Лига искусствоведов

Строго говоря. вермеер появился до Вермеера, как идея, как запрос. Затем случился очень странный кастинг на его картинный канон, который первоначально составлял чуть более 70 картин. Что-то определили по подписи (сегодня лишь 25 из 34-35 картин Вермеера имеют подпись художника, хотя и с его подписью оооооооочень много вопросов и неясностей), что-то подогнали сугубо стилистически и по принципу загадочности и художественного качества, благо очень многие малые голландцы ничуть, ни на каплю не уступали в живописном ремесле тому Франкенштейну, которого мы сегодня именуем кличкой Вермеер Делфтский.

Тогда несколько картин стырили из наследия Хоха и Метсю, Эллинги и Вреля, Стена и Терборха, Сорга и Корнелиса де Мана, Эммануэля де Витте и Юстуса ван Геела, Яна ван дер Лана и даже Мельхиора де Хондекутера, этого птичьего Рафаэля, разумеется и Вермеера из Харлема. Сама многолюдность такой вермеерообразной малоголландской массовки показательна. Затем украденное вернули, но не все. Все же я считаю «Уличку», эту кирпичную, урбанистическую симфонию, работой не менее великого Питера де Хоха.

Вермеер – это сугубо искусствоведческий конструкт, созданный по принципу эдакого монтажа, или если угодно вырезки. Его канон постоянно подгоняется под некую изначальную установку, он постоянно дышит и пульсирует, как это сейчас происходит с Босхом и Рембрандтом, Леонардо и Микеланджело, Брейгелем и Дюрером, Ван Эйком и Караваджо. Однако некие остатки реальности, некая художническая натура, живописная плоть. память живописного тела вермееровского постоянно сопротивляется такой вырезке. Вермеер постоянно проговаривается. Вермееровский сопромат выражается в том, что он постоянно норовит оказаться слишком голландским и слишком витальным, слишком живым, чем это было задумано демиургами вермееровского канона. В реальном Вермеере часто не достает вермеера.

Стоит уже говорить о вермеере, как о неком духе, неком над-качестве, которое живет в работах других художников – вроде грандиозного дублинского диптиха Метсю. Черт, вермеера можно обнаружить даже в ряде работ Мириса, кто бы мог подумать. Он живет в до-амстердамском де Хохе, его часто можно встретить в таких тихих малоголладских жанристах, как Я. Врель и Э. Бурсе, Эллинге и де Мане. Много вермеера в Терборхе и иногда даже шумном и трикстерском Яне Стене, который на самом деле был виртуознейшим живописцем.

А вот в железобетонном вермееровском каноне, на удивление, часто обнаруживается недостаточность вермеера, как, например, в аномальной «Аллегории веры», причем веры католической, из Метрополитен-музея, которая, кстати, в 19 веке успела некоторое время пожить в российской частной коллекции. Наверное, это самая невермееровская картина во всем Вермеере. Ее так и тянет сравнить с точно такой же аллегорией фламандца Тенирса Младшего из Эрмитажа. Но, к сожалению искусствоведов, эта картина снабжена железобетонной подписью и неоспоримым провенансом. Она точно была в списке имущества художника.

Или дрезденские аномалии в вермееровском каноне. Во-первых, совершенно аномально проста и слишком голландская ранняя «Сваха», чувственная, жирная, по-голландски витальная и даже немного пошловатая. Но она, к досаде искусствоведов, подписана и, что еще хуже, датирована, а это огромная редкость в вермееровском каноне. И никак ее игнорировать невозможно, хотя и случаются время от времени попытки ее из этого пресловутого канона изганть.

Во-вторых, реставрация 2021 года дрезденской «Девушки, читающей письмо у окна» обнаружила огроменного, на четверть картины Амура, который…ну слишком голландский, слишком пошлый. И самое страшное – он сотворяет эдакое убиение Вермеера, он способствует его «разгадке», что для вермеера  сущая смерть. Теперь очевидно, что девушка у окна читает любовное письмо. И собственно все. Занавес. Цирк из интерпретаторов, толкователей, гурманов тайн и загадок может разъезжаться, свернув свои аляповатые и пошловатые интеллектуальные декорации.

Вермеер оказывается всего лишь голландцем, конкретным, малым, делфтским, как и десятки других. Амур к тому же пожирает столь ценимые публикой и искусствоведами вермееровские пустоты. Оказывается, этого огромного, наглого и пошлого пупса Амура кто-то закрасил. Абсолютно точно не сам Вермеер. Под красочным слоем обнаружился и старый лак, и копоть. Кто-то, кто конструировал вермеера, отчетливо понимал, что Амур тут лишний. А сейчас дрезденская девушка с письмом висит, как оплеванная, потому что разгаданная.

Если уж играть в загадки, тайны и «загадошность», то скорее всего главной тайной Вермеера является не его редкость, скудность и малокартинье. Скорее всего настоящего и подлинного Вермеера гораздо больше, чем мы сейчас думаем. Просто скорее всего это тот Вермеер, который не опален придуманным вермеером, в котором или слишком мало или нет вовсе этого пресловутого вермеера. Из Вермеера реального была сделана вырезка вермеера. Кстати, такого вермеера из пары-тройки десятков картин можно вырезать из многих малых голландцев, и тоже получится нечто особенное и «загадошное-презагадошное», приглашающее к многочисленным интерпретациям и предельной искусствоведческой пристальности. И речь не только о таких гениях как Хох, Терборх, Метсю, Стен...

Вермеер – это идеальный пример сотворения художника, проектирования имени в истории старого, уже случившегося искусства. Вермееровский кейс можно считать модельным. Поверьте, таких примеров сотворения гения в истории искусства огромное множество. И прямо сейчас то же самое происходит с Леонардо. Происходит нагло, пошло, часто бездарно, прилюдно, но происходит и будет происходить еще очень долго.

Микроминиатюрист Анатолий Коненко снова удивил всех: он создал крошечный кинжал — всего 9 мм в длину, — и в этой миниатюре уместилась целая эпоха и история дружбы двух величайших людей: Фёдора Достоевского и Чокана Валиханова.

Omsk.aif.ru узнал подробности.

Мост между культурами

Мастер не просто вырезает «маленькие вещички»: он рассказывает истории, которые иначе рискуют забыться. На этот раз Коненко обратился к удивительной дружбе писателя  Фёдора Достоевского и путешественника Чокана Валиханова — двух великих людей из разных миров, сумевших услышать друг друга. Их связь стала первым тонким мостом между русской и казахской культурами, и именно этот мост Коненко бережно «перекинул» в своём новом произведении.

Кинжал из нержавеющей хромистой стали с ручкой из серебра и золота будто создан для того, чтобы напомнить о знаменитом подарке: по легенде, именно такой клинок Достоевский передал Валиханову. Для Коненко важна каждая деталь: лезвие он остро заточил, чтобы вещь не была бутафорией, а оставалась настоящим предметом — пусть и микроскопическим.

«Он наточен, могу прям показать вам, продемонстрировать, как он режет. Режет, конечно, по полной. Прям может разрезать всё, что угодно», — с гордостью говорит Анатолий Коненко.

Миниатюра покоится на половинке кедрового орешка, ведь, как отмечает мастер: «Орех  — это символ Сибири». А постаментом служит кусочек кирпича из омского острога — того самого, где когда‑то отбывал наказание Достоевский. Так прошлое буквально становится опорой для маленького чуда.

Идея пришла к мастеру не случайно.

«В архивах есть эта фотография, где Достоевский дарит Чикану Валиханову кинжал. А увидеть материально подарок проблемно — нигде этого нет. Вот поэтому я решил хотя бы в миниатюре сделать тот самый кинжальчик. В уменьшенном варианте, естественно», — объясняет Коненко.

Опыт у микроминиатюриста уже был: до этого он создавал саблю, казачью шашку, саблю Салавата Юлаева  все с футлярами и ножнами. «Глаз наточен и руки знают, как делать», — шутит микроминиатюрист.

Зачем всё это?

По словам мастера, большинство его маленьких работ сделаны для того, чтобы история перестала быть строчками в учебнике и стала осязаемой. Коненко умеет заставить зрителя наклониться, присмотреться, затаить дыхание — и только тогда увидеть: вот он, тот самый кинжал, что мелькнул на редком снимке, где Валиханов сидит в шинели, сжимая подарок друга. Оригинал фото хранится в Пушкинском Доме, а у Коненко — своя версия памяти: не копия, а эмоциональный слепок события.

Эта работа отправилась в Литературный музей им. Ф. М. Достоевского в Омске. И это не случайность: первая миниатюра мастера — барельеф Достоевского в вишнёвой косточке — уже живёт там, задавая тон всей коллекции. А в Музее им. Врубеля можно увидеть постоянную экспозицию «Микромир Анатолия Коненко» — целый мир, где чудеса помещаются на ладони.

45 лет в микроискусстве

Анатолий Коненко занимается микроминиатюрой с 1981 года — он стал первым в Сибири, кто всерьёз взялся за это тонкое искусство. Сегодня его работы знают далеко за пределами Омска и даже России, но сам мастер остаётся верен родному городу и его истории. Его миниатюры — это не просто виртуозная техника, а способ сказать: великие события и чувства не исчезают, если о них помнить и бережно передавать дальше. Даже если для этого нужно уместить целую эпоху в 9 миллиметрах.

АиФ-Омск