И самое невыносимое, что так легко и беззаботно уже не получится. Даже если бы я, ещё 10 лет назад не уговорил моего друга не ехать на ночь глядя домой, а остаться до утра, и он бы не разбился, а второй друг не умирал бы прямо в данный момент от рака, и мы могли бы собраться вместе, повторить этот же трип, и спустя 20 лет снова оказались там же, с такой же бутылкой шампанского, то мы бы вряд ли хохотали. Постояли бы, немного помолчали. Потом такие: "пу-пу-пу.... Такие дела... Поехали, что ли?"

Пелевин однажды очень хорошо описал это:

"Остановиться на каком-нибудь конкретном напитке было трудно. Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах. Сердюк долго колебался, пока не увидел в одном из киосков бутылку портвейна под названием «Ливадия».При первом взгляде на эту бутылку Сердюк ясно вспомнил одно забытое утро из юности: заставленный какими-то ящиками закоулок во дворе института, солнце на желтых листьях и хохочущие однокурсники, передающие друг другу бутылку такого же портвейна (правда, с чуть другой этикеткой – тогда еще не были поставлены точки над «i»). Еще Сердюк вспомнил, что в этот закоулок, скрытый со всех сторон от наблюдателей, надо было пролезать между прутьев ржавой решетки, пачкавшей куртку. Но главным во всем этом был не портвейн и не решетка, а на секунду мелькнувшие в памяти и отозвавшиеся печалью в сердце необозримые возможности и маршруты, которые заключал в себе тогда мир, простиравшийся во все стороны вокруг отгороженного решеткой угла двора.А вслед за этим воспоминанием пришла совершенно невыносимая мысль о том, что мир сам по себе с тех пор совсем не изменился, просто увидеть его под тем углом, под которым это без всяких усилий удавалось тогда, нельзя: никак теперь не протиснуться между прутьев, никак, да и некуда больше протискиваться, потому что клочок пустоты за решеткой уже давно заполнен оцинкованными гробами с жизненным опытом."

"И что делать?" - спросите вы. Оставить в прошлом то, что навсегда запомнилось, не пытаться дважды войти в одну реку, а искать новые ощущения. И однажды, возможно, выяснится, что гуакамоле, купленное в самой обычной меркадоне в Costa Adeje ничуть не хуже того самого гуакамоле из гватемальской деревушки. На свете ещё полно дурацких незаменимых вещей, которых мы ещё не пробовали.

Такой вот экзистенциальный текст получился.

Сейчас кто-нибудь разумный непременно скажет, что, мол, все эти вещи вообще не жизненно важные. Кто-нибудь умный скажет, что можно заказать себе на дом доставку всего вот этого, не мотаться за тридевять земель и радоваться. Кто-нибудь особо умный сообщит, что есть вещи гораздо вкуснее и качественней перечисленных, а эти – так, не стоят внимания и слов не стоят.

И все эти люди будут правы, да, вы правы. Вот только я гляжу со своей стороны, я ж на ней. И с неё это всё стоит: и текста, и поездок, и ожидания. Все эти штуки – такие прочные верёвочки, которые связывают меня с местами, в которые я очень хочу возвращаться. Пусть хотя бы и затем, чтобы снова, глядя с бабушкиного балкона на выключенную ёлку хлебокомбината, выпить ту самую, единственную правильную стерилизовку в мире.