Люди никогда толком не задумывались, что на самом деле представляет собой безумие. Почему-то было привычнее складывать всё в одну копилку, называя безумием любое отклонение от того, что принято считать нормальным.
Представьте себе садовника, который долгие годы бережно выращивал свой сад. Каждый цветок сажал своими руками, заботился о нём, защищал от холода и засухи. Для него этот сад был не просто садом — он был его частью.
И садовник, скрипя зубами от боли, берёт в руки топор и начинает рубить то, чему посвятил годы. Не потому, что разлюбил. Не потому, что сошёл с ума. А потому, что понимает: другого выхода нет.
Так что же тогда такое безумие?
Возможно, безумие — это не неспособность отличить правильное от неправильного. И не обязательно болезнь.
Возможно, это настолько сильное стремление к чему-то, что человек продолжает идти к этому, несмотря на боль, страх, последствия и даже смерть.
Он всё ещё боится смерти. Боится боли. Боится потерять то, что любит.
Просто желание оказывается сильнее страха.
Когда мне стукнуло пять лет, мне подарили гигантскую детскую энциклопедию — в твёрдом переплёте, настолько толстую, что она казалась мне массивнее самого меня. В ней было столько всего: от простейших рассказов о том, как зародился наш мир, до устройства материи, увлекательных историй и даже научных фактов, адаптированных под сказки. Я уже не помню всех деталей, прошло слишком много лет, но одну вещь помню очень хорошо.
Пожалуй, именно она и стала первым толчком. Хотя тогда я, конечно, даже не понимал, куда это меня ведёт.
Это произошло во время обычной прогулки с мамой. Мы гуляли на детской площадке. Время подходило к вечеру, солнце уже садилось за многоэтажки.
— Сынок, пора домой, — ласково позвала мама, поправляя мой шарф.
— Ну мам… можно ещё пять минуточек? Пожалуйста.
— Хорошо, — улыбнулась она, взглянув на часы. — Но только пять минут, не больше.
Она думала, что я просто играю в песке. Но у меня оставалось ровно триста секунд на эксперимент. Я сидел во влажной клумбе и ждал, когда из земли после недавнего дождя вылезут амитраксы. Мне обязательно было нужно увидеть: если столкнуть их в одной ямке и лишить еды, нападут ли они на сородичей? Проявится ли в них инстинктивный каннибализм?
— Всё, сынок, пять минут прошло!
Мама подошла, легко взяла меня на руки и понесла к выходу с площадки. Я через её плечо смотрел на удаляющуюся клумбу и до боли в глазах всматривался в тёмную землю. Я успел увидеть, как из влажной почвы показались первые розовые тела, но узнать, напали они друг на друга или нет, так и не смог. Мама уже несла меня прочь с площадки.
Позже, уже взрослея, я всё-таки довёл тот детский опыт до конца. И да, при сильном голоде они действительно поедают себе подобных.
Именно тогда я впервые осознал ещё одну вещь: научное название — амитраксы — прозвучало для меня в тысячу раз прекраснее, чем обывательское «дождевые черви». В строгих, непривычных словах кроется уникальность и глубина. Обыденные слова гасят интерес, а научные термины дают ключ к тайне.
А когда мне стукнуло пятнадцать, произошёл второй момент, изменивший моё небольшое увлечение и направивший меня на путь, по которому я уже точно знал, что пойду.
По радио и телевидению было объявлено, что мировые государства объединяют ресурсы для создания грандиозного проекта — проекта, который должен был вывести человечество далеко за пределы привычных спутниковых орбит. Мир готовился к запуску первого в истории дальнего космического корабля — «Зикрас-1». Это объединение должно было подарить человечеству возможность не просто болтаться на околоземных станциях, а шагнуть гораздо дальше.
К моему восемнадцатилетию этот грандиозный эксперимент под названием «Зикрас-1» одновременно увенчался успехом и потерпел крах.
Космический корабль и правда смог вылететь с земной орбиты и начать путешествие. Но из-за слабых технологий, бюрократии и элементарного воровства выделенных средств проект превратился в опасную авантюру. У тех, кто обладал инсайдерской информацией, волосы вставали дыбом: на корабле не было ни нормального оборудования, ни снабжения для длительного пребывания в космосе.
Если говорить простыми словами: только чудо помогло «Зикрасу-1» вырваться в открытый космос, целую неделю продрейфовать вокруг Земли и совершить невероятную, похожую на чудо аварийную посадку, не погубив экипаж.
Ох, какой тогда поднялся скандал на весь мир! Ведь деньги собирали не только из государственной казны, но и со счетов миллионов воодушевлённых людей, которые искренне верили в светлое будущее и жертвовали своими кровными ради грядущих поколений. Увы, некоторые вещи в человеческой природе не изменятся никогда… Жадность и глупость опять победили прогресс.
Что же оставалось делать мне? Да, мне было дико интересно, я всегда старался следить за последними новостями. Но где-то в глубине души я нутром чувствовал: не может решение, принятое всего четыре года назад, породить технологию такого масштаба. Настоящие фундаментальные разработки требуют десятилетий кропотливого труда, а не пары лет поспешных отчётов.
В двадцатипятилетнем возрасте я окончил университет, досрочно защитил диссертацию и остался преподавать на кафедре. Преподавание было лишь ширмой — мне нужен был официальный статус, доступ к университетским архивам и ресурсам закрытых лабораторий.
Но настоящая моя любовь принадлежала молодому, только набирающему силу научному направлению, которое в академических кругах встречали с опаской. Науке, объединившей в себе фундаментальную физику, высшую математику, молекулярную биологию и астрофизику.
Её создатели называли эту дисциплину коротко и ёмко — Mioders (Миодерс).
Великий учёный, заложивший основы Миодерса, когда-то написал манифест, ставший моим главным ориентиром:
«Миодерс — это не просто дисциплинарный синтез. Это шаг на совершенно новый путь, в новую форму бытия. Наша цель — не сиюминутные гранты, не патенты и не коммерческая прибыль для жадных корпораций. Наша цель — масштабный фундаментальный прорыв, плодами которого могут воспользоваться наши потомки. Мы создаём будущее для грядущих народов».
Для меня Миодерс стал особым смыслом жизни. Там, где бездарные чиновники потерпели неудачу с кораблём «Зикрас-1», пытаясь нажиться на лёгких деньгах, Миодерс предложил истинный, глубокий и бескомпромиссный ключ к тайнам материи и космоса.
Но добиться членства в рядах последователей Миодерса требовало не просто колоссального опыта и знаний, но также железобетонной стойкости и стальной выдержки. Туда брали далеко не каждого, и связываться с новичками с улицы никто не собирался. Наблюдая за этим со стороны, я желал попасть туда с ещё большей страстью.
Когда отголоски их призыва отозвались в тысячах сердец по всему миру, отбор превратился в жёсткую мясорубку. Здесь никто не собирался играть в детские бирюльки — речь шла о вещах, которые в тысячи раз сложнее и опаснее, чем могли представить обыватели или даже такие учёные, как я.
И лишь в сорок два года я наконец получил свой долгожданный шанс — пройти легендарный Вступительный Тест.
Экзамен был устроен дьявольски изощрённо. На решение гигантского массива задач по физике, высшей математике, биоинженерии и астрофизике давалось ровно двадцать четыре часа без права на сон и отдых. Вопросы были настолько разносторонними и коварными, что даже самые простые из них на поверку оказывались головоломками высокой сложности, сбивавшими с толку академических профессоров.
Но основную суть этих испытаний я понял лишь после того, как завершился изнурительный суточный марафон.
Когда были объявлены результаты, мой мир рухнул.
Экзаменаторы назвали имена всего пяти человек, прошедших отбор из тысячи претендентов. Моего имени среди них не было.
Сердце сжалось от ледяной тоски. Потребовалось семнадцать лет труда, чтобы услышать чужие фамилии. Победителей увели в отдельную секцию, а остальных «провалившихся» попросили по очереди зайти в комнату напротив — подписать соглашение о неразглашении и выпить временно нейтрализующий раствор.
Когда подошла моя очередь, я переступил порог и замер.
Комната оказалась идеальным, ослепительно-белым кубом. Ни окон, ни мебели — лишь одинокий белый стол, на фоне которого резко выделялась узкая дверь угольно-чёрного цвета. За столом сидела фигура в глухом белом халате с капюшоном, скрывавшая лицо.
Человек молча подвинул ко мне бланки и ручку. Я на автомате поднял руку, чтобы подписать бумагу и навсегда похоронить свою мечту. Слёзы досады подступили к глазам.
Но я привык читать то, что подписываю. Я опустил взгляд на верхнюю строчку — и обомлел.
Это был не акт о провале. Это был Приказ о зачислении.
— Семнадцать лет… Не зря… Боже, не зря! — вырвалось у меня.
Я всхлипнул, не в силах сдержать нахлынувших слёз радости, и искренне выдохнул:
Женщина под капюшоном слегка улыбнулась и произнесла мягким, но строгим голосом:
— Не спеши, Мелейкус. Внимательно прочти условия.
Я судорожно вчитался в мелкий шрифт. Условия были суровыми: отныне я давал пожизненную клятву молчания. Ни слова родным, ни звука обществу. Но главное крылось в графе должности: я получил статус не просто какого-то бесправного ассистента или рабочего.
— Вы зачислены на ранг Учёного 5-го класса, — тихо объяснила женщина. — Это начальный исследовательский чин Коллегии, но он даёт вам полномочия, о которых обычные помощники не смеют и мечтать.
И только тогда я понял истинную суть Вступительного Теста.
Миодерс не искал заучек с феноменальной памятью. Тест проверял Сердце и Верность. Им нужен был человек, который искренне всем своим существом желал изменить этот мир, любил науку больше собственного эго и был готов посвятить ей всю свою жизнь без остатка.
И чёрная дверь на противоположной стене белого куба с тихим шипением открылась передо мной.
https://boosty.to/znis
