 года Малышева приговорили к расстрелу. Спустя десятилетия обвинение в заговоре признали необоснованным, но реабилитировать отказались — именно из-за доказанных злоупотреблений.

Такова официальная картина. А теперь — эксперимент.

Эксперимент: читаем, не веря

Попробуем выполнить слепой анализ — перечитать справку так, словно нам прислал её неизвестно кто. Мы не предполагаем заранее, что дело № Н-15218 существует, что справку составил государственный орган, что цитаты подлинны, а события реальны.

На этом этапе нет ни подлинности, ни подделки. Есть только текст: его язык, структура, арифметика, внутренние противоречия — и утверждения, которые можно проверить по независимым данным. Слова «документ», «установлено», «доказано» сами по себе не доказывают ничего: это самоназвания внутри исследуемого текста.

Перед нами может быть точная копия настоящей архивной справки. Может быть небрежная перепечатка. Может быть поздняя компиляция на основе реальных имён и событий. Пока мы этого не знаем — и потому сначала посмотрим, что текст способен рассказать о себе сам.

Рассказывает он, как выяснится, много интересного.

Документ, который не сходится сам с собой

Шапка из 1956-го, подпись из 1990-х

Начнём с реквизитов — и сразу споткнёмся.

В шапке документа — апрель 1956 года. Под текстом — подпись сотрудника Управления Министерства безопасности Российской Федерации. МБ РФ существовало с января 1992-го по декабрь 1993-го. Между шапкой справки и её подписью — тридцать шесть лет.

Объяснение наверняка найдётся. Например, такое: сама справка составлена в апреле 1956-го, в разгар хрущёвского пересмотра дел — в тексте, кстати, упоминается допрос свидетеля в 1954 году, что для документа середины 1950-х выглядит естественно, — а Еранкевич в начале 1990-х лишь готовил или заверял копию, и при публикации два слоя документа слиплись в один. Возможно и обратное: текст писали в 1992–1993 годах, а «1956» — опечатка или след другого документа. Но выбрать между версиями по самому тексту невозможно. То есть мы не знаем даже, в каком десятилетии составлен наш главный источник.

Дальше — больше. В опубликованном виде нет архивного шифра справки, регистрационного номера, полного комплекта листов, фотографии оригинала с реквизитами, подписи и печати. Всё это могло потеряться при публикации — страницы обрезали, служебные поля не воспроизвели. Отсутствие реквизитов подделку не доказывает. Но оно означает и обратное: нельзя доказывать достоверность содержания аргументом «так написано в архивной справке», пока не установлено, что перед нами действительно эта справка. Пока перед нами не проверяемая архивная копия, а заявленная копия архивного документа.

Хронология, которая рассыпается

«26 мая 1939 г. ему обвинение было предъявлено… 23 марта 1939 г. Малышеву было предъявлено новое обвинение…» — это один абзац исходного текста. Сначала читателю сообщают про 26 мая, затем про «новое» обвинение, предъявленное двумя месяцами раньше.

Возможна перестановка фраз при перепечатке. Возможно, речь о разных процессуальных действиях, неудачно сведённых в один абзац. Возможна ошибка в дате. Из самого текста выбрать нельзя — а значит, восстановить по нему историю предъявления обвинений невозможно в принципе.

Ещё интереснее — та самая повестка № 24, с которой мы начали:

Если следовать тексту буквально, последовательность такая. В повестке № 24 от 10 марта 1938 года рукой заместителя Малышева Василькиоти проставлен «расстрел» в отношении 74 человек. Затем рукой Малышева «расстрел» зачёркнут и написано «10 лет». 13 августа Малышев и Стёпин подписывают предписание, 14 августа 14 человек расстреляны. А 19 сентября — через месяц с лишним — рука Малышева снова исправляет повестку: «расстрел» вместо «10 лет».

То есть в момент казни в документе значилось «10 лет» — и бумагу привели в соответствие с фактом задним числом.

Объяснений может быть несколько: правка задним числом; смешение разных отметок и документов; ошибка в одной из дат; неточный пересказ акта. Сам факт расстрела всё это не опровергает. Но запомним главное: перед нами документально описанный механизм, в котором исполнение первично, а цифра в документе — вторична и подгоняется потом. Эта деталь нам ещё очень пригодится.

Свидетели, которые сами под следствием

На чём вообще держится картина, нарисованная в справке? Прежде всего — на показаниях людей, которые сами оказались обвиняемыми, были подчинёнными Малышева или непосредственно участвовали в описываемых событиях:

«Бывший начальник 4 отдела … Бучинский … на допросе в качестве обвиняемого 14 мая 1939 г. показал…»

«Обвиняемый Верещагин … на допросе 25 декабря 1939 г. показал…»

«Обвиняемый Степин … в своих собственноручных показаниях… отмечал…»

Это не значит, что показания ложны. Они могли быть правдивыми полностью, частично, могли быть продиктованы желанием оправдаться или переложить ответственность на бывшего начальника. Но проверить это по тексту нельзя: контекст получения показаний отсутствует. Кто допрашивал? Что вменялось самим допрашиваемым? Меняли ли они показания? Насколько их собственная судьба зависела от содержания сказанного?

Хуже того — самих протоколов допросов перед нами нет. Есть пересказ их содержания составителем справки. Мы анализируем не показания участников событий, а текст, который утверждает, что пересказывает эти показания. Что процитировано буквально, что сокращено, что вырвано из контекста — неизвестно. Этот уровень посредничества дальше будет висеть над каждой цитатой, и повторять я его больше не буду — просто держите в уме.

И здесь возникает проблема уже методологическая. Справка сама утверждает, что в этой системе показания добывались принуждением. Если мы принимаем это всерьёз — с той же осторожностью надо относиться и к показаниям, на которых строится обвинение против самого Малышева. Нельзя рассуждать так: показания, полученные при Малышеве, сомнительны, потому что следствие давило, а показания против Малышева достоверны автоматически. Критерий должен быть одинаковым в обе стороны.

Получается логический круг. Если систематическое принуждение существовало — падает ценность всех признаний, полученных в той же следственной среде, включая обвинительные. Если же принуждение не доказано — его тем более нельзя класть в основу доверия к остальному тексту. Разорвать круг может только внешняя проверка: первичные документы, переписка, журналы, повестки — и совпадающие конкретные детали, которые разные свидетели не могли позаимствовать друг у друга.

Показателен поздний эпизод: «В 1954 г. в качестве свидетеля был допрошен отбывающий наказание … Киселев…» Спустя шестнадцать лет человек мог говорить свободнее — а мог и нет: он всё ещё отбывает наказание, его положение и интерес никак не раскрыты, а память о событиях шестнадцатилетней давности — отдельная проблема.

Обвинительная композиция

«Малышев создал в Управлении такое настроение, когда считалось особой честью и заслугой тех работников, кто даст больше на Тройку…»

«…Малышев сегодня всех мертвецов приговорил к смерти».

«…в Иркутске избивался почти каждый арестованный…»

Фразы яркие, запоминающиеся, складывающиеся в цельный образ. Но доказательная ценность у них разная. Первая описывает «настроение» — то есть оценку, а не действие. Вторая — чужая реплика, переданная через свидетеля. Третья — количественное обобщение «почти каждый» без статистики и указания, откуда такой вывод.

При этом текст не назовёшь художественным: внешне он вполне канцелярский — фамилии, даты, должности, номера повесток. Однако по композиции справка откровенно обвинительная. Эпизоды против Малышева собраны вместе и усиливают друг друга; альтернативные объяснения не рассматриваются; позиция самого Малышева сведена к отрицанию обвинений. Для служебной справки по уголовному делу это нормально. Но именно поэтому её нельзя путать с нейтральной исторической реконструкцией.

Особенно хорошо это видно на эффектных репликах — «а что, большая контра — гидра?», «лучше перегнуть, чем недогнуть». Они могли быть переданы точно. Могли быть приблизительным воспоминанием. Могли пройти редактуру дважды — при составлении протокола и при подготовке справки. В рамках слепого анализа это пока не «цитаты Малышева», а слова, приписанные Малышеву свидетелями и воспроизведённые составителем. Стилистически разница небольшая. Доказательно — принципиальная.

Статистика: аномалия 1937–1938

Лучшее подтверждение в подобных историях — всегда цифры. Перейдём к ним.

На инфографике отлично виден аномальный всплеск 1937–1938 годов — тот самый пик, который принято называть Большим террором. Речь не о росте на 10–20 процентов, а о скачке в несколько раз, после которого активность падает практически до нуля: в 1939 году — 53 новых ареста за год.

Теперь о масштабе региона. Иркутск конца 1930-х — 250-тысячный областной центр, крупный промышленный и железнодорожный узел. Но Иркутск — только центр: область — огромная территория с городами, посёлками, предприятиями, лагерями и спецпоселениями. Статистика областного УНКВД — это далеко не только город.

Была в области и серьёзная, говоря современным языком, тюремная инфраструктура. К началу 1938 года в колониях и тюрьмах содержалось 23 077 человек; в 42 трудпосёлках — ещё 32 211; в Тайшетском лагере на 1 октября 1938 года — 14 583 заключённых. Складывать эти цифры в «вместимость иркутских тюрем» нельзя — это разные категории учреждений и разный контингент. Но масштаб системы они показывают: НКВД располагал инфраструктурой для содержания и контроля десятков тысяч человек. Для сравнения: на 20 марта 1940 года в области действовали четыре тюрьмы, в которых содержалось 4 318 человек, из них 3 449 — в Иркутске. Это уже 1940 год, прямо переносить его на 1937–1938-й нельзя, но представление о ёмкости именно городской тюремной системы цифра даёт.

Итак, за 1938 год по Иркутской области проходит 15 764 ареста. В среднем — около 1 314 в месяц, или 43 ареста в сутки, по всей области. Точную штатную численность УНКВД на 1938 год мне подтвердить пока не удалось. В справке упоминаются 38 сотрудников — но это не штат, а минимум документально прослеживаемых в данном тексте лиц. Поэтому единственное, что можно сделать честно, — показать чисто арифметическую нагрузку:

Последние строки — не реконструкция штата, а голая математическая модель. И даже она заведомо груба: арест — не то же самое, что проведённое следователем дело; арестами занимались оперативники на местах, дела были групповыми, статистика областная. Из цифры 15 764 можно уверенно вывести чрезвычайную интенсивность кампании — но не «каждый следователь ежедневно арестовывал десятки человек».

Однако у этой цифры есть следствие поинтереснее. 15 764 ареста — не просто число в отчёте. Если принимать его буквально, за ним должна стоять система, физически способная обработать такой поток. Арестовать одного человека просто. Тысячи — уже нет: людей надо разыскивать, задерживать, доставлять, регистрировать, обыскивать, размещать, кормить, охранять, конвоировать на допросы, оформлять, этапировать, а смертные приговоры — исполнять. Это люди, транспорт, камеры, конвой, канцелярия, документооборот. Причём средние 43 ареста в сутки наверняка сглаживают картину: массовые операции шли волнами, и в пиковые недели нагрузка была заметно выше.

Поэтому проверять опубликованную статистику я предлагаю на трёх уровнях сразу:

1. Документальный — сколько арестов, приговоров и расстрелов проходит по отчётности НКВД.

2. Инфраструктурный — существовала ли машина следствия, содержания, конвоирования и этапирования, способная физически переварить заявленный поток.

3. Материальный — насколько заявленному числу исполненных смертных приговоров соответствуют места захоронений, эксгумации и фактически обнаруженные останки.

Важно заранее не подгонять ответ. Отсутствие раскопок не доказывает отсутствия захоронений; несовпадение найденных останков с архивной статистикой само по себе не доказывает подделку документов. Но и цифра в архивном документе не освобождает от попытки проверить её независимо. Если документы, инфраструктура и материальные следы сходятся — мы получаем серьёзное подтверждение масштабов. Если между ними разрыв — предметом исследования становится сам разрыв.

Пустые цифры

«…арестовать по Усольскому району не менее 1000 человек…»

«…по Усольскому району им было арестовано около 200 человек».

Любопытно, что в тексте видны и план, и итог. Это, кстати, добрый знак: когда в источнике выживают только максимальные цифры, картина выглядит куда более искусственной. Но «около 200» всё равно остаётся числом из показания: к нему не приложены ни списки фамилий, ни даты арестов, ни места содержания. Мы даже не знаем, не посчитаны ли одни и те же люди дважды в разных цифрах справки — поэтому складывать их между собой нельзя.

Физически 200 арестов за несколько недель не выглядят невероятными и фантастического штата не требуют. Но даже такая «рядовая» — по меркам массовых кампаний — операция означала оперативные группы по адресам, транспорт, регистрацию, охрану, размещение, допросы. За сухими «двумястами» неизбежно стоит заметная инфраструктура. Насколько большая — из текста установить нельзя.

Ну а если исходить из киношной реальности, ничего сложного тут, конечно, нет: несколько страшных НКВДшников на «чёрных воронках» по ночам хватают кого попало.

Вот только в реальности даже беззаконные аресты не отменяют логистику. И чем больше масштаб, тем хуже работает кинематографическая картинка.

«…дать в течение трёх дней 150 справок на арест китайских граждан».

Пятьдесят справок в день. Для индивидуально подготовленных материалов — темп запредельный; для шаблонов по учётным данным ОВИР — технически возможный. Причём второе объяснение предлагает сам источник — но это объяснение изнутри того же текста, а не независимое подтверждение. Проверить можно было бы по самим справкам: даты, подписи, исходные карточки, дальнейшее движение. Их у нас нет.

«Всего им было арестовано около 2000 человек».

«Также свидетель показал, что 3 отделом были арестованы около 2 тысяч бурят…»

С круглыми цифрами всё ещё хуже. Непонятно, к чему они относятся: к личным действиям сотрудника, к отделу, к городу, к области, к году или ко всей кампании. Нет реестра, исключающего пересечения между «китайской», «корейской», «панмонгольской» и прочими линиями. Логистически две тысячи арестов не невозможны — но внутри текста нет ничего, что позволило бы проверить именно эту цифру.

Вердикт слепого чтения: не установленные числа, а неподтверждённые оценки свидетелей.

Тройка: 36 секунд на приговор

«В течение 3–4 часов работы Тройки выносились решения в среднем на 300 человек».

«…№ 24 … 360 чел., № 29 … 398 чел., … № 41 … 246 чел.»

Простая арифметика: 36–48 секунд на человека. Полноценное рассмотрение дела при таком темпе невозможно — но текст его и не описывает. Он описывает конвейер: заранее подготовленные материалы, краткий доклад, формальное утверждение списков. Как механизм это внутренне правдоподобно. Однако номера повесток в показаниях — ещё не сами повестки: без оригиналов не проверить ни количество людей, ни даты заседаний, ни состав присутствовавших.

«Обычно на заседаниях присутствовал, как член Тройки, один Малышев и выносил единоличные решения».

«…в которую входили Малышев, его зам Василькиоти и 2-й секретарь Обкома…»

Прямого противоречия нет: формальный состав — одно, явка на конкретные заседания — другое. Но «обычно один» — это обобщение, и чтобы превратить его в факт, нужны протоколы с подписями и отметками о присутствии. Их в справке нет. Осторожная формулировка такая: текст утверждает практику единоличных решений, но не доказывает её систематичности.

Механизм конвейера правдоподобен. Конкретные цифры и заседания — не проверены. Это разные вещи, и смешивать их не стоит.

Один арест в масштабе 1:1

Полностью историю Александра Николаевича Замоева можно прочитать здесь: «Мой отец Замоев Александр Николаевич». Это не строка в сводке, а судьба конкретного человека — от ночного ареста до Колымы, тяжёлой болезни и ранней смерти после возвращения. И в этом рассказе есть деталь, мимо которой невозможно пройти:

«Вечером, часов в 10 приехали верхом 4 сотрудника НКВД и увели на растяжках (верёвках)».

Четыре сотрудника — на одного деревенского парня чуть старше двадцати. Найти, задержать, связать, несколько часов вести в Усть-Орду, сдать в место содержания. Четыре человека, четыре лошади, полночи работы — один арестованный. Вот реальная себестоимость ареста в масштабе 1:1.

Дальше рассказ прямо показывает, что система захлебнулась даже тем потоком, который через неё действительно шёл:

«В Усть-Орду пришли к 2 часам ночи и сразу в камеру. Там находились люди (полная камера)».

«Иркутская тюрьма еще не была готова к массовому приему».

«Камеры были переполнены так, что люди могли только стоять».

«Не кормили совсем — пищеблок не был предусмотрен. Иногда конвоиры забрасывали в камеры куски хлеба».

Это описание не безграничной, идеально отлаженной машины репрессий — а системы, быстро упёршейся в собственные физические пределы: не хватало камер, транспорта, конвоя, еды.

И вот на этом фоне круглые цифры из показаний начинают выглядеть особенно сомнительно. Если один сельский арест стоил четырёх сотрудников — кто одновременно арестовывал сотни китайцев, две тысячи бурят и тысячи людей по другим «линиям»? Где их держали, если камеры уже были забиты стоящими людьми, а кормить арестованных было нечем?

Разумеется, не каждый арест проводился вчетвером. Но эта оговорка лишь уточняет расчёт — она не отменяет логистику. Чем больше заявленная цифра, тем больше должно оставаться следов: списков, журналов приёма, конвойных ведомостей, транспортных документов, распоряжений о размещении и снабжении. В справке всего этого, естественно, нет.

Переполненный подвал доказывает жестокость условий содержания. Но он не доказывает ни сотни арестов за три дня, ни тысячи арестованных одним отделом. Пока вместо проверяемых документов нам предъявляют круглые числа — верить им на слово, хоть они и записаны на официально выглядящей бумаге, оснований нет.

Пытки: самое сильное обвинение — и его цена

«…арестованные, группами по 20–30 человек, держались на ногах по 5–8 суток и более и избивались…»

«…арестованным не давали спать, держа их на ногах 5–10 суток».

Описанный режим жесток и физиологически предельный, но физически не невозможен — особенно если понимать «держались на ногах» прежде всего как многосуточное лишение сна, а не буквальное непрерывное стояние. Проблема в другом: обобщение чрезвычайно сильное, а проверить его на уровне эпизодов нельзя. Не названы ни арестованные, ни помещения, ни даты, ни последствия.

А между тем практика такого масштаба не может быть камерным делом одного следователя. Кто-то должен был доставлять и выводить арестованных, охранять их круглосуточно, сменять смены, фиксировать перемещения. При лишении сна и избиениях в течение 5–10 суток неизбежны обмороки, травмы, ухудшения — значит, часть арестованных должна была попадать к фельдшеру или в лазарет. Существовали прокуратура, ведомственная переписка, проверки, жалобы родственников. Это не значит, что о нарушениях обязательно сообщили бы: страх, солидарность, ощущение санкционированности — всё это работало на молчание. Но это значит, что систематическая многомесячная практика должна была оставить широкий круг свидетелей и целые пласты потенциальной документации: журналы дежурств, записи лазарета, сведения о травмах и смертях, прокурорские материалы, показания надзирателей и медиков.

Одной общей формулы в позднейшей справке для проверки масштаба и систематичности таких действий недостаточно. Вывод двоякий: логистика массовое насилие не опровергает — при соответствующей организации оно вполне могло существовать. Но текст не даёт первичного материала, позволяющего определить его реальный размах и связать его лично с Малышевым. Формула «не мог не знать» — вывод автора справки, а не установленный факт.

«…всех мертвецов приговорил к смерти».

Пожалуй, самый мрачный и одновременно самый художественный эпизод справки. И самый уязвимый по происхождению: он передаётся через рассказ Киселёва о словах Бучинского, ссылавшегося на рассказ Быховского. Цепочка пересказов минимум в три звена.

При этом сама история отлично проверяется документально. Если умершим в камерах арестованным действительно выносили смертные приговоры задним числом — должны существовать дела, протоколы тройки, даты смерти, тюремный учёт: достаточно сопоставить дату смерти человека с датой «приговора». Такое совпадение было бы убийственным доказательством. Но в справке не назван ни один умерший, ни одно дело, ни один номер протокола, ни одна дата. Как штрих к атмосфере управления эпизод интересен. Как доказательство систематической практики — сам по себе крайне слаб. Правдоподобие рассказа и его доказанность — разные вещи; а поскольку след здесь потенциально очень хорошо проверяемый, вывод логично делать по делам и протоколам, а не по эффектной фразе.

Пивовариха: документы против археологии

Начнём с терминов. Пивовариху часто называют «расстрельным полигоном», хотя в доступных описаниях речь идёт прежде всего о месте тайного захоронения: по словам участника поисков 1989 года, тела вывозили из внутренней тюрьмы УНКВД на улице Литвинова. Проводились ли расстрелы в самой спецзоне — из этих материалов неясно.

Неточен и кочующий по публикациям перечень «полигонов» Иркутской области: Киренск, Бодайбо, Известковый на Витиме, Новая Игирма, Пивовариха. Статус этих мест разный. В Киренске действительно найдены останки 83 человек под полом бывшей тюрьмы НКВД. По Бодайбинскому району известны сведения о расстрелах, но места захоронений, по данным местной администрации, не обнаружены до сих пор. Для Новой Игирмы мне не удалось найти источника, позволяющего уверенно включить её в список. Перед нами не готовая карта, а набор мест с разной степенью подтверждения — от найденных захоронений до предположений.

Что нашли в 1989 году

В одной из публикаций история открытия изложена так:

«В 1989 году под Пивоварихой было обнаружено массовое захоронение наших земляков, расстрелянных в 1935–1939 годах. Было вскрыто четыре рва-накопителя, из которых поднято и перезахоронено 409 останков».

Однако электронный краеведческий справочник Иркутской области даёт другую версию: обнаружены три рва, частично вскрыт один, извлечены останки 304 человек. Ту же цифру — 304 — приводит картотека «Некрополь террора и ГУЛАГа». В региональных публикациях встречаются также 305 и 409.

Это уже не редакционная погрешность: число рвов, количество останков и объём работ описываются по-разному. Формулу «четыре рва и 409 останков» нельзя использовать как установленную, не сославшись на конкретный отчёт о раскопках.

При этом сам характер захоронения сомнений практически не оставляет: по данным краеведческого справочника, многие черепа имели пулевые отверстия и следы раздробления костей, а найденные вещи и монеты позволили отнести захоронение к зиме 1938–1939 годов. Археологически подтверждено не просто наличие останков — массовое захоронение людей, погибших насильственной смертью в период репрессий.

Четыре разных числа

Дальше рядом появляются сразу несколько оценок:

«По самым смелым оценкам, в открытых на 1989 год рвах покоится 1,5 тысячи человек. Но мы точно знаем, что в Иркутске было приведено в исполнение не менее 11 тысяч смертных приговоров», — вспоминает археолог Евгений Инешин.

Источник этой цитаты мне установить не удалось: в найденных публикациях с участием Инешина точной формулировки нет. Пока это непроверенная прямая речь. Краеведческий справочник оценивает число погребённых в трёх рвах уже в 4,5–5 тысяч. Для всей территории спецзоны встречается оценка в 15–17 тысяч.

На первый взгляд эти числа уточняют друг друга. На деле у них разный предмет. 304 или 409 — останки, извлечённые при частичной эксгумации. 1,5 тысячи и 4,5–5 тысяч — две разные оценки вместимости обнаруженных рвов. Не менее 11 тысяч — число исполненных в Иркутске приговоров, названное Инешиным. 15–17 тысяч — предположительное число погребённых во всей спецзоне. Разный предмет, разный территориальный охват, возможно — разные хронологические рамки. Поэтому разрыв между сотнями извлечённых останков и 15–17 тысячами предполагаемых сам по себе противоречия не образует: эксгумация была частичной.

Но возникает другой вопрос: как получена оценка в 15–17 тысяч? На каких документах она основана? Есть ли акты о приведении приговоров в исполнение, сведения о вывозе тел, планы спецзоны, показания водителей и комендантского подразделения? Позволяют ли они связать учтённых расстрелянных именно с Пивоварихой, а не с Иркутском вообще? Фраза «мы точно знаем» требует той же проверки, что и всё остальное. Мы знаем, что некое число приговоров значится в документах. Мы знаем, что под Пивоварихой есть массовое захоронение. Но совпадение этих двух массивов — документального и археологического — надо показывать, а не подразумевать.

Что показали позднейшие поиски

После 1989 года территорию проверяли ещё раз. В 2017 году на площади 171 гектар провели геофизическое обследование и выделили 35 аномальных участков; затем на шести гектарах заложили крупные проверочные раскопы — новых захоронений в них не обнаружили. Одновременно обсуждалось включение в границы мемориала четвёртого известного рва.

Этот результат не доказывает, что других захоронений нет: проверена лишь часть большой и сильно изменённой территории. Но он показывает, что границы некрополя нельзя считать установленными, что геофизическая аномалия — ещё не могила, а архивная итоговая цифра — ещё не карта захоронений.

Осторожный вывод на сегодня: Пивовариха — подтверждённое место массового захоронения убитых в конце 1930-х. Но точное число рвов, количество извлечённых останков, границы некрополя и способ расчёта оценки в 15–17 тысяч требуют проверки по первичным материалам. Пробел здесь — не «в тысячи процентов между документами и костями», а в цепочке доказательств: от числа вынесенных и исполненных приговоров — к месту погребения казнённых. И закрыть его можно без тотальной эксгумации: публикацией исходных документов, отчётов обследований и внятной методики, по которой получены оценки.

Пивовариха не опровергает документальную картину Большого террора. Она показывает другое: как легко оценка начинает выдаваться за результат исследования.

Когда система пересматривала сама себя

Есть ещё один документальный слой, о котором вспоминают редко. Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 года запретило массовые операции и ликвидировало тройки. Директива НКВД и Прокуратуры № 2709 от 26 декабря 1938 года предписала отменять неправильные решения бывших троек. Приказ НКВД № 00116 от 4 февраля 1939 года установил порядок рассмотрения жалоб осуждённых: поднимать архивное дело, при необходимости доследовать, при отмене решения — освобождать. Наконец, совместный приказ НКВД и Прокурора СССР № 001214 от 10 октября 1939 года развивал директиву № 2709.

Существование этих документов не отменяет террора и не доказывает, что пересмотр был полным или справедливым, — постановление 17 ноября даже ответственность за «перегибы» переложило на «врагов народа, проникших в НКВД». Но они показывают: решения троек пересматривались, дела поднимались из архивов, по жалобам шли проверки, освобождение проходило через отдельный учёт. Значит, по конкретному человеку следует искать не только первоначальное дело, но и жалобы, материалы пересмотра, постановления, переписку с лагерем. Ещё один пласт документов, который нельзя заменить формулой «всё уже известно».

Вместо заключения: а где, собственно, доказательство?

Повторю то, с чего начал. Я не утверждаю, что Большого террора не было. Не утверждаю, что людей не расстреливали, что в Иркутске нет массовых захоронений, что сотрудники НКВД не применяли насилие или что все документы — фальшивки. Всё это было бы той же подменой разговора, только с обратным знаком.

Я задаю вопрос проще и неудобнее:

где проходит граница между тем, что действительно установлено, и тем, что мы просто привыкли считать установленным?

В деле Малышева этот разрыв виден как под лупой. Наш исходный материал — не уголовное дело, а позднейшая обзорная справка, у которой шапка датирована 1956 годом, а подпись — ведомством из 1992-го. Из неё мы получаем пересказы протоколов, обобщения о пытках, круглые тысячи арестованных и яркие фразы, приписанные участникам событий. Справка может служить путеводителем по делу. Но она не должна незаметно подменять собой само дело.

И вот главное, что я вынес из этой истории. Цифры террора — не показания беспристрастного прибора. Это отчётность той самой глобальной машины, которую мы только что поймали за руку. Повестка № 24 — микромодель всей этой статистики: сначала исполнение, потом цифра в документе, исправленная задним числом. Террор был. Но его цифры писала рука, для которой цифра была удобным инструментом в каждый момент времени — а не результатом подсчёта или отчёта. В какую сторону врёт такой специальный инструмент в каждом конкретном случае — вверх, вниз, в обе сразу, — мы не узнаем, пока не проверим её независимо: инфраструктурой, археологией, поимённым учётом.

Именно поэтому вопросы к каждому уровню картины — это не покушение на память, а её защита. Нам называют тысячи и десятки тысяч расстрелянных, описывают целую машину террора — с начальниками, следователями, конвоем, врачами, исполнителями и местами захоронений. Но стоит спуститься с уровня общей картины на уровень конкретного проверяемого эпизода — и возникает пробел. Где конкретный человек? Где его дело? Где дата ареста, запись врача, журнал дежурств, протокол тройки, доказывающий приговор мёртвому? Где документы, позволяющие восстановить не просто наличие репрессий, а именно тот механизм, который нам описывают?

Разумеется, не каждый эпизод обязан был оставить полный комплект бумаг. Часть материалов утрачена, уничтожена, не составлялась вовсе или до сих пор закрыта. Но отсутствие документа не даёт права заполнить пробел готовым рассказом. Оно снижает степень уверенности — и должно быть честно отражено в языке вывода.

Как оценка превращается в факт

Самое же интересное — что этот пробел почти не мешает категоричности повествования. Сомнение постепенно исчезает из языка. «По документам» превращается в «было». «Предположительно захоронены» — в «захоронены». Оценка становится числом. Пересказ — свидетельством. Свидетельство — установленным фактом. А затем следующий автор ссылается уже не на исходный документ, а на предыдущего автора — и через несколько десятилетий сама многократность повторения начинает создавать впечатление многократности доказательств.

Здесь неизбежно возникает Роберт Конквест. Не потому, что он «всё придумал» — это само требовало бы доказательств. Но его «Большой террор» 1968 года на десятилетия задал западную рамку описания репрессий, причём был написан при закрытых советских архивах. Даже переработанное издание 1990 года вышло до их широкого открытия.

Затем появились архивные публикации: приказы НКВД, протоколы, справки, статистика. Во многом они подтвердили общую картину Конквеста — массовые операции, лимиты, тройки, сотни тысяч смертных приговоров. Игнорировать это нельзя.

Но и считать, что тем самым автоматически подтверждена вся его реконструкция, тоже нельзя. Тем более что значительная часть документов вводилась в оборот в годы перестройки и 1990-е, при активном участии Александра Яковлева и в условиях острой политической борьбы. Это не доказывает фальсификацию, но и не освобождает такие публикации от обычной источниковедческой проверки.

Главная проблема в другом: здесь постоянно смешиваются разные уровни доказательства.

Архивная цифра расстрелянных не доказывает конкретный рассказ об избиении. Протокол тройки — условия содержания заключённого. Общая статистика по Иркутской области — фразу, приписанную Малышеву через несколько пересказов. А массовое захоронение само по себе не устанавливает число находящихся в нём людей.

Поэтому формула «Конквест написал это ещё в 1968-м, а потом архивы всё подтвердили» работает лишь отчасти. Архивы подтвердили важные элементы общей картины, но не каждую цифру, историю, свидетельство и интерпретацию.

И остаётся ещё один вопрос: насколько независима такая проверка, если Конквест, перестроечные расследования, комиссия Яковлева и последующие публикации постепенно начинают восприниматься как взаимно подтверждающий массив?

Поэтому вместо «всё давно доказано» правильнее спрашивать: что именно утверждается, каким первичным источником это подтверждается и можно ли проверить его независимо?

В этом, на мой взгляд, главный методологический парадокс: мы требуем доказательств от документа, но почти никогда — от сложившегося нарратива. Стоит утверждению несколько десятилетий покочевать из книги в книгу, и оно приобретает удивительную защиту от самого простого вопроса: «а это конкретно чем доказано?» И если ответом оказывается ссылка на автора, сославшегося на автора, пересказавшего свидетельство третьего лица, — это не значит, что событие вымышлено. Это значит только одно: мы всё ещё не доказали именно это утверждение.

Спор «террор был — террора не было» примитивен и бессодержателен. Настоящий пробел — между масштабом нашей уверенности и масштабом непосредственной проверки. Можно сколько угодно повторять число. Можно поставить его на памятнике, перенести в энциклопедию, учебник и сотню научно-популярных статей. Но тысяча повторений одного утверждения не превращается в тысячу независимых доказательств.

Поэтому финальное требование этой статьи предельно просто.

Где документы — покажите документы. Полным и не противоречащим себе комплектом.

Где останки — исследуйте останки.

Где известны имена — сопоставьте их с делами, датами исполнения приговоров и местами захоронения.

Где заявляется систематическая практика — покажите серию конкретных случаев.

Где существует только оценка — назовите её оценкой.

А там, где доказательств пока недостаточно, самое научное, что можно сделать, — произнести три совершенно нормальных слова: «мы пока не знаем».

Это не отрицание Большого террора.

Это требование к истории оставаться историей — а не набором утверждений, которые считаются доказанными главным образом потому, что их очень давно не принято подвергать сомнению.

Другие мои материалы — в канале «История без иллюзий» в Дзене.