LIMpython

В храме Треглава не было скамей.

Решение это было принято ещё в первую неделю восстановления, и объяснение сэру Гундольфу было коротким, как писюн: «Сидя человек утешается. Стоя — смиряется». Гундольф тогда пожал плечами — плотник и так уже выдохся на строяке, — но со временем понял, что жрец не экономил на дереве, а строил дом благословения.

Люди в его храме стояли. Стояли плотно, плечом к плечу, не имея ни спинки, за которую держаться, ни лавки, на которую опереться усталой ногой, и от этого простого неудобства — от гудящих икр, от сырости, поднимавшейся по подолам, — в толпе рождалось особое, тягучее чувство, которое Лимстим Питон называл про себя «правильным». Стыд. Смятение. То самое ощущение, какое испытывает человек, застигнутый врасплох в исподнем, только растянутое на целую службу.

Он стоял на возвышении, оглядывал ряды, и что-то в груди его теплело при виде этой скученной, неудобно переминающейся паствы — тепло не пастырское, а скорее то, какое испытывает счетовод, глядя на ровно сходящийся баланс.

К женщинам у Лимстма было особое отношение. Он их не трогал. Не в том смысле, в каком не трогал их брат Натур когда-то в Аббатстве, — Питон вообще не считал нужным утруждать себя вопросом об их сути. Воительница ли, жрица ли, ведьма ли, вставшая в общий ряд с прочими, — всё едино: приложение, спутница, тень чужого класса, аккуратно пристроившаяся рядом с настоящим делом.

В то утро к возвышению подошла леди паладин в потрёпанной кольчуге, с мечом на поясе и шрамом через бровь, — судя по стати, из тех, кто повидал не одну ночь при факелах и не одного противника с клыками длиннее положенных.

— Отче, — сказала она, — я хотела бы знать, верно ли выбрала путь. Мне бывает трудно понять, паладин я или...

— Милая, — перебил её Питон с тем снисходительным теплом, каким разговаривают с ребёнком, потерявшим куклу, — вам вовсе не обязательно это понимать. Вы прекрасны такой, какая есть. Идите, отдохните, вас, верно, ждёт муж или брат.

Женщина замерла, явно рассчитывая на иное. Не это ли был тот самый Лимстим Питон, знаток Истинного Пути, пастырь класса. Рука её невольно легла на рукоять булавы — не угрожающе, а скорее по многолетней привычке искать опору там, где привыкла искать её всегда.

— У меня нет ни мужа, ни брата, отче. Я хотела спросить о своём архетипе.

— Архетип у вас, несомненно, чудесный, — Питон уже отвернулся, выбирая взглядом следующую жертву среди фривольно мнущихся мужичков. — Ступайте с миром. Воительница, так воительница. Паладинша, так паладинка, паладинце, паладинница. Готовьте оладьи.

Леди паладин отступила, будто ученица, которую выставили за дверь, даже не дав договорить. За что с ней так поступили? Питон этого не заметил. Он уже нашёл того, кто был ему интересен, — щуплого юношу с плутоватым прищуром, переминавшегося с ноги на ногу у самого прохода.

— Ты, — палец Питона указал прямо в грудь юноше, — кто ты по сути?

— Я... подмастерье, отче.

— Это не ответ! Класс! Архетип! Асцендент!

Юноша побледнел, и служба, как то бывало почти всегда, покатилась своим привычным чередом — допрос за допросом, вздох за вздохом, — покуда люд, вымотанныйи стоянием, не начинал покачиваться в едином, мучительном ритме, похожем на транс.

Гундольфа Питон заметил у боковой двери, когда служба уже подходила к концу литургии верных. Рыцарь давно не показывался в храме — он всё больше пропадал в дозорах, будто нарочно выбирал самые дальние и промозглые маршруты, лишь бы поскорее выбраться из западни демиплана ужаса. Сегодня же вид у него был такой, что Питон, повидавший на своём веку достаточно отчаяния, узнал его без вопросов.

Он увёл Гундольфа в ризницу, усадил на единственный в храме стул — привилегия, которой не удостаивался никто из паствы, — и стал ждать. Началась исповедь.

— Я боюсь, — сказал наконец Гундольф, не поднимая глаз, — что мы никогда отсюда не выйдем. Что рано или поздно нам придётся встретиться с ним. Со Страдом. И я не знаю, готов ли я к его проклятью. А этот вечный праздник барона...  люди пляшут, потому что боятся не плясать. Я схожу с ума от этой ярмарки кошмара сильнее, чем от любого ревенанта в лесу.

Питон помолчал, глядя на друга с той редкой, ничем не замутнённой участливостью, какую приберегал для случаев, действительно того стоивших.

— Страх не грех. Ильматер учит нас одному, — сказал он тихо. — Дай мне сил принять то, чего я не могу постичь. Дай мне волю постичь то, что в силах принять. И дай мудрости отличить одно от другого, прежде чем я спутаю смирение с трусостью, а трусость приму за смирение.

Гундольф поднял взгляд.

— Покуда страх мой не ведёт к бездействию, а бездействие ко злу, да не постыжусь я страха своего.

— Даже сломанные часы дважды в день показывают верное время, — Питон позволил себе тень улыбки. — Страда не победит мгновенное решение. Праздник барона не твоя ноша. Твоя ноша — эта ночь, этот дозор, эти люди за твоей спиной. Остальное отдай  на откуп туману.

Что-то в этих словах, простых и на удивление лишённых обычной одержимости классами, доменами и архетипами, подействовало на Гундольфа сильнее любой проповеди. Он вышел из ризницы выпрямившимся, будто скинул со спины мешок, который таскал месяцами, и Питон, глядя ему вслед, ощутил краткий, почти забытый укол. Быть может, сопровождать в дозоре рыцарей не такое уж и пустое занятие? А классовые интенсивы...

Укол этот, впрочем, долго не продержался.

Когда служба возобновилась, Питон вышел к пастве уже другим человеком — точнее, тем самым, каким был всегда.

— Вы стоите здесь, — начал он, и голос его разнёсся под сводами храма с той гулкостью, какую даёт отсутствие мягкой мебели, — и думаете, будто знаете, кто вы. Пастухи! Кузнецы! Мельники! Жалкие ярлыки, налепленные нуждой на пустое место внутри вас!

Толпа беспокойно зашевелилась. Классовая тревога. Безумство. Грядёт бурый час.

— Один учёный муж из мира, откуда я родом, — продолжал Питон, повышая тон, — писал, что душа человека расколота натрое: низкое хотение, что рвётся жрать и совокупляться, не разбирая пути; голос закона, вбитый отцами и богами; и тонкая полоска между ними, что зовётся собой, но собой, по сути, не является. Класс, — Питон выбросил вперёд палец, — есть та тонкая полоска, доведённая до окончательной формы! Тот, кто не знает своего класса, — раб хотения, скачущий между жратвой и виной, никогда не становящийся ничем цельным!

Кто-то в толпе всхлипнул. Кто-то пёрнул.

— Другой мудрец говорил о снах, что видятся всем народам одинаково: о герое, о тени, о старике, о деве. Он называл их архетипами, что дремлют в глубине всякой души, ожидая, когда их окликнут по имени! Вы носите архетип в себе, как носят зерно под спудом снега, — и, покуда не окликнете его вслух, трижды, перед свидетелем, — оно так и останется зерном, а не колосом!

Он мерил шагами возвышение, и туман за узкими окнами храма, будто откликаясь на его голос, гуще прилипал к стёклам.

— Ещё один, — Лимстим Питон уже не смотрел на паству, взгляд его устремился куда-то выше, за стропила, — писал, что человек обязан стать тем, что он есть, а не тем, чем его воспитали быть! Что величайшее отчаяние — вовсе не боль, а отчаяние тех, кто и не подозревает, что находится в отчаянии, потому что даже не задумался, есть ли у него душа, достойная этого чувства! Вы — все вы! — годами живёте, не подозревая, в каком отчаянии пребываете, оттого что ни разу не спросили себя, кто вы!

Он остановился, обвёл толпу взглядом, полным того страшного, спокойного торжества, какое бывает у человека, наконец нашедшего слова, которые искал всю жизнь, — пусть и заимствованные, пусть и перекроенные до полной неузнаваемости, но свои, выстраданные, как и всё, что он когда-либо на себя примерял.

— ТРЕПЕЩИТЕ! — рявкнул он, и голос его, лишённый прежней бархатистой участливости, ударил под своды храма, как удар колокола. — ТРЕПЕЩИТЕ, НАСЕКОМЫЕ! ПАДИТЕ НИЦ!

Толпа — стоявшая, уставшая, лишённая скамей и потому давно готовая рухнуть на что угодно, лишь бы дать отдых ногам, — пала на колени разом, единым шорохом одежд по деревянному полу, и в этом падении было куда больше подлинного благоговейного ужаса, чем во всех молитвах, читанных здесь прежде.

Питон смотрел на них сверху — на согбенные спины, на опущенные лица — и чувствовал себя, как чувствует себя жрец, впервые в жизни уверенный, что паства перед ним верует не в бога, а в него самого, и что разница эта, в сущности, для дела не так уж и важна.

Позже, когда храм опустел, а прихожане расползлись по своим сырым домам зализывать колени и совесть, Лимстим Питон вышел на паперть — смотреть на дождь. Он любил воду. Её спокойное, размеренное течение, её буйные тугие, упругие струи, её отражение и переливы, её предсказуемость и беснование.

Дождь моросил привычной дисперсией, и туман за ним держался у самой земли, будто дожидался, когда его позовут. Питон долго глядел на эту серую, безучастную стену и думал о том, что весь этот пыл, вся эта уверенность, с какой он только что рвал глотку перед испуганной толпой, — быть может, они и есть признак того, что здесь, в Баровии, он наконец на своём месте.

Мысль эта грела недолго.

Следом пришла другая, куда менее удобная: а что, если он ошибается? Что, если весь этот грохот, все эти цитаты из чужих, полузабытых мудрецов — лишь новая маска, натянутая поверх старой, столь же случайная, как капюшон охотника или мантия пироманта? Вернись он сейчас за пределы тумана, окажись снова там, где можно уйти, — узнал бы он себя? Заговорил бы с ним Ильматер, или молчал бы так же ровно, как молчал всегда, предоставляя Питону самому решать, чья воля исполняется — божья или собственная, разросшаяся до размеров, которые уже неловко было называть смирением?

Он вспомнил слово, которое слышал однажды от старого монаха ещё в Аббатстве, — слово, обозначающее не грех и не ересь, а нечто более тонкое и оттого более страшное: состояние души, возомнившей себя святой и тем самым потерявшей всякую святость. Прелесть. Не впал ли он в неё?

Питон долго стоял под навесом, глядя на туман, и туман, как водится, не ответил ему ничего — ни подтверждения, ни упрёка, — оставив его наедине с вопросом, единственным, какого он ещё не научился глушить голосом, гулким, как тот, что заставил давеча целый храм пасть на колени. Пользуясь удобством влажной погоды Лимстим Питон помочился прямо так, в мантии и, довольный собой, побрёл в корчму. Подсушиться, подкрепиться и, возможно, порезвиться.

Лечебница при храме Треглава открывалась с рассветом, хотя рассвет в Валлаки — понятие условное: солнце восходит где-то за туманом, и в деревню едва просачивается свет, процеженный, будто через мокрую холстину. Питон любил этот час. Восемь ноль три. Скопный час. В нём было что-то от начала литургии — тишина перед первым посетителем, разложенные по местам инструменты, свежая солома под ширмой.

Он сидел на своём табурете, ждал, и в ожидании этом, как случалось порой, и позволил себе лишнее.

Он подумал, а что вообще за тема эта, с богами, с храмом? К чему всё это? Вот бы сейчас он взял, накинул капюшон — не жреческий, а другой, кожаный, с изумрудным подбоем, тот самый, ассасинский. Представил два серпа в руках, изогнутых, зловещих, с каким прыгают по крышам в балладах о ночных мстителях. Представил, как приземляется беззвучно на мокрую черепицу, как тень его скользит меж печных труб, как никто не видит его до последнего мгновения…

Мысль эта была тёплой, как украденный глоток вина, и такой же беззаконной.

— Нет, — сказал он вслух, довольно резко, будто отгонял муху. — Я жрец. Класс выбран. Закреплён и застолблён. Твёрдо и чётко.

Он повторил это ещё раз, тише, для верности:

— Жрец. Жрец Ильматера. Я нашёл свой путь. Звёзды сказали: жрец. Дело закрыто.

Дело, впрочем, любило открываться заново, обычно по утрам, когда в лечебнице было тихо и разум, не занятый ничьим страданием, кроме страдания хозяина, начинал скучать по собственному.

Дверь скрипнула. Вошёл посетитель — крепкий, кряжестый мужчина с рукой, замотанной в грязную тряпицу, судя по виду, молотобоец или что-то в этом духе, руки такие развивает только тяжёлый труд. Мужчина долбитель.

— Отче, — сказал он, кланяясь, — палец прищемил. Молотом.

— Садитесь, — Питон указал на лавку, и вся утренняя маета мгновенно улеглась, уступив место деловитой, привычной ясности. — Скажите для начала: вы ведь воин? А кузнечное дело — лишь то, чем вы кормитесь, пока где-то внутри дремлет иное призвание? Профа, так сказать?

Мужичок непонимающе моргнул.

— Что за "профа"? Кузнец я, отче. С измальства молотом машу.

— Профа это ремесло. Я спрашиваю о сути. Класс ваш каков?

— Класс? — мужик посмотрел на свою замотанную руку, будто ответ мог обнаружиться там, под тряпицей. — Какой класс, отче, у меня палец расквашен. Класс пальцетряс.

— Воин же, нет? Сила, воля, долбёжка. Доспехи нравятся?

— Делать нравится. А что нравится, то и делаю. Кузню люблю, палец вот жалко. А воевати не моё. Я мирянин — и мужик расплылся в дружеской улыбке.

Питон замер.

Что-то в этой фразе — «что нравится, то и делаю» — задело его сильнее, чем задело бы прямое возражение. Возражению можно противостоять, спорить, приводить доводы о звёздах и асцендентах. А вот этой спокойной, безмятежной простоте противостоять было решительно нечем, и оттого она раздражала куда сильнее.

— Это не ответ, — произнёс он, и голос его чуть дрогнул, становясь мерзопакостным, истеричным. — «Что нравится» — не архетип. Это отговорка тех, кто никогда не задумывался о собственной сути.

— А чё, а куда задумываться-то? — искренне удивился кузнец. — Молот в руке, наковальня перед носом, чего тут думать. Отче, вы палец-то посмотрите, а то прибаливает! Тягостно.

Питон посмотрел на палец. Палец действительно опухал, наливаясь недобрым сизым цветом, и на миг — только на миг — жрец в нём взял верх над спорщиком: он аккуратно размотал тряпицу, ощупал сустав пальцами хирурга, определил черный ноготь, пробил его быстрым, почти небрежным движением, от которого мужичок взвыл, а после утих, с изумлением разглядывая собственную руку,.

— Ноготь сам слезет, обновится. Терпение, воин.

— Полегчало, — выдохнул мужичок. — Благодарствую, отче.

— Это долг мой, — сухо сказал Питон, наматывая свежую повязку. — Но вопрос мой остаётся открытым. Вы кузнец не оттого ли, что просто не задавали себе вопроса, кузнец ли вы на самом деле?

— Святый отче, — мужичок укоризненно покачал головой, поднимаясь с лавки, — вот вы всё вопросы, вопросы. А оно надо? Живёшь — и живи. Делай, что по нраву, вот и весь сказ.

Он ушёл, прижимая к груди перевязанную руку, довольный и совершенно, до отвращения, безмятежный. Безклассовый.

Питон остался один в приёмном покое, глядя на дверь, за которой скрылся кузнец, и чувствуя, как внутри поднимается то самое раздражение — не гнев даже, а нечто более едкое, похожее на зависть, только он ни за что не признал бы это слово вслух.

«Живёшь — и живи», — повторил он мысленно, и фраза эта показалась ему подозрительно похожей на клевету. Клевету на весь труд, что он вложил в поиски собственной сути: на Аббатство, на Рощу Друидов, где он пытался стать бодипозитивным друидом, на Аткатлу, на Лускан, на десять лет литургии абсурда, воплями о некромантии. Но если кузнец прав, если действительно можно просто взять молот и не спрашивать себя ни о чём, — то чем же тогда были все эти годы, если не глупостью, растянутой на десятилетие? Тупым бредом, дурью, которая лишь мешала быть собой. И получается, можно было спокойно носить капюшон, при этом не прыгая в сено с ратуши (Лимстим Питон боялся высоты), просто играть на лютне не называясь бардом? Стрелять из лука не будучи охотником? Сидеть в корчме и играть в кости, не заявив себя плутом?! Бред же! Ну бред!

Эта мысль не должна была прийти. Он гнал её так же, как гнал овода в момент опорожнения, — методично, привычным усилием воли, повторяя про себя то же заклинание: жрец не может быть неправильным классом. Это моя миссия, моя высшая цель, моё предназначение по середине неба.

Но заклинание в это утро подействовало слабее обычного.

К полудню пришёл дед с грыжей, работающий в поле, и Питон, задавая ему всё те же вопросы об архетипе и асценденте, поймал себя на том, что задаёт их чуть громче необходимого, чуть настойчивее, чуть мерзопакостнее, будто убеждал не столько старика, сколько себя самого. Дед, как и кузнец, ответа не нашел. Лимстим Питон побагровел.

— Ах ты паршивец. Нервы мне потрепать пришёл, квочка пердящая?!

Дедушка и правда пукнул, то ли от внезапности, то ли от страха.

— Анафема! Жаба проклятый! Фуражир пустотелый! Пропащий!

Старика продудонили. Колоноскопия проводилась жестко и грязно.

— Больно не будет — взвизгнул Питон.

Больно было. Дед хрипел и сопротивлялся, поэтому исцеление перешло в оскопление. Скулящий старик выскочил из Лечебницы при храме Треглава и побежал в село.

Лимстим Питон удовлетворённо отложил серп. Себя он не трогал. Мысль об этом  никогда не приходила ему в голову. Признать нужду в собственном лечении значило признать, что диагноз, который он ставил себе годами, всё ещё под вопросом. А Питон, как бы ни трясло его по ночам, твёрдо стоял на одном: диагноз уже поставлен. Жрец.

Он просто, время от времени, забывал сообщить об этом себе достаточно убедительно. Требовались интенсивы.

Вечером, когда лечебница опустела, а туман за окном густел с обычной баровийской неспешностью, Питон сидел на своём табурете и разглядывал символ Ильматера — связанные, порванные оковы — так пристально, будто рассчитывал прочесть в нём ответ, которого не находил нигде более.

— Ты жрец, — сказал он вслух, в пустой комнате, где некому было усомниться. — Жрец. Полноценный. Органичный. Никаких ассасинов, никаких некромантов. Жрец до конца.

Символ молчал, как молчат все символы, которым слишком часто задают вопрос, на который они не создавались отвечать.

Где-то за стеной, в тумане, спускавшемся на Валлаки очередной сырой ночью, скрипнула не то ставня, не то дверь чьего-то дома, и Питон, вздрогнув, чуть не навесил на себя магический щит.

Впрочем, для верности он всё же поднялся, проверил засов на храмовой двери, и лишь после этого позволил себе отойти ко сну — с чувством человека, который в очередной раз убедил себя в том, во что давно перестал верить безусловно, но продолжал верить по привычке, потому что привычка эта была единственным, что у него оставалось от постоянства, которого он так долго и так безуспешно искал.

Доводилось ли слышать вам о Баровии? Нет? Что ж, в этом ваше великое счастье и великая удача.Туман в тех краях не стелется в привычной вам дымке — он стоит, будто студень. В этом есть великая разница, и разницу эту чувствует всякий, кто хоть раз ночевал в дырявом сарае восточней Побережья Мечей: обычный туман ложится к рассвету и тает к полудню, как ложится усталый пёс у порога, а этот стоял всегда, как у юнца. Серый, тяжёлый, с исподу подсвеченный нездешней желтизной. Не как у юнца. Туман держался вплотную к земле, обвивал колени, забирался за шиворот, под отсыревшую кожу, лип к металлу кирас так, что через час пути кираса воняла мокрой псиной, а через два — уже сырком таким, знаете, подз..позалу...под залой сопревшим. Но довольно о смраде, вскоре ваш нос переставал различать запахи вовсе, отравленный сыростью настолько плотной, что её можно было, кажется, жевать. Я жевал.

Отряд Ордена Перчатки вошёл в эту стену тумана на исходе третьего дня. Тридцать пять человек, из них пять паладинов, а шестым, лишним, прибившимся, будто репей к сукну, — жрец, чьё имя вскоре узнает вся Баровия и научится произносить его с той особой, придушенной мерзопакостной интонацией, с какой произносят имя зубного лекаря или сборщика недоимок.

Лимстим Питон шёл третьим слева, и туман облепил его мантию раньше, чем прочих, — будто узнал.

За стеной тумана открылась долина. Ели стояли в ней нарочито тесно и при том беззвучно, отчего создавалось странное ощущение нереальности происходящего, как в какой-то дурацкой театральной постановке на дешевых помостках. Две глубокие колеи, налитые ржавой водой, вели вниз, к деревне с покосившимися крышами, и дальше, через отсыревшие поля, к чёрной скале, на вершине которой, там, где туман истончался ровно настолько, чтобы дать разглядеть силуэт, стоял замок.

Влага сочилась по его стенам, будто камень тоже был живым и напуганным. Дождь, мелкий, безостановочный, тот особый баровийский моросун, покрывал каждый лист, каждый гвоздь на ставне, каждую бороду тонкой стеклянистой плёнкой, а мох на руинах Аргинвостхолта, был тёмным, почти чёрным.

Именно в эту сырость, в этот холод, липнущий к костям надёжней всякой хвори, и въехал Лимстим Питон — высокий, темноволосый, статный и, как отмечали хирурги, всё же грузный, — с тем выражением на лице, какое бывает у человека, нашедшего наконец климат, подходящий его нутру.

— Дышится, — сказал он, вдыхая полной грудью гнилостный воздух руин, — как дома. И поддал газку.

Сэр Гундольф Ржавый, командир пятой партии, сделал вид что не слышал сего перфоманса, как шутка неуместного, а как утверждение — кощунственного.

***

Ревенанты вышли из ворот беззвучно — трое, в ржавых доспехах,  Пустые глазницы их пустые смотрели самой ненавистью.

Питон шагнул вперёд, вскинул руку.

— Прежде чем начнём, — произнёс он, — позвольте один вопрос. Вы себя ощущаете воином? Или всё берсерками? Ведь доспехов на вас почти не осталось!
Меч замер над его головой.

— По стойке — воин, — продолжал Питон, разглядывая мертвеца с видом человека, оценивающего лошадь на ярмарке. — Но взгляд... взгляда, впрочем, нет. Взгляда лишили. Это меняет диагноз.
Существо издало сухой, скрипучий звук:

— Я... — прохрипело оно.
— Вот! — обрадовался жрец. — Сомнение! Прекраснейший симптом.

В следующий миг сэр Гундольф вогнал клинок ревенанту в шею, и стало не до симптомов. Бой был короткий. Кто-то упал и, кажется, умер, хотя выяснилось это позже и оказалось не вполне точным. Волки выли где-то за пределами видимости, нагнетая обстановку потерянности.

Дракона не нашли. Череп Аргинвоста висел где-то за много лиг отсюда, в зале, куда без длинного и невесёлого разговора с хозяином было не попасть. Понимание, чьи это земли пришло без ремарок.

— Отступаем, — скомандовал Гундольф. — В Валлаки.
— Там, говорят, праздник, — заметил кто-то из добровольцев.
— Слыхал я об этих местах. Там праздник по приказу, — уточнил Гундольф.

— О, — сказал Питон, и в голосе его прозвучало нечто похожее на нежность, — как я это люблю.

***

Барон Варгас Валлакович встретил гостей на площади, среди мокрых от вечной измороси флажков и мужиков, улыбавшихся с заметным усилием.

— Гости! — возгласил барон. — Праздник сегодня. И завтра. И послезавтра  тоже будет праздник! В честь того, что был сегодня!
— А вы сами, — вежливо перебил Питон, — из какого архетипа?

Барон моргнул. Флажки, будто по команде, обвисли.
— Какого вы классу, барон? — терпеливо пояснил жрец. — Я спрашиваю: кто вы по сути? Бард? Варвар? Шаман? Земля и звёзды не врут, а вот титулы — сплошь враньё.

Валлакович задумался так тяжело, будто только что вернулся с собственной коронации.
— Какая разница, какого я классу! Я просто хочу, чтобы люди были счастливы, — произнёс он наконец, будто оправдываясь.

— Это не архетип, — вздохнул Питон. — Впрочем, разрешите представиться. Лимстим Питон, милосердный жрец Ильматера. Я наставлю вас на пути оскопления.

Барон побледнел. Предложение показалось ему оскорбительно вызывающим.
— На пути искупления, ты хотел сказать, не так ли? — спросил он всё же, ибо власть, даже испуганная, торгуется по привычке.

— Вашим людям полегчает. Тем, кто придёт добровольно. — проигнорировав поправочку, кивнул Лимстим.

Барон посмотрел на Гундольфа. Гундольф посмотрел в небо, будто искал там знака, но небо над Баровией отвечает на такие взгляды одним и тем же — новой каплей дождя за шиворот.
— Разрешаю искуплять крестьян, — сказал барон, уходя от ответа о классе. — Но чтобы было весело.
— Обязательно, — кивнул Питон. — Повесим гирлянды.

***

Многие в Валлаки полагали, будто Лимстим Питон помешан на классах и доменах в том расхлябанном, ярмарочном смысле, в каком помешаны гадалки, торгующие мастями удачи по медяку за штуку. Сам Питон оскорбился бы этим сравнением до глубины своей многострадальной, перекроенной души.

Домыслов он не терпел. Шарлатанов от богословия, готовых налепить на живого человека что попало — «арканист», «класс-дуропляс», «шептун», — он презирал открыто. Слишком долго и слишком мучительно он сам примерял на себя чужие ярлыки, чтобы позволить кому-то отделаться подобной небрежностью.

Он спрашивал о сути. Об архетипе.

— Достаточно ли вы мажий? — вопрошал он у пастуха, что чинил телегу.

— Да вроде, смазал — разводил руками пастух и пастырь вёл его, за ручку, на скопочку.

Опрашивался и мельник, и рыбак, да, собственно, кто угодно, кто по несчастью переступал порог храма Треглава. — По духу, а не по одежде и не по молитве. Взгляните на звёзды над вашей колыбелью: в каком доме вы родились, под каким асцендентом? Совпадает ли восходящий знак с призванием, или вы носите чужую личину — так вышло, так удобнее, так спокойнее матери?

Истовый клирик не сдавался. Проповеди перетекали в исповеди, исповеди в экзикуции.

Отвечать было решительно нечем. Крестьяне не знали своего асцендента. Ремесленники путали Бахмута с Баламутом. Каждый раз, наткнувшись на пожатие плеч и «не могу знать, отче», Питон испытывал мрачное, тихое удовлетворение: очередное подтверждение старой, выстраданной мысли. Людям нельзя доверять определение самих себя. Определять должен кто-то со стороны — строгий, справедливый. Беспрестрастный.

— Ваша воля крепка? — спрашивал он тогда напрямую. — Готовы ли принять, что желание есть корень боли, а корень надлежит извлекать целиком?

В этом вопросе крылась узкая тропа, на которой сходились у Питона богословие и хирургия.

Он говорил это с убеждённостью человека, которого извлекали самого — из аббатства, из ордена, из культа, — раз за разом, пока извлечение не стало для него единственным знакомым языком любви.

Давным-давно в подвале древнего храма нашлась книга: тяжёлая, разбухшая от сырости, переплёт из материала, ближе всего напоминавшего человечью кожу. На обложке, там, где сырость ещё не съела вязь, читалось нечто похожее на «ПYTb ⓘСКООПЛЕHIR». Путь искупления, конечно же. Но Питон, вглядевшись при свече, решил иначе, и с этого часа его было не переубедить: «ПУТЬ ОСКОПЛЕНИЯ» стал его настольной книгой.

Староаллийдская вязь славится узорчатой буквицей, которую сырость съедает первой. Так родилась ошибка, вошедшая в анналы Валлаки наравне с Великим Пожаром.

Первую проповедь Питон читал в холодный, беспросветный вечер, когда дождь стоял завесой вдоль улиц, а от сырых камней храма тянуло погребом. Собралось сорок человек — тем особым баровийским любопытством, что гонит людей поглядеть даже на собственную казнь, лишь бы не сидеть дома одному.

Питон раскрыл книгу и прочёл размеренно, весомо, с интонацией, какой оглашают приговор:

— «Скопный час, восемь-нуль-три. Я знаю: Оскопитель мой жив, и в последний день восстанет он на страждущей земле сей. И хотя черви истребят кожу мою, я во плоти моей узрю».

По залу пробежал шёпот. Питон поднял палец.

— Заметьте: не «я знаю о нём». Я знаю: он жив. Это, друзья мои, обо мне. Скромно молчу, но воистину.

Дальше он читал главу за главой, и запятая вязи сдвигалась вслед за верой — незаметно, но необратимо: «Изглажу беззакония твои, как туман, только не тот, что не выпускает, а истинный, и Я оскоплю тебя»; «Не бойся, ибо Я оскопил тебя, назвал тебя по имени твоему»; «В Нём мы имеем оскопление Его».

А после — строки о скопцах, что сделали сами себя скопцами ради Царства, «кто может вместить, да вместит». Здесь Питон выдержал долгую паузу, давая слушателям осознать пропасть между собственной немощью и величием предложенного пути.

Тут он и произнёс давнюю свою мудрость, которую любил повторять, объясняя разницу между болтовнёй и делом:

— Есть, дети мои, искупление словом. — Он постучал пальцем по книге. — А есть оскопление делом. — Он похлопал по серпу на поясе, и донёсся тихий деловитый звон стали. — Слово утешает. Дело исцеляет. Серп...оскопляет.

Кто-то в зале нервно рассмеялся, приняв это за шутку. Смех оборвался, когда стало ясно: Питон не шутил.

Из задних рядов поднялся подслеповатый пономарь Ильматера, щурясь на свечу и на книгу с одинаковым недоверием.

— Отче... там, сдаётся мне, «искупление» написано. Через «и» и через «у». А может вообще, речь об искушении?

— Ты подслеповат — с кроткой скорбью произнёс Питон. — Не твоя вина. Но и не повод сомневаться в Ильматере.

— Но я же...

— Ты кто по классу?

— Пономарь, отче.

— А должен быть жрец...

Пономарь сел, унося с собой тяжёлое молчание человека, чья правота сегодня никому не нужна.

После службы сэр Гундольф отвёл Питона в притвор, где капли с потолка мерно отбивали счёт, будто время в Баровии измеряли не часами, а именно этим стуком.

— Пономарь прав, — сказал рыцарь тихо. — «Искупление» — это когда выкупают. Спасают. Прощают долг. Это милосердие, Питон, не то, что творится у тебя за ширмой.

— Знаю, — так же тихо ответил жрец, глядя на туман за приоткрытой дверью. Тот стоял вплотную к порогу, будто ждал, когда его впустят.

— Тогда зачем...

— Потому что если я признаю ошибку, значит, я снова передумал. — Питон подбирал слово медленно, как подбирают инструмент по руке. — А я так больше не умею. Пробовал вчера. Не выходит. Внутри что-то щёлкает — и молчит.

Он послушал, как капли отбивают свой безучастный счёт, и добавил уже совсем тихо, почти не для Гундольфа — для себя, для тумана, для замка на скале, для всей этой земли:

— К тому же, согласись, «оскопление» звучит куда убедительнее.

Гундольф не ответил. Он ушёл молиться сразу за троих, и в ту ночь молитва его была особенно долгой.

***

Они приходили по одному, иногда по двое — крестьяне из окрестных хуторов, чьи имена автор намеренно опускает: в Баровии имя вещь хрупкая, а хозяин здешних мест коллекционирует отнюдь не имена. Садились на мокрую лавку в приёмном покое, бывшем некогда притвором Треглава, и Питон встречал каждого одним и тем же ровным, участливым взглядом — взглядом человека, который до самого донышка души хочет знать, кто перед ним такой на самом деле.

— Скажите, — начинал он, придвигая табурет, — вы ощущаете себя обывателем по духу, или обыватель — личина, наброшенная нуждой?

— А кто я, по вашему, отче? Не торговец, не ремесленник — отвечал очередной бедолага, комкая шапку.

— Это профессия. Я спрашиваю о сути. Кто там, за обывателем? Воин, не поднявший меча? Мудрец, не читающий книги? Вор, не умеющий воровать?

— Не знаю, отче. Да кому не пох...

— Ох...С этого и начинается всякая боль, — кивал Питон с мрачной удовлетворённостью человека, услышавшего давно ожидаемое подтверждение. — Незнание себя. Асцендент ваш каков?

— Вродь не импотент, тьфу-тьфу-тьфу.

— Тогда рассудим по звёздам иначе. Родились вы под ущербной луной или под растущей?

— Матушка сказывала, непогода тогда была лютая, в тот год град урожай побил..

— Град побил — это Ильматер стучится в дверь загодя, — торжественно заявлял жрец, хотя ни один богослов, из всех, кого он изводил вопросами прежде, такого не подтвердил бы. — Значит, вы прирождённый страдалец. Прекрасно. А воля крепка ли?

Обыватель к этому моменту уже понимал: путь назад отрезан. Но не понимал, что будет отрезано далее. Кивал, ведь кивнуть было проще, чем придумать ответ на эти вопросы… Что значило «жреческий вайб»? Слов-то таких не слыхивал.

— Тогда согласны ли принять, что желание есть корень боли? — голос Лимстима Питона становился мерзопакостнее.

— Согласен, отче.

— Скажите ещё раз, для протокола.

— Согласен...

— И в третий.

Дальнейшее автор передаёт скупо: скажем лишь, что из-за ширмы после третьего «согласен» доносился звук короткий и деловитый, будто плотник забивает последний гвоздь в готовую работу, а прихожанин выходил на паперть спустя малое время — тише, бледнее, легче, чем вошёл, — и подолгу стоял, глядя в туман с покоем человека, переставшего чего-либо хотеть.

Молва разошлась по хуторам быстрее горячки. Одни шли из отчаяния, в Баровии обычного, как хлеб. Другие — просто спросить. Третьи срочно вспоминали неотложные дела в Кринте или на другом краю света, куда дорога всё равно вела через тот же туман, а туман неизменно приводил обратно — к тому же порогу, к той же лавке, к тому же ровному взгляду.

***

Через полгода в Валлаки не осталось человека, не знавшего дороги к храму Треглава. Барон Валлакович, вытирая пот несмотря на вечную баровийскую прохладу, признавался приближённым, что праздник в этом году вышел на диво тихий — вся деревня разом выдохнула и забыла вдохнуть заново. Сэр Гундольф молился за троих, потом за пятерых, потом сбился со счёта.

Питон стоял на пороге храма в рассветный час, три минуты девятого, когда туман особенно густ — тот, что копится за ночь и не успевает разойтись до утра, — и вглядывался в серую стену, обступавшую деревню плотным влажным кольцом. За ней не было ни востока, ни запада — одна ровная, безучастная сырость.

Он вдруг заметил в себе пустоту. Прежде, на исходе каждого второго-третьего месяца, из-под рёбер поднимался зуд, требовавший крика, разрыва, бегства. Вопля. Сегодня зуда не было. Он ждал его весь вечер — и не дождался.

Он понял: отсюда нельзя уйти. Можно брести на восток, можно на запад, но дорога неизменно приводит назад, к тому же порогу, к тому же трёхликому идолу, чьи три лица — печальное, суровое, вопросительное — глядели теперь на него так, будто наконец признали своим.

Впервые в жизни Лимстиму Питону было нечего менять. Менять было уже некуда.

Он тихо усмехнулся — глухо, спокойно, тем смехом, что рождается из смирения. Мимо, кутаясь в сырой плащ, брёл ранний прохожий с лицом, в котором отчаяние свило гнездо давно и прочно.

— Отче, — сказал он, останавливаясь, — вы, никак, довольны?

— Абсолютно, — ответил Питон. — Присядьте. Расскажите-ка мне, кто вы по классу.

Туман у порога вздрогнул — едва заметно, как вздрагивает вода, в которую бросили монету слишком глубоко, чтобы расслышать всплеск. Тёмные Силы, приглядывавшие за этой землёй дольше, чем помнят её жители, замерли в редкой для себя нерешительности: существо получило всё, о чём просило, — постоянство, покой и вечное, непередумываемое место.

О цене, как водится в этих краях, они умолчали.

Континент Вин никогда не был добрым, но раньше, по крайней мере, сохранялся порядок. По этим далеким временам, когда всё было просто и понятно скучают многие. Да, так, что аж с ума сходят.

Семь Рождённых Светом — существа, которых люди Эндерала считали богами, — сумели удержать хрупкий мир на плаву, оберегая его от Великого Очищения: катастрофы, обещанной с начала времён, способной стереть всё человечество подчистую.

Потом Рождённые Светом пропали. Или умерли. Тихо, без предупреждения,  — просто в один момент они замолчали, и с этого дня мир начал сходить с ума уже  в самом буквальном смысле слова.

Мертвецы перестали лежать спокойно в могилах. По деревням поползли эпидемии одержимости. А те, кому не повезло меньше прочих, начали слышать голоса — тихий, вкрадчивый шёпот, который приходил по ночам, обещал избавление, звал к какому-то смутному «очищению» и медленно, но верно выжигал разум изнутри.

Бурое безумие, называли это в Ордене. Симптомы были узнаваемы: сначала бессонница, потом раздражительность, затем какой-то пердёж в чатах, выкрики, мастурбация. А в самом конце зараженный, не помня себя, набрасывался на первого встречного с криком о необходимости «очистить мир», о нормисах, говне и каловом апокалипсисе,  как будто это была не болезнь, а миссия.

Столица Эндерала, город Арк — обнесён непроходимыми горами. Он считался последним по-настоящему безопасным местом на континенте. Здесь заседал Святой Орден. Здесь готовили магов, воинов и жрецов на защиту того, что осталось от человечества. И здесь же, в тихом, респектабельном крыле Храмового квартала, вот уже почти десять лет преподавал защитную магию некто Лимстим Питон.

Уважаемый профессор. Верховный жрец. Автор трёх монографий про контрзаклинания. Человек с безупречной репутацией.

По крайней мере, до определённого момента.

Началось это, как всегда начинается — почти незаметно.

Сперва Лимстим просто перестал спать. Списал на возраст, на переутомление, на слишком плотный учебный график — в конце концов, обучать молодых магов ставить щиты против стихийного урона было делом, требующим сосредоточенности, а не отдыха.

Потом появился шёпот. Про анусы, какашки, смену класса.

Он приходил по ночам, тихий, почти ласковый, и говорил вещи, которые Лимстим впоследствии предпочитал не вспоминать в подробностях. Что-то про оскопления, очищение. Про то, что мир прогнил, нормисы всё заполонили и порядок нуждается в правке. Про то, что некоторые виды — вот прямо конкретные, определённые виды — портят общую картину мироздания одним своим существованием. А еще как хочется донатов.

— Это просто усталость, — говорил он себе, глядя по утрам в зеркало на собственные глаза, в которых, как ему казалось, на долю секунды вспыхивал не то отблеск свечи, не то что-то куда менее объяснимое. — Я учу защитной магии. Я всю жизнь наставляю студентов противостоять именно таким вещам. Уж я-то точно замечу симптомы вовремя.

Ирония, разумеется, была в том, что человек, обученный распознавать чужое безумие, обычно последним замечает своё собственное.

Первый раз Лимстим Питон спустился в Подгород — тёмный, влажный лабиринт под благополучным, залитым фонарями Арком, куда стекались контрабандисты, беглые преступники и все, кому не нашлось места наверху. Зашел случайно, в корчму, смочить горло. Так, по крайней мере, он сам себе это объяснял.

Затем Лимстим Питон решил, что он детектив и идёт изучать «источник заразы». Скверны. И делает это исключительно в интересах науки, Ордена и, возможно, будущей четвёртой монографии.

К третьему визиту объяснения стали куда более скудными.

Полуаэтерна — потомки древней расы Аэтерна, магически одарённого народа с характерными заострёнными ушами, — селились в Подгороде так же часто, как и в верхнем городе, но здесь, во тьме, где не было ни стражи, ни свидетелей, они были куда доступнее.

Лимстим говорил себе, что делает это ради ингредиентов. В конце концов, мошонка аэтерна испокон веков ценилась в алхимии — восстановление маны, всякие тонкие зачарования. Вполне научный, вполне объяснимый интерес.

Он не позволял себе задумываться о том, зачем ему столько яичек. Или почему для их добычи обязательно требовалось, чтобы владелец был ещё жив в момент среза.

— Тише, тише, — шептал он своим жертвам голосом, каким прежде успокаивал перепуганных первокурсников перед первым боевым заклинанием. — Это не больно. Это... это очищение. Это оскопление. Ты просто не понимаешь пока, какая это честь. И серп срезал чисто.

Утром он снова стоял перед аудиторией, безупречно опрятный, в свежей мантии, и рассказывал студентам про правильное построение магического щита против физического урона, и голос его не дрожал ни разу.

В Подгороде о нём быстро заговорили — не как о профессоре, разумеется (эту часть своей жизни он берёг ревностнее, чем любой академический секрет), а как о новом лице на Арене.

Арена в подземельях под Арком существовала на тех же нехитрых принципах, что и всё в Подгороде: деньги, кровь и полное отсутствие вопросов. Здесь дрались за монеты, за долги, за развлечение зрителей, которым больше нечем было развлечься в мире, медленно катящемся к концу. И здесь же, в тени, действовала гильдия, которую посвящённые называли Чёрными Весами — тайное братство убийц, вербовавшее самых способных бойцов Арены в свои ряды.

Лимстим вступил в них немногим позже, чем начал резать письки. Разумеется, под чужим именем. Разумеется, скрывая лицо под маской — благо годы преподавания защитной магии сделали его весьма неплохим бойцом, куда более опасным, чем предполагала его академическая внешность.

К нему быстро приклеилось прозвище — Мастер Ассасин. Начались не просто потрошения и оскопления. Это было похоже на интенсивы. Его боялись. Отчасти за мастерство, с которым он укладывал противников на арене одним точным, почти хирургическим движением. Отчасти за ту абсолютную, пугающую невозмутимость, с которой он это делал.

— Скопушка милосердный, приди, да не меня оскопи, — шептались о нём в притонах Подгорода.

Забавно, — думал иногда Лимстим, снимая маску в темноте после очередного боя, разглядывая собственное отражение в луже грязной воды. — Днём я учу детей защищаться от таких, как я. Интересно, кто-нибудь из них когда-нибудь поймёт эту иронию. Впрочем, не важно. Скоро это не будет иметь значения. Скоро всё очистится.

Голос в голове — тот самый, шепчущий, который он когда-то принимал за усталость, — теперь звучал почти постоянно. И Питон больше не спорил с ним.

К тому моменту, когда бурое безумие поглотило его окончательно, Лимстим Питон уже не отделял одну свою жизнь от класса. Профессор, колдун, безумец, ассасин — всё это слилось в единое, лихорадочно гудящее нечто, которое каждую ночь видело мир немного иначе, чем накануне.

Он смотрел на своих студентов — молодых, ещё не заражённых, ещё способных дожить до старости в этом умирающем мире — и видел не людей. Он видел копошащуюся массу — суетливую, мелкую, недостойную того величия, которое, как ему теперь казалось совершенно очевидным, было предначертано только ему одному.

Насекомые, — думал он, глядя на аудиторию, полную склонённых над конспектами голов. — Все они. Копошатся, суетятся, боятся щита, боятся молнии, боятся смерти. А смерть — это ведь просто очищение. Разве они не видят? Разве кто-то из них видит хоть что-то?

В то утро он пришёл в аудиторию как обычно — опрятный, спокойный, в свежей мантии, будто и не было ни Подгорода, ни Арены, ни всех тех ночей, которые он давно перестал считать.

Только глаза его теперь светились уже не тайком, не по ночам — открыто, ровным, немигающим багровым светом, как две маленькие раскалённые угли посреди бледного, слишком спокойного лица.

Студенты заметили не сразу. Сперва решили, что это игра света от свечей.

— Профессор Питон? — неуверенно спросил кто-то с передней парты. — С вами всё в порядке?

Лимстим Питон медленно поднял голову. Улыбнулся — широко, безмятежно, как улыбался всегда перед началом особенно любимой лекции.

— Всё, — сказал он, голосом настолько мерзопакостным, насколько может говорить только очень больной человек в последнюю секунду перед тем, как перестать быть человеком, — наконец-то мена.

Аудитория замерла.

— Трепещите, насекомые! — прокричал он, и в этом крике было столько лет тщательно скрываемого безумия, сколько не вместилось бы ни в одну из его трёх монографий.

ПАДИТЕ НИЦ! — возопил Лимстим Питон благим воем — ИБО Я— НЕКРОМАНТ! АСТРАЛЬНЫЙ КУДЕСНИК! ПРОРОК ДРЕВНИХ БОГОВ! ЧУДОТВОРЕЦ! МАГ ПОРТАЛА! ЧЕРНОКНИЖНИК! КОЛДУН! ЕРЕТИК! ДЕМОНОЛОГ! ПОВЕЛИТЕЛЬ АРМИИ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ! ВЛАСТЕЛИН УЖАСА! ПОКРОВИТЕЛЬ НЕЖИТИ! ВЛАДЫКА КОШМАРОВ! КРОВАВЫЙ ЖНЕЦ! МРАЧНЫЙ СТРИГОЙ! МОРОКУН ПРОКЛЯТИЙ! АПОФЕЗ СМЕРТИ! АПОСТОЛ РАЗЛОЖЕНИЯ! ТЕМНЫЙ МЕССИЯ! СТОЛП ЭНТРОПИИ! СОБИРАТЕЛЬ ДУШ! ГОЛОС АПОКАЛИПСИСА! ВСАДНИК МРАКА! ПЛАМЯ РАЗДОРА! СЕМЯ ХАОСА! Я ГРЯЗНОПИС! Я ПУКАЮ! Я КАКАЮ! Я СКВЕРНОСРАК! Я!!! САМА!!! ТЬМАААААА!!!

А потом накопленная за месяцы, за годы магическая энергия — та самая, которую защитная магия учит сдерживать, направлять, контролировать, — вырвалась наружу разом, вместе с говном, без остатка, снося стены аудитории и превращая последнюю лекцию профессора Лимстима Питона в каловый апокалипсис, дерьмовзрыв, дробящий пердёж, после которого наступила зловонная тишина.

Эпилог

В хрониках Ордена этот случай был зафиксирован сухо, одной строкой, среди десятков подобных: Лимстим Питон, безумный жрец, ещё одна жертва Бурого безумия, ещё одно доказательство того, что мир, потерявший своих богов, теряет рассудок вместе с ними. Вместе со Станисом Зотио, Лассембом Немо и прочими несчастными, сносившими свои творения бурлением говна.

В Подгороде, впрочем, ещё долго рассказывали историю о загадочном Мастере Ассасине, который однажды просто перестал появляться на Арене — и сходились на том, что, каким бы он ни был, город без него стал чуточку тише. И можно было наконец-то писать в подворотне и не заучивать первое правило Гильдии - не трогать писю в присутствии оскопителя. А раз его не стало, то и трогать, разумеется, было принято обильно и в удовольствие.

А в архивах библиотеки Арка, среди прочих потрёпанных изданий, так и осталась лежать непрочитанной ещё одна книга — та, которую никто пока не удосужился написать: «Лимстим Питон. Анус Дранус. Том первый».

Спрос на неё, впрочем, как обычно, отсутствовал.

Глава 1. Трюм

Лимстим Питон точно знал, за что его изгнали. Не за ересь, не за убийство, не за растрату храмового золота (то дело давно замяли, а золото он, между прочим, вложил в чрезвычайно перспективную партию благовоний). Его изгнали за то, что он был невыносим.

— Я служил, потом и кровью отдавая долг Богу и храму, — бормотал он себе под нос, покачиваясь в такт волнам где-то в трюме корабля, идущего в Рэкласт. — Я был готов умереть за любого из братьев. И что за награду мне даровали? Изгнание.... К проклятым. К еретикам. К... к вот этим.

«Вот эти» сидели тут же, в темноте трюма, скованные одной цепью с ним, и им, кажется, было решительно всё равно, что думает бывший жрец о своей исключительности. Хотя бы не насиловали. Проанализировав ситуацию (от слова анализ) Лимстим Питон понял: насиловать будут красавчика в красной рубахе или стриженную девку. Его старая дряблая задница никому тут не сдалась.

Эти мысли приободрили его, волнение улеглось и Лимстим принялся рассуждать о желудочном киселе, выборе класса, магии, плутовстве и всём подобном. Особенно о подобном.

— Скучный ты, жрец, — сказал огромный амбал с набитым ртом. — В Рэкласте скучных быстро едят.

Лимстим оскорблённо выпрямился, насколько позволяла цепь.

— Я не скучный. Я — глубокий. Просто вы, простецы, не в состоянии оценить утончённость моей...

— Оценить что? — влезла стриженая девка, отчего Лимстим пересмотрел свою очередь изнасилованных. А потом подумал, что эпитет "глубокий" по отношению к себе лучше не употреблять.

Дама оказалась лучницей и сидела у решётки, сощурившись на полоску света.

— Твою способность выводить из себя целый храм одними проповедями? Мы наслышаны. Весь корабль наслышан. Капитан, кажется, тоже.

Где-то наверху, на палубе, действительно раздался усталый голос капитана: «Да заткните уже эту рясу!»

Лимстим замолчал. Но мысленно — мысленно он продолжал.

Они не понимают, — думал он, глядя в щель между досками, за которой темнело море. — Я — сосуд Божественности. Кто сосёт? Они. Я прозорливый, они - пропащие. Я ниндзя, им - нельзя. Моя вера — щит мой во тьме грядущей. Их - факинг щит из сраки дрищущей. Просто эта тьма пока что имеет форму трюма, наполненного отбросами общества, а щит мой временно приходится держать скованными руками.

Он покосился на ведьму. Та скалилась в темноте, будто расслышала каждое слово.

Глава 2. Побережье

Шторм разбил корабль о скалы ночью. Лимстим Питон выполз на песок Сумеречного побережья один. Он долго лежал, отплёвываясь солёной водой, слишком ошеломлённый, чтобы осознать, что произошло. Потом — сел. Потом обвёл взглядом пустой, серый, простирающийся во тьму берег.

— Из всех кораблей, — прохрипел он, отжимая рясу, — Господь выбрал утопить именно тот, где был я. Это либо испытание, либо у Него специфическое чувство юмора.

— Эй, пропащие! Вы тут?

Ответа не было. Только шум прибоя и далёкий скрип обломков корабля, качающихся на воде за полосой прибрежных камней.

Все, — подумал он, и мысль эта была настолько огромной, что не помещалась целиком. — Все утонули. А я — нет.

Первым порывом было, разумеется, приписать это Провидению. Вторым — испугаться этой мысли настолько, что даже Провидение показалось не таким уж уместным объяснением.

— Это знак, — прошептал он себе под нос, поднимаясь на трясущиеся ноги. — Меня пощадили. Не просто так. Я...

Тут он увидел на песке, шагах в двадцати, тёмный силуэт, лежащий у самой кромки воды, и всё остальное вылетело у него из головы.

— Эй! — Лимстим бросился вперёд, забыв о собственной слабости и мокрой рясе, облепившей ноги. — Эй, держись! Я иду!

Это был кто-то из команды. Он сидел скрюченный у обломка корабля, почти неподвижно, и Лимстим — в кои-то веки движимый не тщеславием, а самым обыкновенным, неотрепетированным страхом за другого человека — упал на колени рядом и попытался осмотреть рану.

— Эй, бедолага, ты меня слыш...

Глаза матроса открылись. Не так, как открываются глаза у живых — рывком, слишком широко, без всякого узнавания в них. Из горла вырвался не стон и не крик, а низкий, влажный хрип, и то, что было человеком, вцепилось в его рясу пальцами, уже посиневшими и неправильно холодными, и потянуло его на себя с силой, какой при жизни ни у кого отродясь не водилось.

— Ты чего?! — заорал Лимстим, отшатываясь.

Мёртвец ответил на это тем, что попытался откусить ему нос или не нос.

Только тогда до Лимстима наконец дошло — с той особой ясностью, которая приходит слишком поздно, — что помогать тут уже некому, и что «моя специализация — порча, тлен и скверна» перестаёт быть красивой фразой из проповеди ровно в тот момент, когда скверна пытается тебя съесть.

— Прости, — пробормотал он и, зажмурившись, огрел ожившего мертвеца обломком весла, подвернувшимся под руку.

Со стороны дюн, привлечённый шумом, уже нёсся хруст песка под множеством ног — хруст, который определённо не принадлежал живым. Вставшие из моря и песка мертвецы Рэкласта тянулись к единственному выжившему с той стороны берега со скоростью, наводившей на мысль, что утопленник — это, в некотором смысле, идеальный ужин.

— Ну конечно, — проворчал Лимстим, отступая спиной к камням и выставляя перед собой доску, как какое-то жалкое подобие оружия. — Ну конечно же именно так. Один. Абсолютно один. На враждебном берегу. Прекрасно. Замечательно. Именно об этом я и просил, когда молился о знаке отличия.

Бой вышел долгим, грязным и совершенно не таким, каким Лимстим представлял себе любую битву со своим участием — прежде всего потому, что рядом не было никого, кто прикрыл бы спину, вытащил стрелой особо назойливого противника или хотя бы обматерил его за неосторожность. Только он, весло, и очень много того, что раньше было людьми — а на одно жуткое, невыносимо долгое мгновение, кажется, было кем-то из его сокамерников.

Он старался не всматриваться.

К рассвету от нежити на побережье остались только кости, разбросанные по мокрому песку, и один-единственный, потрёпанный, покрытый синяками и чужой мёртвой кровью жрец, тяжело опирающийся на обломок весла, будто на посох.

Я выжил, — думал он, глядя на серую линию прибоя, за которой не было видно ни единого знакомого лица, живого или нет. — Один. Без свидетелей. Без свиты. Это... это тоже, наверное, знак.

Голос в голове, обычно услужливо подкидывавший ему пафосные формулировки, на этот раз промолчал.

Лимстим постоял так немного, потом медленно повернулся и побрёл вглубь суши — к видневшимся вдалеке стенам форта, — уже на ходу подбирая, как он будет рассказывать эту историю дальше. Потому что рассказывать её теперь, по крайней мере, было решительно некому возразить.

Глава 3. Химерий.

Форт назывался Дозор Львиного Очка, но до него ещё предстояло пройти через земли, которые местные вежливо именовали «неспокойными», а сам Лимстим про себя называл «кишащими всем, что можно приколоть копьём».

Именно там, среди грязи и обломков старых укреплений, дорогу ему преградил он — огромный мертвец не похожий ни на одно из существ, встреченных ранее.

Он был одиозно впечатляющих габаритов: полуразложившийся, обмотанный ржавыми цепями, с молотом размером примерно с голову Лимстима. Он появился из тумана в гордом одиночестве — и, надо признать, идеально подходил на роль зеркала для собственного положения Лимстима: последний живой человек на много миль вокруг против последнего организованного куска гнилого мяса.

— Я — Верховный жрец культа Порядка, — торжественно заявил Лимстим, выставляя перед собой позаимствованный на берегу обломок доски с гораздо большей уверенностью, чем чувствовал внутри. — Именем Иннока и Символа Чистоты...

Мертвец в ответ издал звук, больше всего похожий на отрыжку голодного медведя, и с размаху опустил молот туда, где секунду назад стоял Лимстим.

— СИМВОЛ ЧИСТОТЫ НЕ ПОМОГАЕТ ПРОТИВ МОЛОТА, — сообщил он сам себе вслух, откатываясь в грязь и теряя остатки достоинства вместе с капюшоном, — И РЯДОМ, КАК НАЗЛО, НИКОГО, КТО МОГ БЫ ОБ ЭТОМ ПОШУТИТЬ.

Некому было осыпать выродка стрелами издалека. Некому было плести проклятия из теней. Был только он, обломок весла, чужой ржавый меч, подобранный где-то по дороге, и очень много грязи, в которой можно было кувыркаться, уворачиваясь от молота размером с телегу.

— Вера! — выкрикивал он, откатываясь. — Стойкость! — снова откатываясь. — Полное... — молот просвистел в дюйме от головы, — ...отсутствие свидетелей, что, если подумать, довольно удобно с точки зрения репутации!

Бой вышел долгим и совершенно не таким величественным, каким Лимстим представлял себе в мыслях любую битву со своим участием. Одиночество, впрочем, имело и свой плюс: никто не видел, как он трижды падал лицом в грязь, один раз застрял в собственной рясе и ещё раз попытался освятить молот противника прямо у того в руках — с закономерным результатом.

Когда чудовище наконец с грохотом рухнуло в грязь, Лимстим долго стоял над телом один — без единого свидетеля, способного оценить масштаб произошедшего, — оперся на чужой меч и произнёс, тяжело дыша, в пустоту:

— Вот. Видите? Вера. Стойкость. И, разумеется, лидерство.

Никто не ответил, что он три раза упал. Он и сам об этом благополучно забыл к тому моменту, как добрался до форта.

Глава 4. Застава Львиного глаза

За стенами форта их встретила усталая, обветренная толпа тех, кого Рэкласт ещё не успел прожевать окончательно.

Первой навстречу вышла женщина в тряпках, со светлыми волосами и взглядом человека, повидавшего слишком много новоприбывших, чтобы удивляться ещё одному.

— Я тебя знаю. Таких как ты отец называл еретиками. Бог утопил моего отца и с ним всех, кто был мне дорог. Интересно, какую судьбу он припас для тебя.

Меня зовут Несса. Спасибо тебе за избавление от Химерия. Того гнилого великана, которого ты сразил.

Знаешь, на острове мне казалось, что Господь любит нас. Забавно, чем оборачивается его любовь. Жрец, что скажешь?

— Любовь это, — начал было Лимстим, — это...

Он выдержал драматическую паузу — привычка, от которой не отучили ни цепи, ни шторм, ни персональный некрокулинарный поединок с гнилым великаном.

— ...это когда Господь топит твоих родных, посылает тебе людоедский пляж вместо парадного входа, а на закуску — вот это, — он обвёл рукой собственный, покрытый коркой засохшей крови и болотной жижи вид, — и при этом почему-то ожидает благодарности. Так что либо это очень своеобразная форма любви, либо я вам вру про профессию и на самом деле служу кому-то другому.

Несса не улыбнулась, но что-то в её лице чуть смягчилось — так смотрят не на шутку, а на человека, который наконец сказал то же самое, что она думала сама, только вслух и не при отце.

— Стены старой Заставы ещё держатся, — сказала она вместо ответа, оборачиваясь к воротам форта. — На них бы отряд умелых солдат в доспехах и при мечах. Но где их взять. Вокруг одни голодные оборванцы с дубинами и ножами — и теперь, кажется, ещё и жрец, который топит великанов и шутит про Бога в одном заходе.

Из-за навеса, привлечённый шумом у ворот, выглянул исхудавший мужчина в лохмотьях, которые когда-то, судя по обрывкам вышивки, были приличной одеждой. Он оглядел Лимстима с ног до головы — с тем особым прищуром человека, который давно перестал удивляться тому, что приносит море, — и заговорил, не здороваясь:

— Химерий это заслужил. Где ты научился так сражаться? Стой, не говори. У изгнанников нет прошлого. Оно исчезло в тот миг, когда слуги Владыки отдали нас волнам. Здесь важно одно — выжить.

— Таркли, — представила его Несса. — Для человека, попавшего на это богом забытое побережье, он неплох. Не будь его — мы бы все умерли.

Таркли на комплимент никак не отреагировал — только кивнул в сторону портала, старой каменной плиты у стены форта:

— Встаёшь на неё — и опа, ты в другом месте. Хотя лично мне каждый раз кишки сводит.

Рядом, привалившись к бочке в почти театральной позе задумчивого страдальца, сидел ещё один изгнанник — в шляпе, слишком капитанской для человека его комплекции, — и, завидев Лимстима, немедленно оживился, как поэт при виде свежей рифмы.

— Жадный до жертв жрец жировал, да жахнулся в жерло жизни, — с удовольствием продекламировал он, поднимаясь и отвешивая шутовской поклон. — Изгнанник, эти слова станут первой строчкой поэмы о тебе. Не дуйся, старик. Повремени приносить жертву.

— Бестель, — вздохнула Несса тоном человека, которому не раз приходилось это имя произносить с этой же интонацией. — Бывший капитан «Хмельной чайки». По словам самого Бестеля.

— По словам, — со значением повторил Таркли, глядя на шляпу.

— Единственный выживший, — с достоинством поправил Бестель, никак не реагируя на подначку. — Пока другие бегали от людоедов, я сочинял. Искусство требует жертв, знаете ли. В основном — чужих.

Он снова покосился на Лимстима с любопытством человека, у которого уже чешутся пальцы записать ещё одну строфу.

— Про утопленников слыхал уже? — спросил он, понижая голос до того особого тона, каким на побережье принято рассказывать байки у костра. — Был у нас на «Чайке» кок. Рыгало звали. Море выбросило его вон на те скалы, мертвее мёртвого. Вот этими самыми руками хоронил, между прочим, — он продемонстрировал руки так, будто это было главным доказательством. — А через пару дней гляжу — бродит по берегу. Рожа распухла, но сам бодрячком. Этот край полон неприятных открытий, жрец. Таков уж он, Рэкласт.

Лимстим невольно вспомнил матроса на берегу, его посиневшие пальцы, вцепившиеся в рясу, и решил, что сейчас не лучшее время уточнять подробности.

— Ладно, — прервала эту идиллию Несса, снова становясь серьёзной. — Здесь не дворец, но сейчас Застава — наш дом. Побудь здесь, ты можешь нам пригодиться. Если пойдёшь дальше — можешь осмотреть побережье? Среди обломков кораблей должна быть судовая аптечка. Здесь много раненых, всех травами и морской водой не вылечишь.

Лимстим посмотрел на неё, на Таркли, на Бестеля, уже что-то бормочущего себе под нос в поисках рифмы к слову «аптечка», и впервые за очень долгое время почувствовал не привычное самолюбование, а что-то куда более простое и неудобное — что-то вроде того, что его, кажется, наконец приняли не как проповедника, а просто как ещё одного выжившего.

Ладно, — подумал он. — Пойду искать вашу аптечку. Хотя бы будет о чём написать проповедь, когда доберусь до церкви получше.

Глава 5. Уточнение деталей

Возможно, будь Лимстим Питон человеком менее одержимым собственным величием, он бы просто развернулся и пошёл искать этот сундучок с лекарствами по наитию. Но Лимстим Питон был человеком, который даже поход в отхожее место способен был превратить в церемонию с вступительным словом, поэтому первым делом он направился обратно к Бестелю — уточнить детали. Чисто из тактических соображений. Не потому, что боялся снова остаться один на один с чем-то большим и молоткастым без хотя бы приблизительного плана.

— Ты снова здесь, — констатировал Бестель без особого удивления, отрываясь от очередной строфы, которую что-то бормотал себе под нос. — Уже придумал, как будешь искать аптечку, жрец, или пришёл послушать ещё стихов?

— Я пришёл, — с достоинством произнёс Лимстим, — за информацией. Стратегической.

Бестель философски пожал плечами — жест человека, для которого что стихи, что стратегическая информация, в общем-то, один и тот же товар, просто с разной упаковкой.

— К этому острову можно добраться вброд по широким отмелям, — сказал он, посерьёзнев. — На них и наскочила моя «Хмельная чайка». Там живут дикари. Я видел, как они зажарили корабельного доктора, но судовую аптечку вроде не тронули. Наверное не нашли под обломками. С виду это сундучок, и в нём полно лекарств.

— Дикари, — повторил Лимстим таким тоном, будто взвешивал слово на ладони. — Замечательно. После восставших мертвецов и молоткастого недоразумения это, конечно, разумный шаг вперёд по эволюционной лестнице противников.

— Наш Доктор Тремор едва управлялся с ножом, — продолжил Бестель, не обращая внимания на реплику, — а когда брал пилу, даже хромые разбегались. Но порошки знал хорошо. Видно, из-за них его Тремором и назвали.

Прекрасный человек, судя по всему, — подумал Лимстим. — Уже мёртв, уже съеден, и тем не менее умудрился оставить после себя не только сундук с лекарствами, но и репутацию человека, от которого разбегались даже те, кто и так ходить-то толком не мог. Надеюсь, меня будут вспоминать хотя бы вполовину так же выразительно.

Бестель рассказал ему о своём корабле, разбившемся у Прибрежного острова, и о том, что на «Чайке» была судовая аптечка, которую следовало найти и принести Нессе. Больше добавить ему было решительно нечего — разве что ещё одну строфу, но от неё Лимстим предусмотрительно ретировался, сославшись на срочность миссии.

Глава 6. Прибрежный остров

Отмели оказались именно такими, какими их описал Бестель — широкими, мелкими и удручающе однообразными, будто море нарочно растянуло путь на остров, чтобы дать Лимстиму побольше времени подумать о жизненных решениях, приведших его сюда.

— Иду вброд, — бормотал он себе под нос, шлёпая по колено в воде, — в полном одиночестве, искать аптечку какого-то мёртвого корабельного мясника, у дикарей, которые этого мясника, если Бестель не приврал в своей обычной поэтической манере, съели. Замечательный, замечательный вторник.

Остров встретил его характерным для Рэкласта гостеприимством: кострища, разбросанные кости — человеческие вперемешку с чем-то менее очевидного происхождения, — и та особая тишина, в которой опытный (или хотя бы однажды уже чуть не убитый) человек безошибочно узнаёт затишье перед тем, как из-за ближайшего обломка выскочит что-то с явным желанием познакомиться поближе.

Отморозок оказался именно таким «что-то» — крупным, увешанным костяными трофеями и явно считавшим себя венцом местной пищевой цепи. Судя по решительности, с которой он бросился на Лимстима, ему ещё не приходилось иметь дело с человеком, который последние сутки только и делал, что дрался с покойниками ради очков в собственной внутренней ведомости заслуг.

— Я, — прохрипел Лимстим, отражая первый удар доставшимся ему ещё на берегу мечом, — уже дрался сегодня с восставшим мертвецом, гнилым великаном размером с сарай и, кажется, с собственной совестью. Тебе придётся выстроиться в очередь.

Бой был короткий, грязный и, по меркам последних суток Лимстима, почти будничный. Когда Отморозок наконец рухнул, оказалось, что под грудой его трофеев — костей, ракушек и прочего мусора, который дикари почему-то считали украшениями, — действительно скрывался сундучок. Потрёпанный, просоленный, но целый.

Лимстим откинул крышку — внутри, среди аккуратных, туго перевязанных свёртков, лежали склянки, мази и порошки, судя по всему, разложенные заботливой (или, зная историю доктора Тремора, скорее методичной) рукой.

— Судовая аптечка, — с некоторым удивлением констатировал он, будто не до конца верил, что хоть что-то на этом острове может закончиться без крови, драки и как минимум одного оторванного капюшона. — Ну надо же. Одна победа за целый день, которая не пахнет разложением.

Глава 7. Возвращение

К тому моменту, как Лимстим доковылял обратно до Заставы Львиного глаза, сундучок казался ему тяжелее, чем был на самом деле — не физически, а как-то иначе, будто с каждым шагом по отмелям он всё яснее понимал, кому именно несёт эти лекарства и зачем.

Несса встретила его у входа — усталая, как и всегда, но с той настороженной надеждой на лице, с которой люди на Рэкласте, видимо, разучились смотреть на что бы то ни было, кроме худшего.

Он молча протянул ей сундучок.

Несса приняла его обеими руками — бережно, как будто внутри было что-то куда более хрупкое, чем склянки с порошками, — и на мгновение прикрыла глаза.

— Лекарства! — выдохнула она, и в голосе её впервые за всё это время не было ни усталости, ни горечи, только что-то похожее на облегчение. — Не представляешь, сколько они значат! Не все больные пережили бы эту ночь. Возьми это. В обмен на весть, что жизнь на Рэкласте приносит не только страдания. Вы с Тарактием даете нам не только мази и припарки: вы дарите нам надежду!

Лимстим принял протянутую награду, чувствуя себя как-то странно неуместно — не потому, что не заслужил, а потому, что впервые за очень долгое время его наградили не за красноречие, не за проповедь и не за умение выводить из себя целый храм, а просто за то, что он донёс сундучок с одного конца острова до другого, никого при этом не съев и не будучи съеденным.

Надежду, значит, — подумал он, глядя ей вслед, пока она уже спешила к раненым со своей драгоценной ношей. — Забавно. Я-то думал, что моя главная специальность — Порча, тлен и скверна. Оказывается, иногда достаточно просто принести сундук.

Задание было выполнено. Оставалось, впрочем, ещё одно дело.

Глава 8. Дополнительная награда

Бестель, разумеется, уже был в курсе — на Заставе новости расходились быстрее, чем успевали остыть похлёбки у костра, — и встретил Лимстима с видом человека, вот-вот готового разразиться очередной строфой на радостях.

— Тебе удалось забрать сундучок у Доктора Тремора? — спросил он, впрочем, без особого удивления, будто и не сомневался в исходе. — Ай, молодец. Аптечка Нессе пригодится. Нашему костоправу лекарства ни к чему. Вот, пользуйся.

Он протянул Лимстиму свою награду с той же лёгкостью, с какой раздавал плоские шутки и корявые аллитерации — не потому, что вещь была ему не дорога, а потому, что здесь, на Рэкласте, кажется, единственной по-настоящему ценной валютой давно стало то, что кто-то ещё жив и способен выполнять поручения.

— Костоправу, значит, лекарства ни к чему, — заметил Лимстим, принимая награду. — Обнадёживающая философия для человека, которому, возможно, ещё не раз потребуется его собственная помощь.

— Я поэт, — невозмутимо отозвался Бестель. — У поэтов философия обычно рифмуется, а не лечит.

Спрос на это, как обычно, отсутствовал. Предложение, впрочем, никуда не делось.