LIMpython

Жизнь в Валлаки обрела ритм, и ритм этот, если прислушаться, казался Питону жуткой какофонией, играющей на его нервах и жилах.

Утро начиналось с той же сырости, с тем же процеженным сквозь туман светом, но теперь в этой сырости не находилось ничего узнаваемого — только повторение, вязкое и одинаковое, как один и тот же кошмар, снящийся ночь за ночью с точностью до последней детали. Лечебница открывалась с рассветом, как и открывалась вчера, и позавчера, и будет открываться завтра, вне зависимости от того, есть ли в этом хоть какой-то смысл, помимо самого факта. Кадия проверяла засовы. Миранда сушила травы. Варвары сменяли друг друга на страже — и в этой смене Питону вдруг слышал не постоянство, а бесконечный, замкнутый круг, по которому вели их всех, не спрашивая. Проклятая, безумная пляска под дудку Страда.

Питон поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз видел, говорил, слышал здесь что-то, хоть сколь либо новое. Одни и те же лица. Одни и те же вопросы. Одна и та же морось.

В то утро пришли трое крестьян — с благодарностью, как и прежде, что стало теперь привычным делом с тех пор, как дикие оскопления прекратились. Один нёс корзину с пончиками, ещё тёплыми, сладко пахнущими маслом. Второй выложил на стол зажаренную до хурсятщей корочки курицу.

— Курица. Опять курица. — Питон принял дары с прежней вежливостью, даже съел пончик — тесто было превосходным, он не мог этого не признать, — но пока жевал, поймал себя на неожиданно холодной, отстранённой мысли: а разве эта корзина, эта курица, эта благодарность — не такая же часть натужных, натянутых как дочка фермера декораций, что и флажки барона, вывешенные по указу, а не по желанию? Разве благодарность крестьян, живущих в стране, где выбор давно заменён привычкой, вообще может считаться настоящей, а не очередным способом смириться с клеткой, притворившись, что клетка эта тебе по нраву?

Крестьяне ушли. Питон остался сидеть, глядя на недоеденный пончик так, будто в нём открылась вдруг какая-то неприятная, слишком отчётливая истина. Будто донат этот принесли по привычке, со смесью жалости и сочувствия, а не по порыву, минутному и сердечному.

Наша цель, напомнил он себе — не в первый уже раз за последние недели, — вырваться. Уйти. Найти способ пробить эту вонючую туманную стену, а не привыкать к её сырости настолько, чтобы называть её домом. Хватит тешить себя маня-мирком. Всё это — храм, паства, дружба с Бруком, даже эта радость от пончиков — тягучая, жуткая иллюзия, разыгранная Страдом фон Заровичем, лишь бы не позволить ему заметить очевидное: он застрял. Он в клетке. В капкане. И капкан этот жмёт ровно настолько, насколько хороша новая кожаная обувка.

Лимстим Питон взялся за котелок и сварил желудочный кисель из яблок и овса. Тот же вкус, что был у него в Глубоководье перед лавкой травницы, в те давние времена, когда мир ещё был полон дорог, ведущих хоть куда-то. Здесь же, в Баровии, вкус этот стал насмешкой — напоминанием о мире, откуда его выдернули и куда, быть может, ему уже никогда не вернуться.

Он сидел у окна лечебницы, прихлёбывая кисель, и смотрел на дождь.

Дождь в тот день шёл ровно, спокойной стеной, с садистской жестокостью: он не собирался прекращаться, не собирался меняться, не собирался ничего доказывать или опровергать, он просто шёл, вечно, безучастно, как идёт всё в этой земле, где даже время, кажется, забыло, как двигаться вперёд. Питон глядел на мокрую площадь, на далёкую, укутанную туманом громаду замка на скале, и думал: что, в сущности, лучше — быть скромным служкой, безвестным жрецом-послушником где-нибудь в Глубоководье, подметающим ступени чужого храма и ничего не решающим, — или быть здесь внушительным, устрашающим Отцом-Оскопителем, чью волю боятся и чтут в целой деревне, но деревне ненастоящей, выдуманной, карманной, в демиплане, слепленном из чужого отчаяния и чужой боли?

Ответа не находилось. Быть может, оттого, что оба варианта, если вдуматься, требовали одного и того же — принять, что выбор его уже не совсем его собственный.

Брук пришёл под вечер, когда кисель в котелке уже остыл, а курица так и осталась лежать на полке, забытая и чуть с душком.

— Пора, — сказал он просто, кивая на дверь, за которой уже собиралась редкая в такую погоду, но верная паства.

— Пора, — эхом откликнулся Питон, поднимаясь с тяжестью глиномеса, получившего очередную порцию бурой, густой, вязкой массы.

Они вышли вместе, плечом к плечу, в сырость, которая по-прежнему оставалась просто вечером — по крайней мере, для всех, кроме него, — и туман расступался перед ними ровно настолько, чтобы дать дорогу до храма, будто напоминая: дальше этого расступаться он не станет никогда.

Жизнь в Валлаки обрела некий оформленный облик, и облик этот, как ни странно, оказался Питону к лицу.

Утро начиналось с той же сырости, с тем же процеженным сквозь туман светом, с того же пропёрженного лазарета, но теперь в этой сырости было что-то узнаваемое, почти уютное — так узнаётся скрип половицы в построенном собственными руками доме. Когда пожил уже достаточно долго, чтобы перестать вздрагивать от каждого пука. Лечебница открывалась с рассветом. Кадия проверяла засовы. Миранда сушила травы на подоконнике, а варвары сменяли друг друга на страже с той неспешной, надёжной регулярностью, с какой сменяется день и ночь.

Питон обнаружил в себе странное новое чувство — не радость и не покой в чистом виде, а нечто третье, для чего у него до сих пор не находилось названия: ему никто не был нужен. Не то, чтобы это можно было спутать с самодостаточностью, но он, кажется, впервые в жизни мог просто быть собой, не спрашивая ежеминутно, кто он такой и подтверждает ли это окружение. Паства грела его, но не была обязательным условием для того, чтобы день прошёл не зря.

В то утро пришли трое крестьян —  с благодарностью, чего не случалось прежде почти никогда. Один нёс корзину, накрытую холстиной, откуда доносился запах, заставивший Питона привстать с табурета.

— Отче, — сказал крестьянин, откидывая холстину, — жена напекла. Пончики.

Питон замер.

Он смотрел на золотистые, влажно поблёскивающие сахарком  комья теста с благоговением, с каким иные смотрят на иконостас, и подумал, что все эти годы скитаний, все смены богов, доменов и классов показались ему не более чем долгой, утомительной дорогой к этой самой корзине.

— Благословенны будьте вы, — прошептал он, беря один пончик с той осторожностью, с какой берут реликвию, — и жена ваша, и узкая печь её, и мука, из которой сотворено сие чудо.

— Ещё вот, — добавил второй крестьянин, выкладывая на стол курицу, зарумяненную до хрустящей корочки, всё ещё исходившую паром сквозь морось, каким-то чудом уцелевшую от дождя за время пути. — Тоже из печи. Батюшка обещался благословить дом за неделю до этого, вот мы и...

— Курица! Опять курица! Дети мои, идите с миром, и пусть Ильматер, — тут он на миг замялся, вспоминая недавний богословский переворот, но тут же нашёл в себе силы продолжить с прежней твёрдостью, — пусть Ильматер, единственный истинный лик Треглава, хранит вас и жён ваших, а заодно и печи их, ещё разок, от которых  явились это благословения!

Крестьяне ушли, довольные и слегка ошеломлённые пылом, с каким жрец принял их скромный дар. Питон остался один — если не считать Кадии, деликатно отвернувшейся к окну, чтобы не смущать его этим моментом чистого, неприкрытого счастья.

Он съел донат. Потом другой. Донаты были его слабостью и вожделением. Курицу оставил на вечер, обернув её заботливо в чистую тряпицу, будто укладывал спать уставшего ребёнка.

К полудню он взялся за котелок и сварил желудочный кисель — из яблок, что нашлись в погребе, и овса, что был всегда под рукой, — живот уже не крутило, как когда-то в переулках Глубоководья перед лавкой травницы, просто захотел ощутить этот вкус, тягучий и кисловатый. Ведь он связывал его с домом, каким он был до всех перемен, и связь эта больше не причиняла боли. Она грела, как воспоминание из детства.

Питон сидел у окна лечебницы, прихлёбывая кисель, и смотрел на дождь. Поддал газу.

Дождь в тот день шёл ровно, степенно, без потусторонней остервенелой злобы, — тот особый вид осеннего дождя, что просто есть, как есть воздух или туман, не требуя от смотрящего ни страха перед грозой, ни благодарности за политые посевы. Питон рассеяно глядел на мокрую площадь, на обвисшие сиськи и флажки, на далёкую, укутанную туманом громаду замка на скале, и думал о том, что, пожалуй, впервые за много лет ему не хочется, чтобы что-либо здесь изменилось.

Брук пришёл под вечер, когда кисель в котелке уже остыл, а курица дожидалась своего часа в тряпице на полке.

— Пора на службу, — сказал он просто, кивая на дверь, за которой уже собиралась редкая в такую погоду, но верная паства.

— Пора, — согласился Питон, поднимаясь и почёсывая упитанное, сытое брюхо.

Они вышли вместе, плечом к плечу, в сырость, которая теперь была просто вечерней прохладой, а не приговором Страда, и туман расступался перед ними ровно настолько, чтобы дать дорогу до храма — не больше и не меньше, чем требовалось двум людям, которым больше некуда было спешить.

«Я служу Свету, которого нет, и Пустоте, которая сияет. Орда же служит лишь собственной давке у почтового ящика.»
Л. Питон, из предисловия, которое никто не просил

О таверне, которой нет

Начнём с главного. У Альянса есть «Гордость Льва»: тёплая таверна в Златоземье, где весь Элвинский Лес собирается у камина, где танцуют в исподнем, торгуют печеньем, зовут в данж и просто сидят. Это не здание, это социальный институт. Как пенсовые институты кофеен Великобритании. Величие, в каждом моменте.

А что у Орды? Ворота Оргиммара, где отрек навалил кучу? Дуэли у Врат Штормграда так же присутствуют, только лучше. Может быть Перекрёсток их центр притяжения? Нет, это магазин, в котором работает карта Пятёрочки. Игроки Орды не кучкуются, а рассредоточены по Барренсам. В Степях покричать про [Смешное название заклинания] ануса и грустно замолчать.

Сброд.

О Штормграде и Свалгриммаре.

Сравним столицы.

Штормград. Белый камень, синие знамёна, разноцветные крыши, каналы, мосты, собор, парк, Торговый квартал с аукционом, Магический квартал, порт, глубокая подземка. Всё на своём месте, и глаз радуется.

Оргриммар. Железные шипы, красная пыль и общая куча. Кузница рядом с банком, банк рядом с лавкой, лавка рядом с жилищем. Это не город, а склад, где забыли навести порядок. Кажется, архитектор принял решение «а пусть будет как есть» и уволился.

Штормград строили. Оргриммар сваливали.

Вот самое унизительное. У Альянса порталы стоят в красивом месте, в Башне Магов, гармонично, с подачей. Магический квартал Штормграда выглядит как проект зодчих, которым дали бюджет и вкус.

Что у Орды? Порталы просто вмонтировали в стену. Как розетку. А ведь есть Аллея Духов: тихое место, священное, с атмосферой. Вот там портальный зал был бы уместен и даже красив. Но нет: в стену, в проём, туда.

Акт безразличия.

О лидерах, которых не запомнить

Герои Альянса: Вариан Ринн, Андуин, Джайна, Медив, Артас, Утер, да Узнаваемые, цельные, с характером.

Лидеры Орды: кто-то и Тралл. Тралл, спасибо WCIII. Потом Тралл ушёл в шаманы. Суррогат Грома - Гаррош предательски убит и свергнут. Вообще всё дополнение "ДРЕНОР" про то, как Альянс и Орда бьют орков. Суррогат Вол'джин умер бесславным героем, по сути слитым. Не в схватке с каким-то демоном-боссом, не пожертвовав собой, убив Азшару, например. Сильвана (эльфийка ага), стала антагонистом, хотя ачивка [Упокоить Темную Госпожу] висит с 2010 года... Суррогат Керна, Бейн? Ноль, Лор'темар? Высший эльф, а остальные, увы, фоновые. Единственный, кого я бы выделил, это Творог Саурфанг. Потеря сына и в целом трагичная история воина орды красиво бы вписалась в комплексный образ, зеркалку Вариана Ринна. Но его тоже что? Слили.

Для игрока Альянса лидер это фигура. Для игрока Орды лидер это временная должность с неясными обязанностями.

О том, что вся история WoW это история людей

Скажем прямо: история Warcraft это человеческая сага.

Лотар, Хадгар, Теренас, Утер, Артас, Джайна, Вариан, Андуин. Падение Лордерона, восстание Альянса, смерть и воскрешение, эпос королей.

А что Орда? Орда в этой истории пришла из другого мира, наделала бед, искупилась и снова оказалась недовольна. Орки в этой саге это гости, которых позвали на войну и забыли пригласить на мир. Помните мультфильм "Солдатики"? Это "Горгониты", созданные как безыдейный враг, для получения тумаков.

Об эльфах, которые выбрали правильную сторону

Заметим: все эльфы союзники Людей. Ночные эльфы с мудростью веков, высшие эльфы с изяществом Кель'Таласа, эльфы Бездны с интригой и стилем.

Кровавые эльфы, которые «вроде за Орду» отсиживались в Луносвете и таили обиду. История с Сурамаром отдельный кек. Эльфы в Орде по недоразумению, и это знают все, включая их самих.

О квестах, которые неинтересны

Квесты Орды вызывают бытовую тоску. «Принеси пять шкур кабана», «убей десять кабанов», «где моя жена». У Альянса те же квесты, но с ощущением сюжета: расследования, тайны, смена локаций. Все квесты орков, троллей, тауренов на протяжении месяцев это Красногорье, вся тоска и тлен Нежити - Сумеречный лес. Всё.

О Дедушке Зиме под пальмой.

Зимний Покров. Праздник тепла, снега и подарков. У Альянса это огни, ёлки, мороз Дун Морога, уют.

У Орды это орк. Под пальмой. В пустыне... Он стоит, выданный сам себе, как будто сам не понимает, зачем его сюда поставили.

Это не праздник. Это пародия на праздник. При том что идей для локализации праздника "нового года" в жарких странах ПРЕДОСТАТОЧНО!

О Пивном фестивале туда же.

У Альянса дворфы-пивовары. Это народ, у которого пиво в крови, в бородах и в истории. Железный Горн в дни фестиваля превращается в гулянку с песнями, барабанами и бочками и сосисками.

У Орды это… Откуда пиво? Кто его варит? Какая традиция? Неизвестно. Праздник есть, смысла нет. Это не Октоберфест. Опять же, разве нельзя было вдохновиться алкодвижем Карибских Островов? Увы. Орда сосед.

О лифтовой шахте Подгорода

Подгород (Лордерон) называют столицей Отрекшихся, примкнувших к орде. Для справки.

Рассмотрим лифт. В Штормграде лифт нужен, чтобы подняться. В Подгороде он нужен, чтобы испытать судьбу. Вот перечень достижений, доступных каждому новичку Орды:

Лифт приехал, ты вошёл, а персонаж остался висеть в воздухе. Это уже не баг, это мистический опыт.

Теперь спросим: какой разумный архитектор строит город, в котором вход в собственную столицу смертельно опасен? Ответ прост: тот, кто проектировал Оргриммар.

Подгород создан для тех, кто любит, когда мир пытается их убить. И знаешь, что самое грустное? Они любят.

О подъёмниках свободного падения Громового Утёса

Если Подгород предлагает смерть в шахте, то Громовой Утёс предлагает смерть на открытом воздухе, с красивым видом.

Тауренская столица стоит на скалах, и между скалами натянуты верёвочные подъёмники. Красиво? Да. Удобно? Ни в коем случае.

• Вообще не понял, где он находится. Это наиболее частый случай.

А потом, мёртвый, он бежит из Лощины Духов обратно, через всю равнину, чтобы воскреснуть и снова упасть. Это не просто геймплей, это цикл жизни тауренов.

В Альянсе никто не умирает при входе в город. В Орде это называется «знакомство с локацией». Костерок разогретый под орком, тоже, как бы, намекает

О Метро Штормград — Стальгорн, или Как выглядит цивилизация

А теперь о прекрасном.

Глубинный Поезд. Метро, соединяющее Штормград и Стальгорн. Подземный вокзал, рельсы, вагоны, платформы, расписание. Это не просто транспорт, это торжество инженерной мысли гномов и дворфов.

Что мы получаем:

• Безопасный переезд без риска упасть, утонуть, быть склёванным или выброшенным в океан.

• Комфорт: сел, поехал, вышел.

• Атмосферу: тоннель, огни, гул колёс, и где-то рядом гоночные крысы, которые делают поездку ещё и развлечением.

• Логику: две великие столицы Альянса соединены подземной дорогой, потому что союзники ходят друг к другу в гости.

Теперь сравним с Ордой. Там тоже есть транспорт: дирижабли.

У Альянса метро. У Орды воздушный шар и молитва.

О том, что Орде нечем заняться, и потому она бегает по чужим землям

Теперь самая горькая глава. Хочется написать её с сочувствием, но сочувствие кончилось ещё в Дуротаре.

Посмотрим на поведение игроков Орды. Что они делают в свободное время? У них нет таверны, нет уютных городов, нет интересных квестов. А значит, остаётся одно: бегать в чужие локации, надеясь на PVP.

Типичный день игрока Орды:

1. Заходит в игру.

2. Оглядывается. Скука.

3. Бежит в Златоземье, потому что там хотя бы кто-то есть.

4. Находит одинокого паладина, который просто собирал цветы.

5. Убивает паладина. Радуется.

6. Приходит друг паладина. Убивает бегуна. Бегун огорчён и пишет на форуме, какие плохие «гангеры».

7. Идёт в Западный Край, потому что «там тоже кто-то должен быть».

Игра в экзистенциальный кризис.

Альянс сидит в своих городах, потому что там хорошо. Орда бегает по чужим городам, потому что у неё ничего своего нет. Скажите, это не показательно?

О победах на полях боя

И вот подходим к финальному акту. Поле боя. Арена славы, место, где решается судьба наций.

Орда побеждает. Согласитесь, но так бывает. И тогда начинается то, что невозможно описать цензурным языком.

• Чат взрывается. Крики, капслок, восклицательные знаки в количестве, превышающем число фрагов.

• Эмоции: «ИЗИ!», «ЛОЛ!», «АЛЬЯНС НУБЫ!» Повторить двадцать раз, на случай, если кто-то не понял.

• Танцы на трупе. Флаги в задницах. Каннибализм.

• Скриншоты. Для истории. Для гильдейского дискорда. И для мамы.

Это и есть разница между фракцией, у которой есть история, и фракцией, у которой есть только последняя победа, о которой нужно срочно рассказать всем.

О том, почему автор вправе об этом говорить

Читатель спросит: «Кто ты такой, Лимстим Питон, чтобы судить?»

Отвечаю. Я, Верховный Жрец Храма Света Пустоты, служу Высшему Благу. Я смотрю на мир с высоты, которой не существует, и вижу тщетность любой суеты. Но даже из Пустоты видно: Штормград красив, а Оргриммар нет.

Это не мнение. Это божественное откровение.

Заключение

Приведённые выше факты складываются в картину, которую не опровергнуть:

1. У Орды нет места, где можно собраться.

2. У Орды нет города, которым можно гордиться.

3. У Орды нет лидера, которого можно запомнить.

4. У Орды нет истории, которая не была бы чужой.

5. У Орды нет праздника, который не выглядел бы как недоразумение.

6. У Орды нет безопасного входа в собственную столицу: лифты Подгорода и Утёса забирают новичков пачками.

7. У Орды нет метро, только дирижабль и надежда.

8. У Орды нет занятия, кроме поиска Альянса, и нет достоинства, когда этот поиск удался.

А потому играть за Орду можно, но интересно ли? Ответ ясен.

Quod erat demonstrandum.
За Альянс.
И да пребудет с вами Свет.

Л. Питон, Верховный Жрец

Востаньте, петки, от сна и лени,
Да возгремит хвала в вышних селениих!
Се, из сосуда стеклянного, в тишине,
Сияет Нутелло в нетленной красе.

Да умолкнут гласы суеты земныя,
Да преклонятся народы и страны,
Яко явилась благость сладкая,
Тёмная, густая, непостижимая!
Слава Нутелле, слава во веки!
Слава во веки, и ныне, и присно!

Из недр какао, из чрева орешного,
Из мёда небесного и дара полевого
Возник ты, Нутелло, всех яств владыко,
Велий, и сладкий, и преславный, и тихий.

Фундук воззвал из лесов дремучих,
Какао вздохнуло из стран отдалённых,
И слились они в чудо неизреченное,
Да насытится всяка душа алчущая.

Слава Нутелле, слава во веки!

Се, аки змий премудрый, питонов отец,
Обвил я ложку, сей скипетр небесный,
И погрузил её в бездну тёмную,
И вознёс, и узрел: свет в ней таится.

Так и ты, петок, мудр будь, как змий,
Да не скупишься на глубину черпанья.
Кто ложку не обмакнёт, тот не вкусит благости,
Кто не вкусит, тот пребудет во тьме скудной.

Слава Нутелле, слава во веки!

Блажен хлеб, на нём же мазан бывает,
Блажен и блин, и вафля златая,
Блаженна и длань, что тя возлагает,
Блаженны и уста, что тя приемлют.

Аще кто речёт: «Довольно мне, сыт я», —
Да будет тот посрамлён и пристыжен,
Ибо нет предела благодати твоей,
Ниже дна у сосуда, в нём же ты пребываешь.

Слава Нутелле, слава во веки!

Восстали на ся иные масла и пасты,
Хвалятся сладостью ложною, скудною,
Но разве сравнятся с твоей благодатью?
Прах они, пепел и тлен безвкусный!

Да рассыплются, яко дым, полки вражии,
Да побегут от лица твоего, Нутелло,
Яко от змия бежит мышь трепетная,
Яко от света бежит тьма постылая.

Слава Нутелле, слава во веки!

Ночью глубокою, в час тайный, в час тихий,
Когда спит град и умолкли все гласы,
Взываешь ты, Нутелло, из чулана кухонного,
И нет сил противиться зову сладчайшему.

Блаженны, кто пал в сие искушение!
Ибо не грех то, но таинство,
Не слабость, но верность, не стыд, но радость:
Ложка в руке и сердце в трепете.

Слава Нутелле, слава во веки!

Придёт день последний, и небеса сомкнутся,
И реки иссякнут, и горы падут,
Но банка твоя не оскудеет вовеки,
Ибо вечен источник, из него же течёшь.

И станут петки в едином хоре,
И воспоют песнь новую, сладкую,
И вознесётся в небо ложка златая,
И наречётся тот день Днём Великого Нутеллонамазывания.

Слава Нутелле, слава во веки!

Сия есть ода, и сие есть слово.
Да сохранится она в сердцах петков,
Да не затмится вкус её во устах,
Да не иссякнет ложка в руках.

Ныне и присно, и во веки веков,
Аминь, аминь, да будет намазано!

ТРОЙНОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЯ, БРАТИЯ ВО НУТЕЛЛЕ.

Лимстим Питон, верховный жрец, премудрый оскопитель, не мог обойти стороной тему яиц. Яйца он любил безусловной, почти благоговейной любовью. Как приятно взять в руки яичко и покрутить.Чуть сдавить. А затем достать тесачок и тюк! Немного соли, для возбуждения сосочков. Вкусовых сосочков. Глубокий вздох. Глоток! Желток! Да, вот так Лимстим Питон пьёт сырые яйца.

За дверьми трапезной уже чешутся адепты Сальмонеллеза. Не путайте его с Сильванусом! Эти паршивцы совсем не друиды, они подсматривают за Верховным из шкафа, из под лавки и даже в витражные окна: Как можно пить сырые яйца! Я не ем карбонару! Там желток! Я не ем хачапури по аджарски! Там сырой желток! Я не пью виски сауэр! Там сырой белок! Ой ой! С колбасой! А майонез? Уууу!

Лимстим Питон был настоящим дегустатором майонеза. Он взбивал его на трёх желтках и с наслаждением обмакивал туда тугие, упругие, мясные колбасы, откусывая смачный, жирный ломоть.

Адепты Культа Сальмонеллеза верещали! Ведь они делали майонез на ВАРЁНЫХ яйцах! Варёных, о Ильматер! Как нужно ненавидеть себя, чтобы делать мерзкую масляную горчичную намазку на варёных яйцах и выдавать её за майонез! Какая мерзость! Они едят обугленную говядину, хотя всем известно что выше 60 градусов греть бессмысленно.

Так же как и куриные, Лимстим Питон обожал и другие яйца. Например, рыбьи. Икра было его наилюбимейшим лакомством. Он готов был есть её вёдрами, урча и причмокивая от блаженства.

Ложечка икры, немного майонеза на трёх желтках, яичко, сваренное в лёгкий мешочек и вот он, фейерверк вкусов и торжество магии.

Культистов корёжит, значит всё кушаем правильно. Приятного аппетита и Тройное благословение.

Дождь в тот вечер шёл привычной, въедливой моросью, что не столько мочит, сколько пропитывает, будто сама Баровия размачивает тебя как сухарь в кислом остывшем супе. Лечебница при храме Треглава горела единственной свечой , и в этом скудном свете, тени домашней утвари казались длиннее, чем полагалось бы теням от такой скромной мебели.

В лечебнице собрались все — не сговариваясь, просто так вышло: в дозор никто не пошел, сидеть по одному в отсыревших углах храма желания не возникало. Брук чинил ремень у сумы. Кадия правила молот точильным камнем с той же въевшейся, ювелирной аккуратностью, с какой прежде наводила грань на самоцветы. Кром присел на пол, привалившись спиной к стене, огромный и неподвижный, как каменная кладка, на которую он опирался. Уна раскладывала на коленях сухие травы, не столько работая, сколько от нечего делать перебирала стебли между пальцами. Миранда угнездилась чуть в стороне, вглядываясь в пламя свечи с тем выражением, какое бывает у существ, для которых огонь — не удобство, а нечто, требующее уважительного наблюдения.

Питон устроился на своём привычном табурете не делая ничего но, по давней, неистребимой привычке, не удержался.

— Скажите-ка, — начал он, ни к кому в отдельности не обращаясь, — а вы когда-нибудь сомневались? В своём пути. В своём классе.

Повисла та самая вкусная тишина. Классная тишина. Классовая. Все задумались и были готовы начать мусолить класс.

— А? — Кром пошевелился, отчего каменная кладка за его спиной будто вздохнула с облегчением. — Нет.

— Чего не воин?

— Чё ты докопался, жрец? — Кром поднял на Питона взгляд, в котором не читалось ни малейшего усилия мысли, обращённой на себя, — тем более удивительный ответ для существа, способного одним ударом секиры расколоть надвое ревенанта. — Доспехи дорого. А я большой. Я сильный. На кой ты меня злишь?

— Но ведь есть же выбор, — настаивал Питон. — Между силой тела и силой духа, между яростью и хитростью...

— Ну может и есть, — согласилась Уна, не поднимая глаз от трав. — Только зачем он? Выбрали же.

— А если ты не варвар, а, скажем, шаманка?

— Мы не заморачивались, — подытожил Кром с той окончательностью, с какой закрывают крышку сундука, не находя в нём больше ничего интересного. — Класс — это то, что делаешь, вот и всё. А чё решать, как назвать?

Питон некоторое время молчал, взвешивая эту простоту так, как взвешивал бы подозрительно лёгкую монету.

— А вы, — обратился он к Миранде, — вы ведь могли пойти путём куда более... запутанным. Тайные знания, тонкие материи. Вы наверняка задумывались о пути волшебника?

Миранда неспешно отвела взгляд от свечи.

— Задумывалась, — сказала она, и голос её звучал так, будто каждое слово было заранее взвешено и отмерено, как отмеряют микстуру. — В юности меня звали в круги, где изучают сплетение сфер, где ищут ответ в движении звёзд и в шёпоте потусторонних сущностей. Я стояла на пороге одного такого круга — эльфы живут долго, соблазн заглянуть в тонкое куда сильнее, чем у смертных, которым некогда засматриваться дальше собственной жизни.

— И что же?

— Я поняла, что это путь не мудрости, а тщеславия, — Миранда произнесла это без осуждения, скорее как наблюдение. — Тот, кто копается в изнанке мира, рано или поздно начинает путать глубину знания с собственной значимостью. Я видела магов, что мнили себя равными богам, оттого что научились подглядывать за швами мироздания. Именно людская спесь порождает всех этих....порождений тьмы.

Питон предпочёл не заметить этого взгляда. На самом деле он мусолил только собственный класс, а все эти смеси, спеси и писи ему не сильно докучали.

— Природа открыта, — продолжала Миранда. — Дерево не гордится тем, что дерево. Река не мнит себя избранной оттого, куда течёт. Я выбрала это — не тьму, не свет, не силу над тайной, а простое, честное согласие быть частью того, что растёт и увядает без нужды объяснять себе, почему. Я друид не потому, что мне не хватило смелости заглянуть глубже. А потому, что заглянула — и увидела там в основном отражение собственного любопытства, раздутого до размеров религии.

Это было сказано так спокойно и так исчерпывающе, что даже Брук, до сих пор занятый ремнём, на миг оставил работу.

— Природа. Я знаю только природу камня — сказала Кадия. — Один скол — и работа всей недели годится только на брусчатку. Я выбрала меч.

— Молот —поправил Лимстим Питон. В вопросах класса он был чрезвычайно дотошным.

— Со временем молот. Мне плевать, как называется класс. Я готова драться за что-то настоящее. А бюрократия мне не интересна. Ты либо встречаешь опасность, либо прячешься. Тут нечего мусолить — есть только удар и его исход.

— Но ведь можно защищать и обманом. Ловкостью.

— Это для слабаков, — Кадия пожала плечами с той прямотой, что свойственна её народу больше, чем иным расам. — Но обман требует помнить, кому что сказал. Доблесть ничего не требует помнить, кроме того, на чьей ты стороне. Есть сила характера и духа. Я любому смогу объяснить свою маленькость.

Она вновь взялась за молот, и в движении точильного камня по металлу было что-то от финальной точки, после которой уже нечего добавить.

Питон долго молчал, слушая, как дождь за стенами меняет тон — то тише, то настойчивее, будто Баровия присоединилась к разговору наравне с прочими и барабанит пальцами, ожидая очередь на ответ.

Питон же сидел и примерял на себя каждое мнение.Может и правда, хватит уже? Верно просто жить и не заморачиваться, просто быть тем, кем являешься от рождения, без вопросов. Выбрать честную, не тщеславную ясность природы вместо головокружительной, льстящей самолюбию бездны. Встречать опасность в лоб, без изворотливости, без вечной оглядки на то, правильно ли выбран путь.

Всё это было заманчиво. Всё это было, в своём роде, спасением от того зуда, что мучил его столько лет.

И всё же ни одно из этого не подходило ему — не потому, что было хуже, а потому, что было не его. Он не мог так. Не заморачиваться, вопрос о сути миропорядка преследовали его с рождения, и отказаться от поиска истины значило бы отказаться от единственного, что по настоящему стоит постигать. Он не мог выбрать наивную простоту друидов, слишком долго он уже был тем, кто копается в изнанке, чтобы притвориться, будто это его не касается. А бить в лоб, без раздумий, так опрометчиво, тяжело и грубо — ведь именно раздумья были его ремеслом, его проклятием и, чем чёрт не шутит, его призванием разом.

— Я вот жрец, — сказал он, наконец, вслух, тихо, скорее себе, чем прочим. — Не потому, что мне так сказали звёзды или прорицатель. А потому, что я не умею быть иначе. Даже если меня снова потянет не в ту сторону — а меня наверняка потянет, я знаю себя, — я скорее стану тёмным жрецом, чем сменю ремесло на честный удар молота или честное молчание леса. Это моя клетка. И, кажется, мой дом одновременно.

Брук, наконец закончивший с ремнём, поднял на него взгляд — не одобрительный и не осуждающий, а тот особый, ровный взгляд, каким смотрят на человека, впервые сказавшего правду не для эффекта.

— Тёмным жрецом, — повторил он задумчиво. — Ну, хотя бы жрецом. Уже определились.

Брук вздохнул, продолжая вертеть ремешок и ничего не сказал.

— Угу. Круто. Мы вот так и поняли  — Кром хмыкнул, прервав тяжелое молчание.

Уна улыбнулась, не поднимая глаз от трав. Миранда вернулась к созерцанию свечи, будто разговор этот был для неё уже завершён и переварен где-то в глубине долгой эльфийской памяти.

За окном дождь продолжал свою мелкую, въедливую работу, размачивая Баровию так же неспешно и так же неотвратимо, как размачивал в этот вечер и самого Лимстима Питона, — не разрушая, но и не оставляя прежним.