Лига искусствоведов

С Петербургом у Яроша связано многое. Здесь он учился - в 1969 г. окончил художественно-графический факультет РГПИ им. А. И. Герцена. Здесь в 1991 г. его приняли в члены Союза художников России. Здесь он проживает сейчас. Его жена и обе его дочери тоже художники. А родился В. И. Ярош в Днепропетровске.  

Но если спрашивать, к какому месту художник чувствует наибольшую привязанность, то это, конечно, будет Кингисепп. Там Ярош с 1969 г. преподавал рисование и черчение в общеобразовательной школе, с 4 по 10 классы. Позже организовал Детскую художественную школу, бессменным директором которой он был в течение сорока лет — с 1971 по 2011 г. При школе была и его мастерская. Устраивались персональные выставки, выставлялись и работы учащихся школы.
Свой первый рисунок Ярош создал в четыре года. А сейчас у него на счету более двух тысяч полотен. С 1970-х гг. Ярош — участник выставок Союза художников. В 1978 г. участвовал в первой областной выставке в ЛОСХе.
Еще до института Ярош служил в армии, служба проходила в Омске с 1961 по 1964 г. Во время учебы в институте определились художественные пристрастия Валерия Ивановича: Рубенс, Ван Дейк, а также литературные — Чехов.
При этом он творит в различных жанрах — пейзаж, портрет, натюрморт, часто их объединяя. Валерий Иванович любит писать своих учеников, коих у него множество.

Но оглядимся в мастерской.  

Внимание привлекает образ обнаженной девушки, изображенной со спины, она оглядывается на зрителя, ее матово-розовые юные формы поданы в окружении множества цветов, и это пестрое полотно контрастирует с нежной акварельной кожей обнаженного тела, создавая естественную природную раму. Это и портрет, и натюрморт, и пейзаж одновременно. И - как последний штрих к образу — севшая на обнаженную фигуру бабочка — она придает замыслу художника завершенность. Подобный сюжет — не новость для выставок Союза художников, и очень часто он бывает опошлен, когда на первый план выступает «богатое тело». У Яроша не тело, а живой человек, полный радости бытия, и вместе с тем образ не собирательный, а конкретный. Обнаженность подчеркивает юность, а море цветов окрашивает эту юность поэзией бытия.
Думается, к творчеству В. И. Яроша очень хорошо подошли бы строки Бориса Пастернака: «На асфальтрасплавленный похожа память ненасытная моя, я запоминаю всех прохожих, каждое движенье бытия». Художник жадно впитывает жизнь, его жанровые полотна «заселены» людьми - нашими современниками.

А вот другая многофигурная композиция — «Сакура». Об узнаваемости места говорят лишь башни Дома офицеров. Но они почти скрыты богатым цветением дерева, цветы на сакуре появляются где-то в конце мая, когда еще нет листьев, и бело-розовое нежное марево — главный герой картины. Люди изображены единой группой. Внимание на себя обращает темноволосая девушка в розовом открытом платье, занятая мобильным телефоном. Можно предположить, что она только что сделала снимок цветущей сакуры и сейчас старается его передать кому-то по телефону. В воздухе разлита невесомая дымка цветения этого божественного дерева, и художнику удалось передать очарование, опять же, момента.
В. И. Ярош выполнил много портретов. В основном они живописные, но есть и акварельные, и особенно хороши графические. Мастер рассказывает: «Когда накопилось достаточно портретов Кингисеппцев, я сделал выставку в Актовом зале администрации города, пригласил изображенных на портретах. Они выступали перед своими изображениями. Получился интересный вечер. В местной газете появилась статья „Портреты заговорили".

После мне пришла мысль: не написать бы мне портреты творческих людей, земляков? Вскоре портреты были написаны. Они были совершенно разные. К каждому портрету я подходил с учетом особенностей портретируемого. Это мои хорошие знакомые, друзья. Ко мне в мастерскую приходили с инструментами, играли, а я писал. Было и такое, когда приходилось на велосипеде с холстом и этюдником километров сорок добираться до Малого Куземкино к известному писателю-деревенщику А. Д. Леонову. Несколько сеансов писал лучшего на Северо-Западе музыканта-виртуоза С. М. Пискарева с его неразлучной балалайкой. А Наташа Тетерина, исполнительница романсов, предложила осветить ее снизу. Мне понравилось, и я согласился. Под рассказы военного врача и писателя Г. Чепика о морских походах создавался его портрет.

Поэтесса, лауреат литературных премий Вера Бурдина попросила фоном для ее портрета написать Таврический дворец, где она училась. Выставку организовали в художественной школе. У своих портретов играли, пели, читали стихи, рассказы, и, конечно, каждый фотографировался на фоне своего изображения». Эти выступления, с одной стороны, дополнили образ портретируемого, с другой — позволили судить, насколько художнику удалось уловить главное в модели - передать ее характер.

В мастерской Валерия Ивановича хранится «Книга отзывов». В ней и отзывы на выставки, и впечатления от посещения «обители» художника.
Последних отзывов очень много, для некоторых гостей визит в мастерскую явился откровением.
Художник много путешествовал. И всюду глаз его быстро схватывал увиденное и переносил на холст. Так появилось крымское «Ласточкино гнездо», Старый Смоленск, Сойкино. Ярош умеет видеть красоту тех мест, которые его окружают. Как дневную, так и ночную, в ожерелье золотистых огней. И каждому архитектурному образу Валерий Иванович придает свой штрих. Так появились Петропавловка под дождем, башня Нарвы в тумане, Старая Ладога в разнотравье.

Говоря о поездках Яроша, нельзя не коснуться его пребывания на Академической даче под Вышним Волочком. Это место «присмотрел» еще сам Илья Ефимович Репин. И вот оно перед нами на картине Валерия Ивановича — укутанный снегом деревянный красный одноэтажный дом. В Доме творчества на Академической даче Ярош был несколько раз. Жил там по два месяца. Целью поездки была ежедневная напряженная работа в светлое время на улице, улице, в снег, мороз; в вечернее — в мастерской: наброски, портреты друг друга эскизы к картинам.

Среди портретов внимание привлекают два портрета самого художника Яроша, выполненные его преподавателем и дипломным руководителем Леонидом Григорьевичем Кривицким, заслуженным художником России. Один изображает молодого Валерия Ивановича, это этюд. Второй — зрелого, это оконченная работа. Есть и автопортреты художника, и портреты членов семьи. Домочадцы, друзья изображены с большой любовью, жизнь баловала художника на встречи с добрыми людьми.

Валерий Иванович Ярош живет активной творческой жизнью. В памяти выставки 2023 и 2025 гг. И совсем недавняя экспозиция: с 16 по 28 декабря 125 г. в кинозале Союза художников на Большой Морской проходила совместная выставка художников Петербурга, Ленинградской области и Смоленска - своеобразный отчет о летней пленэрной практике «Мелодии русских городов. Смоленск», на которой было выставлено пять картин Валерия Яроша.
Смоленск — давняя любовь живописца. Вот и сейчас перед нами две работы 1992 г. («Созерцание» и «В Смоленске») и три полотна 2025 г. («Пейзаж с художником», «Смоленск» и «Ночной Смоленск»). Вот что говорит Ярош о своих работах: «Смоленск писал только в 1992-м и в 2025-м. Это пейзажи, написанные с натуры. В мастерской почти их не дорабатывал. Для меня ценно сохранить первое впечатление об увиденном пейзаже и разделить свой восторг со зрителем.

Полотно „Созерцание": когда писал крепостную башню с холма, в пестрых одеждах, с велосипедами, стояли мальчишки. И только наметил их, хотел написать, как подошла девушка, села на край холма и замерла. Было такое ощущение, что всю красоту пейзажа она впитывает в себя. Мальчишки ушли. А она одиноко продолжала сидеть, созерцать». Фигура обращена к зрителю спиной, и мы невольно воспринимаем этот мир на картине глазами юного наблюдателя. Но верится, что это сам художник, в молчании созерцающий рукотворную и природную красоту. В картине «В Смоленске» художник изобразил продавщиц цветов на площади перед храмом. Это радостная картина - соседство старой архитектуры и теперешней жизни.

Автор: Михалкова Т. К. 
свободный исследователь
Санкт-Петербург, Россия

Ознакомится со сборником можно в архиве ПИТ АИС:

https://ais-spb.ru/collectors/year/#2026

Строго говоря. вермеер появился до Вермеера, как идея, как запрос. Затем случился очень странный кастинг на его картинный канон, который первоначально составлял чуть более 70 картин. Что-то определили по подписи (сегодня лишь 25 из 34-35 картин Вермеера имеют подпись художника, хотя и с его подписью оооооооочень много вопросов и неясностей), что-то подогнали сугубо стилистически и по принципу загадочности и художественного качества, благо очень многие малые голландцы ничуть, ни на каплю не уступали в живописном ремесле тому Франкенштейну, которого мы сегодня именуем кличкой Вермеер Делфтский.

Тогда несколько картин стырили из наследия Хоха и Метсю, Эллинги и Вреля, Стена и Терборха, Сорга и Корнелиса де Мана, Эммануэля де Витте и Юстуса ван Геела, Яна ван дер Лана и даже Мельхиора де Хондекутера, этого птичьего Рафаэля, разумеется и Вермеера из Харлема. Сама многолюдность такой вермеерообразной малоголландской массовки показательна. Затем украденное вернули, но не все. Все же я считаю «Уличку», эту кирпичную, урбанистическую симфонию, работой не менее великого Питера де Хоха.

Вермеер – это сугубо искусствоведческий конструкт, созданный по принципу эдакого монтажа, или если угодно вырезки. Его канон постоянно подгоняется под некую изначальную установку, он постоянно дышит и пульсирует, как это сейчас происходит с Босхом и Рембрандтом, Леонардо и Микеланджело, Брейгелем и Дюрером, Ван Эйком и Караваджо. Однако некие остатки реальности, некая художническая натура, живописная плоть. память живописного тела вермееровского постоянно сопротивляется такой вырезке. Вермеер постоянно проговаривается. Вермееровский сопромат выражается в том, что он постоянно норовит оказаться слишком голландским и слишком витальным, слишком живым, чем это было задумано демиургами вермееровского канона. В реальном Вермеере часто не достает вермеера.

Стоит уже говорить о вермеере, как о неком духе, неком над-качестве, которое живет в работах других художников – вроде грандиозного дублинского диптиха Метсю. Черт, вермеера можно обнаружить даже в ряде работ Мириса, кто бы мог подумать. Он живет в до-амстердамском де Хохе, его часто можно встретить в таких тихих малоголладских жанристах, как Я. Врель и Э. Бурсе, Эллинге и де Мане. Много вермеера в Терборхе и иногда даже шумном и трикстерском Яне Стене, который на самом деле был виртуознейшим живописцем.

А вот в железобетонном вермееровском каноне, на удивление, часто обнаруживается недостаточность вермеера, как, например, в аномальной «Аллегории веры», причем веры католической, из Метрополитен-музея, которая, кстати, в 19 веке успела некоторое время пожить в российской частной коллекции. Наверное, это самая невермееровская картина во всем Вермеере. Ее так и тянет сравнить с точно такой же аллегорией фламандца Тенирса Младшего из Эрмитажа. Но, к сожалению искусствоведов, эта картина снабжена железобетонной подписью и неоспоримым провенансом. Она точно была в списке имущества художника.

Или дрезденские аномалии в вермееровском каноне. Во-первых, совершенно аномально проста и слишком голландская ранняя «Сваха», чувственная, жирная, по-голландски витальная и даже немного пошловатая. Но она, к досаде искусствоведов, подписана и, что еще хуже, датирована, а это огромная редкость в вермееровском каноне. И никак ее игнорировать невозможно, хотя и случаются время от времени попытки ее из этого пресловутого канона изганть.

Во-вторых, реставрация 2021 года дрезденской «Девушки, читающей письмо у окна» обнаружила огроменного, на четверть картины Амура, который…ну слишком голландский, слишком пошлый. И самое страшное – он сотворяет эдакое убиение Вермеера, он способствует его «разгадке», что для вермеера  сущая смерть. Теперь очевидно, что девушка у окна читает любовное письмо. И собственно все. Занавес. Цирк из интерпретаторов, толкователей, гурманов тайн и загадок может разъезжаться, свернув свои аляповатые и пошловатые интеллектуальные декорации.

Вермеер оказывается всего лишь голландцем, конкретным, малым, делфтским, как и десятки других. Амур к тому же пожирает столь ценимые публикой и искусствоведами вермееровские пустоты. Оказывается, этого огромного, наглого и пошлого пупса Амура кто-то закрасил. Абсолютно точно не сам Вермеер. Под красочным слоем обнаружился и старый лак, и копоть. Кто-то, кто конструировал вермеера, отчетливо понимал, что Амур тут лишний. А сейчас дрезденская девушка с письмом висит, как оплеванная, потому что разгаданная.

Если уж играть в загадки, тайны и «загадошность», то скорее всего главной тайной Вермеера является не его редкость, скудность и малокартинье. Скорее всего настоящего и подлинного Вермеера гораздо больше, чем мы сейчас думаем. Просто скорее всего это тот Вермеер, который не опален придуманным вермеером, в котором или слишком мало или нет вовсе этого пресловутого вермеера. Из Вермеера реального была сделана вырезка вермеера. Кстати, такого вермеера из пары-тройки десятков картин можно вырезать из многих малых голландцев, и тоже получится нечто особенное и «загадошное-презагадошное», приглашающее к многочисленным интерпретациям и предельной искусствоведческой пристальности. И речь не только о таких гениях как Хох, Терборх, Метсю, Стен...

Вермеер – это идеальный пример сотворения художника, проектирования имени в истории старого, уже случившегося искусства. Вермееровский кейс можно считать модельным. Поверьте, таких примеров сотворения гения в истории искусства огромное множество. И прямо сейчас то же самое происходит с Леонардо. Происходит нагло, пошло, часто бездарно, прилюдно, но происходит и будет происходить еще очень долго.

Микроминиатюрист Анатолий Коненко снова удивил всех: он создал крошечный кинжал — всего 9 мм в длину, — и в этой миниатюре уместилась целая эпоха и история дружбы двух величайших людей: Фёдора Достоевского и Чокана Валиханова.

Omsk.aif.ru узнал подробности.

Мост между культурами

Мастер не просто вырезает «маленькие вещички»: он рассказывает истории, которые иначе рискуют забыться. На этот раз Коненко обратился к удивительной дружбе писателя  Фёдора Достоевского и путешественника Чокана Валиханова — двух великих людей из разных миров, сумевших услышать друг друга. Их связь стала первым тонким мостом между русской и казахской культурами, и именно этот мост Коненко бережно «перекинул» в своём новом произведении.

Кинжал из нержавеющей хромистой стали с ручкой из серебра и золота будто создан для того, чтобы напомнить о знаменитом подарке: по легенде, именно такой клинок Достоевский передал Валиханову. Для Коненко важна каждая деталь: лезвие он остро заточил, чтобы вещь не была бутафорией, а оставалась настоящим предметом — пусть и микроскопическим.

«Он наточен, могу прям показать вам, продемонстрировать, как он режет. Режет, конечно, по полной. Прям может разрезать всё, что угодно», — с гордостью говорит Анатолий Коненко.

Миниатюра покоится на половинке кедрового орешка, ведь, как отмечает мастер: «Орех  — это символ Сибири». А постаментом служит кусочек кирпича из омского острога — того самого, где когда‑то отбывал наказание Достоевский. Так прошлое буквально становится опорой для маленького чуда.

Идея пришла к мастеру не случайно.

«В архивах есть эта фотография, где Достоевский дарит Чикану Валиханову кинжал. А увидеть материально подарок проблемно — нигде этого нет. Вот поэтому я решил хотя бы в миниатюре сделать тот самый кинжальчик. В уменьшенном варианте, естественно», — объясняет Коненко.

Опыт у микроминиатюриста уже был: до этого он создавал саблю, казачью шашку, саблю Салавата Юлаева  все с футлярами и ножнами. «Глаз наточен и руки знают, как делать», — шутит микроминиатюрист.

Зачем всё это?

По словам мастера, большинство его маленьких работ сделаны для того, чтобы история перестала быть строчками в учебнике и стала осязаемой. Коненко умеет заставить зрителя наклониться, присмотреться, затаить дыхание — и только тогда увидеть: вот он, тот самый кинжал, что мелькнул на редком снимке, где Валиханов сидит в шинели, сжимая подарок друга. Оригинал фото хранится в Пушкинском Доме, а у Коненко — своя версия памяти: не копия, а эмоциональный слепок события.

Эта работа отправилась в Литературный музей им. Ф. М. Достоевского в Омске. И это не случайность: первая миниатюра мастера — барельеф Достоевского в вишнёвой косточке — уже живёт там, задавая тон всей коллекции. А в Музее им. Врубеля можно увидеть постоянную экспозицию «Микромир Анатолия Коненко» — целый мир, где чудеса помещаются на ладони.

45 лет в микроискусстве

Анатолий Коненко занимается микроминиатюрой с 1981 года — он стал первым в Сибири, кто всерьёз взялся за это тонкое искусство. Сегодня его работы знают далеко за пределами Омска и даже России, но сам мастер остаётся верен родному городу и его истории. Его миниатюры — это не просто виртуозная техника, а способ сказать: великие события и чувства не исчезают, если о них помнить и бережно передавать дальше. Даже если для этого нужно уместить целую эпоху в 9 миллиметрах.

АиФ-Омск