Lira.Sombra

В городе, насквозь промокшем от осеннего ливня, сгущалась ночь. Ольга прижала ладонь ко лбу — температура зашкаливала, а тело ломило так, будто его переехал асфальтовый каток. Единственная мысль, пульсирующая сквозь жар, была: «Скорая. Надо вызвать скорую».

Звонок был коротким, голос диспетчера безэмоциональным. «Ждите в течение часа. Загруженность высокая». Она рухнула на диван, укутавшись в плед, и провалилась в лихорадочный полудрём, где время текло как густой сироп.

Скрип тормозов под окном заставил её вздрогнуть. Послышались шаги по лестнице, чёткие, размеренные. Стук в дверь был негромким, почти вежливым.

На пороге стоял мужчина в стандартной синей форме врача скорой помощи. За его спиной виднелся силуэт бело-красного автомобиля. Он был высок, сухопар, с невыразительными чертами лица, которые мгновенно стирались из памяти. Запомнились только глаза — цвета промытого дождём асфальта, спокойные и внимательные.

— Ольга Сергеевна? На вызов о высокой температуре! — голос у него был низкий, бархатный, внушающий странное доверие. — Меня зовут Артём Геннадьевич. Можно войти?

Он вошёл, принес с собой запах антисептика, влажной ткани и чего-то ещё, едва уловимого — сладковатого и тяжелого, как запах увядающих цветов в закрытой комнате.

Осмотр был образцово-педантичным. Холодные пальцы щупали лимфоузлы, фонендоскоп скользил по спине. Его движения были точными, выверенными до миллиметра.

— Сильная вирусная инфекция, возможно, начинающаяся пневмония, — заключил он, укладывая инструменты в чемоданчик. — Нужна госпитализация.

— Не хочу в больницу, — простонала Ольга, — можно укол, чтобы сбить температуру?

Артём Геннадьевич замер на мгновение, потом медленно кивнул. В его глазах что-то дрогнуло, будто вспыхнула искра глубокого, личного интереса.

— Можно. Специальный противовоспалительный коктейль. Очень эффективный.

Он достал из чемоданчика шприц и небольшую стеклянную ампулу с прозрачной жидкостью. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Когда игла вошла в вену, Ольга почувствовала не жгучую боль, а лишь лёгкий холодок, поползший вверх по руке.

— Сейчас вам станет лучше, — сказал он, и его голос вдруг показался ей доносящимся из-под толщи воды.

Мир поплыл. Но это был не сон. Сознание уплывало куда-то в тёмный угол, а тело оставалось на диване, неподвижное и тяжёлое, как свинец. Она не могла пошевелить ни пальцем, не могла крикнуть. Но она всё видела. И всё слышала.

Артём Геннадьевич перестал быть просто врачом. Его спокойная маска сползла, обнажив то, что было под ней. Он отложил шприц, присел на корточки рядом с диваном и долго, внимательно разглядывал её лицо, как коллекционер разглядывает редкий экспонат. Его пальцы, в синих латексных перчатках, провели по её щеке.

— Тихая, — прошептал он с искренним восхищением. — Обычно они дергаются, хрипят. Мешают. А ты… ты идеальна.

Он встал и принялся методично, без малейшей спешки, осматривать её квартиру. Он открывал шкафы, трогал вещи, подолгу смотрел на фотографии. Он пил воду из её стакана. Он вдыхал аромат её духов с флакона на туалетном столике. Это было страшнее любого прямого насилия — эта абсолютная, хищная интимность, это спокойное поглощение её жизни.

Потом он вернулся к дивану и открыл свой медицинский чемоданчик полностью. Ольга, заточённая в своём парализованном теле, увидела, что лежит внутри. Рядом со стетоскопом и бинтами аккуратно лежали длинные хирургические скальпели, несколько зажимов, пилка для ногтей странной формы и набор толстых игл в стерильных упаковках. Это был не набор для спасения. Это был набор для вскрытия.

Он выбрал скальпель. Лезвие блеснуло в свете торшера.
— Не бойся, — сказал он тем же бархатным, врачебным тоном. — Больно не будет. Я всегда слежу за анестезией. Просто… я собираю моменты. Тихие, совершенные моменты, когда душа ещё светится в глазах, но уже не мешает телу принять свою истинную, хрупкую форму.

Он наклонился над ней. Его дыхание было тёплым на её лице. Ольга молилась, чтобы потерять сознание, но проклятый препарат держал её сознание в кристально ясной, ужасающей ловушке.

Лезвие коснулось кожи у её ключицы. Холодное. Острое.

В этот момент в кармане его формы дико завибрировал телефон. Он вздрогнул, оторвавшись от своего «экспоната», и на его лице мелькнула неподдельная досада, как у художника, которого отвлекли в момент наивысшего вдохновения. Он посмотрел на экран, вздохнул и поднял трубку.

— Да, — его голос снова стал профессионально-ровным. — Вызов на улицу Гагарина, 25? Сердечный приступ? Принимаю. Выезжаю через пять минут.

Он опустил трубку и с сожалением посмотрел на Ольгу. Потом аккуратно убрал скальпель, протёр место укола на её руке спиртовой салфеткой.

— Не повезло сегодня нам обоим, — тихо произнёс он, закрывая чемоданчик. — Но ты теперь в моей картотеке, Ольга Сергеевна. Я обязательно к тебе вернусь. Когда будет больше времени. Береги себя, не болей.

Он поправил воротник халата, ещё раз окинул взглядом комнату, как хозяин, проверяющий свой будущий владения, и вышел, тихо прикрыв дверь. На лестнице вновь зазвучали его ровные, удаляющиеся шаги.

Действие препарата начало ослабевать только под утро. Первым, что она почувствовала, была ледяная дрожь, сотрясавшая всё её тело. Потом к ней вернулась способность шевелить пальцами, потом рукой. Она свалилась с дивана и поползла к двери, чтобы щёлкнуть замком. Потом отползла в самый дальний угол и просидела там до рассвета, уставившись в точку на стене, где вчера висел его синий халат.

Она не стала звонить в полицию. Что она скажет? Что врач сделал ей укол, от которого она уснула? Что у него в сумке были скальпели? Это стандартный набор. Ей не поверят.

Но она знала правду. Правду о человеке, который колесит по ночному городу на машине с красным крестом. Который приходит в дома к слабым, больным, беспомощным. Который не спешит. У которого всегда есть «специальный коктейль». И который коллекционирует тихие, совершенные моменты, пока город спит, доверчиво приоткрыв двери тому, кто поклялся их защищать.

А главное — она знала, что он запомнил её адрес. И что в его картотеке теперь есть её имя. И что он обещал вернуться, когда будет больше времени.

И с этой мыслью ей предстояло жить. И спать. И ждать следующего скрипа тормозов под окном в дождливую ночь.

Я фанатка фильмов ужасов, и в своё время, лет так 10 назад была коллекция этих самых фильмов на различных носителях. Олды помнят CD-диски и DVD-диски. Буквально вчера полезла посмотреть что-то из новых фильмов и поняла, что все списки похожие друг на друга. Ниже я предлагаю к ознакомлению и конечно же просмотру, свой список фильмов-хорроров в промежутке с 2017 до 2024 гг. Страшного просмотра, дорогие Пирожочки.

1. «Разговор» / Speak No Evil (2022, 2024) — Леденящий душу психологический ужас о токсичной вежливости и социальном насилии. Финал один из самых беспросветных в истории жанра.

2. «Коматозники» / The Sadness (2021) — Апокалиптический сплаттер-панк, доводящий концепцию зомби до крайне сексуализированного и жестокого насилия. Чрезвычайно графичен.

3. «Улыбка» / Smile (2022) — Неожиданно эффективный фильм о психической заразе, где ужас прорастает из повседневных травм и социальных взаимодействий.

4. «Колледж-Вэлли» / The College Valley (эпизод из «Страшных историй на ночь» / The Mortuary Collection (2019)) — Всего один сегмент этого антологии-фильма, но, возможно, самый отвратительный и клинически пугающий body horror о беременности за последние годы.

5. «Клетка» / The Cell (2024, турецкий) — Жесткий социальный хоррор о домашнем насилии, превращающий квартиру в клаустрофобический ад. Давление не ослабевает ни на секунду.

6. «Призраки дома на холме» / The Haunting of Hill House (2018) — Сериал, но обязателен к включению. Глубокий, трагичный и невероятно атмосферный ужас, где призраки — это метафоры неразрешённой травмы.

7. «Мать!» / Mother! (2017) — Аллегорический кошмар Даррена Аронофски, где зритель превращается в жертву домашнего террора, массового вторжения и экзистенциальной паники.

8. «Наследие» / Hereditary (2018) — Классика современного ужаса. Медленное погружение в безумие и скорбь, кульминацией которого становятся шокирующие образы и ощущение роковой предопределённости.

9. «Ведьма из Блэр: Новые главы» / The Blair Witch (2016) — Только вторая половина фильма. Если досмотреть до конца, вас ждёт один из самых клаустрофобических и безнадёжных финалов в истории лесного хоррора.

10. «Клоун» / Terrifier 2 (2022) — Праздник немотивированной жестокости и практических спецэффектов. Арт-клоун — воплощение бескорыстного зла, а сцены насилия доведены до гротескного, почти мультяшного, но от этого не менее омерзительного максимума.

11. «Ночной дом» / The Night House (2020) — Гениальная игра с пространством и тишиной. Ужас здесь рождается из архитектуры, теней и чувства, что тебя буквально «вычитали» из реальности.

12. «Кожа живая» / Pieles (2017) — Не чистый хоррор, а чёрная сюрреалистическая драма о физических отклонениях. Вызывает мощное чувство омерзения и сострадания одновременно, буквально заставляя смотреть на людей как на биологические объекты.

13. «Затмение» / The Eclipse (сериал, 2024) — Фолк-хоррор из Исландии. Ужас здесь тотальный, экзистенциальный, вплетённый в природу и быт. Нет безопасного места ни на ферме, ни в душе.

14. «Кэндимэн» / Candyman (2021) — Умный сиквел-ребут, где городская легенда становится инструментом социальной мести. Визуальный ряд (особенно сцены с силуэтами) болезненно поэтичен и пугающ.

15. «Призраки» / Ghosts (британский сериал, 2019-2023) — Это комедия. Но добавлен в список для контраста и «перебивки вкуса». После предыдущих фильмов его тёплый, человечный и смешной взгляд на смерть и призраков может быть лечебным. Смотреть после чего-то вроде «Разговора» или «Коматозников».
-------------------------------------------------------------------
И не большой бонус от меня, не совсем в тематике, но также рекомендую:

1. «Под кожей» / Under the Skin (2013) — Старше рамки, но обязателен. Инопланетный ужас, холодный, отстранённый и невероятно пугающий своей биологической и экзистенциальной чужеродностью.

2. «Платформа» / The Platform (2019) — Не хоррор в чистом виде, а сатирический триллер-антиутопия. Но сцены каннибализма, отчаяния и социального дна сняты с пугающей физиологичностью.

3. «Пустошь» / The Wasteland (2022) — Испанский фолк-хоррор в духе «Ведьмы». Мощная атмосфера изоляции, паранойи и суеверного страха перед необъяснимым чудовищем.

4. «Дом, который построил Джек» / The House That Jack Built (2018) — Взгляд на мир глазами серийного убийцы-перфекциониста. Ужасно не столько насилие (хотя его много), сколько ледяная, педантичная логика безумия.

5. «Когда загорится свет» / Lights Out (короткометражка 2013, а не полный метр) — Всего за 3 минуты демонстрирует идеальную, простую и потому невероятно эффективную пугающую концепцию.

Приятного, или скорее, тяжёлого просмотра.

Не было в мире места безлюднее и печальнее, чем маяк на утёсе Кричащих Камней. Стоял он чёрным зубом, вонзившимся в пульсирующее тело моря, а я, Авель Уоррен, был его новым смотрителем. Предшественник мой, старик Эзра, исчез, оставив лишь дневник, испещрённый безумными каракулями, и холодную плиту на кухне, от которой веяло запахом низкого прилива.

Первые недели были томными, убаюканными рёвом волн и плачем ветра в щелях. Но затем море изменилось. Оно не штормило, нет. Оно затихало до стеклянной глади, и в этой тишине начинало… пульсировать. Медленно, ритмично, как спящее чудовище под тонкой пеленой. Вода темнела, пока не становилась цвета венозной крови, а в лунные ночи на её поверхности проступали жирные, маслянистые разводы, словно гигантские стрии на коже планеты.

Бессонница грызла моё сознание, и в ней я начал видеть. Не сны — явы. Сквозь стёкла фонаря я замечал в багровых глубинах движение. Не рыб, не тюленей. Это были тени, слишком крупные, слишком извивающиеся, чтобы принадлежать чему-то земному. Они тянулись к основанию утёса, и с каждым днём их контуры становились чётче. Я различал намёки на щупальцевидные придатки, на бугристости цилиндрических тел, на множества лишённых век глаз, взиравших вверх, на свет, на меня.

А потом пришли «приливы». Не воды, а плоть.

В первую ночь я проснулся от звука — влажного, чавкающего шума, доносящегося снаружи. Осветив прожектором скалы у подножия, я застыл. Камни были усеяны чем-то студенистым, полупрозрачным. Это была органика, но не знакомая. Кусочки ткани, похожие на печень, но с прожилками фосфоресцирующего жёлтого. Лоскуты, напоминающие лёгкое, но дышащие самостоятельно, сжимаясь и разжимаясь. Всё это источало сладковато-гнилостный запах, от которого кружилась голова. И кровь. Её было море. Она не текла из этих кусков — они, казалось, были ею сотканы, сочились ею, алая и чёрная, смешиваясь с морской водой, окрашивая всю бухту в кошмарный багрянец.

С ужасом я понял: это не было убийством. Это было линькой. Что-то колоссальное, живущее в пучине под утёсом, сбрасывало старые слои своей бесконечной, чудовищной плоти. И эти обрывки сознания, эти клочья забытых форм, были ещё живы. Они шевелились, слипались, пытались приползти друг к другу.

На вторую ночь «прилив» был сильнее. Сгустки покрыли скалы полностью, забрались по стенам маяка почти до половины высоты. Сквозь рев волн (море снова стало неистовым, будто очищаясь после осквернения) я слышал их. Не звуки, а вибрации в самом центре утёса, в металле башни. Они складывались в подобие мысли, тяжёлой, как свинец, и древней, как сами звёзды:

«П р о с н у л с я… И з г о н я е т с т а р у ю ш к у р у… Н а ш а к р о в ь — к л е й… Н а ш а п л о т ь — п о р о г…»

Кровь текла ручьями. Она струилась по желобкам в камне, собиралась в тёмные зеркальные лужицы, в которых отражались не звёзды, а те самые движущиеся тени из глубин. Воздух стал густым от её запаха — медного, солёного, с примесью того же сладкого тления. Я задыхался. Моя собственная кровь в жилах стыла и бешено пульсировала, будто откликаясь на гигантский, мерзкий ритм из бездны.

В ночь апогея луна стала багровой. Море отступило, обнажив дно — но не песок и не гальку. Оно обнажило Её. Тварь не имела формы, которую мог бы удержать человеческий разум. Это была гора дёргающейся, переливающейся плоти, усыпанная глазами, ртами и не то щупальцами, не то венами. Она покрывала всё дно залива, уходя в чёрную даль. Её тело было испещрено зияющими ранами, из которых сочились реки той самой чёрной и алой крови, смешанной с лимфой звёздного цвета. Это не было ужасом, созданным человеком. Это было преображение. Сбрасывание реальности, как змея сбрасывает кожу.

И из каждой раны, из каждого сочащегося разлома в её теле, вытягивались новые, чудовищные члены, прощупывали воду, а глаза — все до одного — уставились на маяк. На меня.

Башня содрогалась. По стенам поползли трещины, и из них сочилась не вода, а тёплая, солёная жидкость. Кровь. Маяк истекал ею, будто живой организм, пронизанный общей с чудовищем системой артерий. Фонарь погас, погрузив всё во тьму, нарушаемую лишь фосфоресценцией твари и кровавым свечением небес.

Я упал на колени в луже того, что сочилось из стен. Мои руки были по локоть в алом. Дыхание стало хриплым, горло пересохло. Я чувствовал, как эта посторонняя кровь впитывается через поры, как её древняя память, её безумная космическая тоска просачивается в моё существо.

Я не кричал. Крик — это звук для имеющих уши. То, что я чувствовал, было тише крика и ужаснее его. Это было понимание. Понимание того, что кровь — не жизнь. Это всего лишь чернила, которыми написана книга плоти. А та, что подо мной, переписывала саму реальность. И я, Авель Уоррен, последний смотритель маяка на утёсе Кричащих Камней, был всего лишь кляксой, случайной буквой на полях её бесконечной, кошмарной страницы.

А на рассвете, когда солнце взошло тусклым и медным над кровавым морем, первый луч упал на башню. И стены её, некогда серые, навсегда остались окрашенными в тонкий, невыводимый оттенок запёкшейся крови.

Меня разбудил не звук, а его отсутствие.

Тишина в городской квартире на седьмом этаже не бывает абсолютной. Всегда есть гул лифтовой шахты, шипение старых труб, шум машин с улицы. Сейчас не было ничего. Ничего, кроме пульсации в висках и собственного дыхания, которое вдруг показалось мне слишком громким, чужим.

Я потянулась к тумбочке, чтобы проверить телефон. Рука наткнулась не на холодный пластик, а на что-то теплое, влажное и волокнистое. Я рванула руку назад, сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Включила свет.

На тумбочке лежал мой телефон. Рядом — смятая салфетка. Ничего больше.

«Сон, галлюцинация», — прошептала я, но голос звучал хрипло и неуверенно. Я взяла телефон. Экран был чист, но камера... камера была включена в режиме селфи. На меня смотрело мое же лицо. Бледное, с широко открытыми глазами. Я попыталась улыбнуться, чтобы развеять паранойю. На экране мое отражение улыбнулось мне в ответ. Но на секунду позже. Незаметная задержка. Тень улыбки задержалась на лице в камере, когда мои собственные губы уже сомкнулись.

Холодная игла страха прошла по позвоночнику. Я встала, чтобы пойти в ванную, умыться. Пол под ногами был непривычно... мягким. Не как ковер, а как плотный мох. Я посмотрела вниз. Старый паркет. Я топнула ногой. Звук был глухим, приглушенным, будто этажом ниже была не квартира соседей, а бездонная яма.

В ванной меня ждало главное испытание.

Я включила свет. Зеркало было запотевшим, будто кто-то только что принимал душ. Я провела ладонью по стеклу. Отражение проявилось медленно, как фотография в проявителе. Оно было моим. Но не совсем. Волосы лежали иначе. В уголке рта была крошечная родинка, которой у меня нет. И глаза... глаза смотрели на меня с холодным, клиническим интересом. Я подняла руку. Отражение подняло руку. Я повернула голову. Оно повернуло голову. Я замерла, глядя в эти чужие глаза.

И оно медленно, так медленно, подмигнуло мне.

Я отпрянула, ударившись спиной о дверной косяк. Боль была настоящей, резкой и ясной. Это вернуло к действительности. «Собирайся, — приказала я себе. — Надо выйти из квартиры. Сейчас же».

Я накинула первый попавшийся халат и бросилась к входной двери. Ручка была ледяной. Я рванула ее на себя. Дверь не поддалась. Замок щелкнул, цепочка звенела, но створка не двигалась ни на миллиметр, будто её заложили кирпичом с другой стороны. Я била по ней ладонью, кричала. Звук крика был плоским, липким, он не отражался от стен, а впитывался ими, как вода в песок.

Тут я заметила. Обои в прихожей. Их рисунок — мелкие синие цветы на бежевом фоне. Они начали шевелиться. Не меняться, а именно шевелиться, как будто под бумагой копошатся тысячи мелких червей, повторяя контуры лепестков и стеблей. Отвращение поднялось у меня в горле комком.

Я побежала на кухню, чтобы позвонить в МЧС со стационарного телефона. Трубка была мертвой. В тишине я услышала новый звук. Негромкое, ритмичное шуршание. Оно доносилось из спальни. Из-под кровати.

Разум кричал, чтобы я не шла. Но ноги понесли меня сами. Это был гипнотический ужас, магнит. Я опустилась на колени и заглянула в темноту под кроватью.

Там лежал я. Точная моя копия. В той же пижаме. Она лежала на боку, прижав колени к груди, и шуршала рукой по пыльному полу, выводила что-то пальцем. Ее глаза, широко открытые, смотрели прямо на меня. Они были полы слез и бездонного ужаса. Её губы беззвучно шептали одно и то же слово. Я присмотрелась. Она писала на пыли. Слово, снова и снова: «ВЫЙДИ».

Я отползла, ударившись затылком о стену. Из груди вырвался не крик, а хриплый стон. Я зажмурилась. «Это сон. Это сон. Это сон».

Когда я открыла глаза, я снова лежала в своей кровати. Сердце колотилось. Было темно. Я осторожно повернула голову. На тумбочке светился экран телефона. Рядом лежала смятая салфетка. С улицы доносился привычный гул. Я попыталась вдохнуть полной грудью и почувствовала спазм. На губах был солоноватый привкус. Я провела языком по нёбу и нащупала крошечную, едва заметную шероховатость. Как заживающую ранку. Или как новую, малюсенькую родинку в самом недоступном месте.

С того дня я сплю при свете. И я никогда, никогда не смотрю в зеркала дольше одной секунды. Потому что боюсь, что в какой-то момент моё отражение решит, что оно устало быть отражением. И попросит поменяться местами. И я пойму, что подмигнувшее мне существо в зеркале — не было галлюцинацией. Оно было оригиналом. А я... я всего лишь его отражение, застрявшее по эту сторону стекла. И оно ждет момента, чтобы закончить подмену. Навсегда.