VividRatty

Но было одно большое «но». У нас был партнёр в Канаде, и под этот проект мы создали канадскую компанию. Схема вырисовывалась простая, понятная и безопасная: российское юридическое лицо создаёт с нами совместную индонезийскую «дочку». На эту дочернюю компанию оформляются все разрешительные документы, она получает государственные преференции и льготы, и процесс пошёл!

И вот с этой блестящей идеей я ворвалась в ближайший круг бизнесменов. Поставила предложение на стол... и меня прямо обдало ушатом ледяной воды. Идея не прошла.

Тем временем рынок продолжал давать четкие сигналы: в Индонезию можно и нужно заходить с российской говядиной, сахаром, сухим молоком, маслом, сгущёнкой и массы другой продукции. Была даже реальная возможность зайти в местную розницу под своим брендом на том же Бали.

Два долгих года я штурмовала наши агрохолдинги с этим предложением:

«Поможем! Найдем сбыт! Оформим документы! Приезжайте к нам, всё покажем, познакомим с ключевыми людьми, сами всё увидите!»

Реакции — ноль.

В какой-то момент, с полного психу, я написала максимально эмоциональное письмо абсолютно бытовым, неканцелярским языком в Минсельхоз,мол, «мы тут, канадская компания, из кожи вон лезем, чтобы вывести на рынок наших молочников, и встречаем полное непонимание!» Я была уверена, что это письмо выбросят в помойку как бред городской сумасшедшей.

На удивление, через неделю от них прилетает ответ! Они внезапно «вняли нашим чаяниям» и прямо перед майскими праздниками дали задание президенту профильной ассоциации с нами переговорить. Мы обольстились. На созвоне всё подробно объяснили, разложили по полочкам... и снова полнейший ноль. Были у нас и другие переговоры — по несколько месяцев общались с крупнейшими холдингами, но всё заканчивалось банальным отказом и их абсолютной неготовностью.

Что меня, как корпоративного юриста, поразило в этой ситуации до глубины души — это совершённая негибкость и чванство наших корпоратов.

Причем, во мне это тоже было, ну что вы белые, умные , грамотные, мы покажем как работать, по факту , полное уныние, мало кто из русских понимает мышление азиатов, неумение вести переговоры, непонимание этикета.Индонезийские бизнесмены, даже высокопоставленные и чиновники, в общении несколько раз более контактны, чем наши, которых распирает от собственного величия.

Но больше всего поражает мышление: наш бизнес видит только один-единственный сценарий: «Вы у нас купите продукт на условиях предоплаты прямо у ворот нашего завода, а дальше нас ничего не интересует».

Друзья, времена изменились! Дефицита в мире больше нет. Чтобы зайти на новый закрытый рынок, нужно думать, инвестировать в разрешительную документацию, вкладываться в маркетинг и локальную дистрибуцию. За свой счёт продвигать российский товар в Джакарте никому не интересно.

Именно поэтому в Индонезии сегодня свободно работает американский и европейский бизнес. А российского — нет. Не умеют наши работать вдолгую на экспорт. Это же надо шевелиться, анализировать риски, выстраивать сложные корпоративные структуры по владению зарубежными активами. Проще сидеть на месте.

Знаю о редких, точечных успехах белорусов на этом поприще — они умеют договариваться и пробивать стены. А наши... наши так и сидят.

Эх, Родина.

(Продолжение следует...)

Однако цифры — вещь упрямая. Я села за аналитику, подняла макроэкономические отчеты, динамику ВВП, демографию — и меня буквально протрезвило.

В это же время российские СМИ вовсю гудели: «В РФ переизбыток сухого молока, сгущенки и зерна! Холдинги ищут новые рынки сбыта!»

Логика складывалась идеальная:

В России гигантский профицит сырья, которое некуда девать.

В Индонезии — огромный, растущий быстрыми темпами рынок с колоссальным потреблением.

Мы с моим индонезийским партнером засучили рукава. Разработали жесткую, юридически выверенную структуру входа на индонезийский рынок для наших агрохолдингов. Мы просчитали всё: от логистических плеч и таможенных пошлин до сложных схем создания совместных предприятий (СП) с местным капиталом.

У нас на руках была готовая золотая жила. Оставалось сделать последнее — прийти к российским гигантам и предложить им готовый ключ от рынка ЮВА.

Вот только мы не учли одного: насколько неповоротливой и пугливой может быть сытая корпоративная машина...

(Продолжение следует)

Мой непосредственный начальник вызвал такси и поехал развозить полумёртвых коллег по домам, оставив меня «на хозяйстве». И тут материализовался Гендир.

— Яна, не хочешь потанцевать?

«Ну а почему бы и нет?» — подумала наивная я.

Он завёл меня в ту самую заднюю комнату, включил музыку... и вдруг просто набросился на меня и повалил на диван. За стеной гремела музыка, руководство допивало водки и ничего «не замечало» — из чего я позже сделала вывод, что для этого кабинета расклад был обыденным. Меня спасло чудо: у каморки была отдельная дверь в коридор, и в неё от души забарабанили сотрудники — прилипли поздравить шефа. Ему пришлось отпустить меня.

Я вырвалась и долго ревела в туалете, где меня и застал вернувшийся начальник. Я выложила ему всё. Его ответ был трезвым и холодным, как заводской кафель:

— Яна, ты работаешь тут три месяца. Директор пьян, он завтра ничего не вспомнит. Не поднимай этот вопрос. Просто похорони это в себе, если хочешь остаться.

И я похоронила. Место было нужно зарезервировать любой ценой, нашла я его с трудом.

Рождение «Директора по правовым вопросам»

Перелистнём пару лет трудовых будней. Старая советская гвардия наконец свалила в совет директоров, а на место Генерального поставила молодого парня из своих же рядов.

33 года. Красив, как бог — классической, породистой мужской красотой. Глубокий, тёплый бархатный баритон. Абсолютное, железобетонное спокойствие в любой жопе. Не мужик, а картинка. И при этом — с превосходным чувством юмора, умом и редкой прозорливостью.

Именно он разглядел во мне потенциал и вытащил из линейного персонала в Директора по правовым вопросам.

Он направлял меня, где-то добром подтрунивал. Отправил за счёт компании на курсы ораторского мастерства, сказав:

— Ты — публичное лицо компании. Ты должна уметь держать лицо и речь.

Он организовывал мои профессиональные статьи с фото в «Деловом Петербурге», поощрял пиар, сделал так, чтобы ежемесячная премия руководителей равнялась окладу, и регулярно устраивал тимбилдинги. За три года его управления предприятие расцвело и вышло на экспорт. Это был наш Золотой век.

Но чтобы быть настоящим директором, одной красоты и статей мало. Нужен был иммунитет от людской грязи. И я его получила.

Про святую нищету и тех, кто «ровнее»

До завода я свято верила в юношеский романтический постулат: «Все люди равны, а простые работяги — это душевные, честные пахари, обойдённые судьбой». Жизнь быстро и с особым цинизмом расшибла этот миф о бетонный пол.

В процессе работы я неоднократно убеждалась: эта хвалёная «народная простота» и последующая беспросветная нищета — вообще не благо и не поворот судьбы. В девяти случаях из десяти это результат беспросветной, заскорузлой глупости, лени и патологического нежелания развиваться, учиться и хоть что-то менять в своей жизни. Им комфортно в своём болоте, но виноваты у них всегда «начальство и капиталисты».

Тогда-то до меня и дошло: нет, ребята, люди не равны. Кто-то всегда равен, а кто-то — ровнее. И определяется это не бумажкой о рождении, а наличием мозгов и готовностью брать на себя ответственность.

Иллюстрацию к этому тезису я получила очень быстро.

Продукцию завода возили обычные водилы. Усушка и утруска товара по дороге у них считалась чуть ли не законным придатком к зарплате. Я пачками таскала в полицию заявления о кражах. Но один случай выбил меня из колеи окончательно.

Водитель взял товар на 12 000 рублей (тогда — весьма ощутимые деньги), подписал накладную и просто сбагрил его налево. Незатейливая классика. В анамнезе у мужика: 3 года условно, непогашенная судимость, маленькая детвора и жена в декрете.

Я действую по юридической науке: заявление, уголовное дело, суд.

За двое суток до заседания ко мне в кабинет влетает его мать. Плачет, падает на колени, целует мне ноги, рыдает:

— Яночка, он лудоман! Проиграл всё в автоматы за час! Его же посадят, у него условный срок! Мы с отцом всё отдадим, принесём деньги до копейки, Бог вас отблагодарит! Скажите в суде, что он всё возместил!

Я — зелёная, сопливая девчонка. Пожалела «простую бедную тётку». В суде сгенерировала нужные показания, подтвердила погашение ущерба. Мужику дали отсрочку, он не сел.

На следующий день он просто уволился. А деньги? А деньги мне, естественно, никто не принёс. Мамаша с сыночком просто испарились, помахав мне ручкой и посмеиваясь над «дурочкой-юристкой».

Когда мой Генеральный узнал об этом, он посмотрел на меня с лёгкой ухмылкой:

— Ну что, салага, облапошили тебя "простые честные люди"?

Мне было безумно, выжигающе обидно. Но именно в тот день во мне начал формироваться тот самый фирменный юридический цинизм. Острым язычком я обладала всегда, но здесь, на заводе, я начала оттачивать его до безупречной филигранности. Понятие «сочувствие» в рабочих вопросах для меня выгорело дотла.

Дальше я вытряхивала из этих «простых людей» всё, что можно, до того, как ставить хоть одну подпись или давать показания. СрезАла отговорки на корню, безапелляционно и сухо, превращая попытки давить на жалость в их же собственный позор.

Но это были только цветочки.

(Продолжение следует. Подписывайтесь, чтобы не пропустить 4-ю главу!)

Ирония судьбы была беспощадной: за один день до подписания приказа о его назначении начальником цеха на завод пришло официальное письмо из Пенсионного фонда о подделке документа. Повышение накрылось медным тазом. Он пытался объясняться, но напрасно.

А я... я была невероятно рада этому провалу! Иметь мужа-сотрудника завода — пусть даже начальника цеха — моей амбициозной натуре абсолютно не импонировало.

Надо отдать ему должное: продавать он умел отлично. Я принялась без остановки накачивать его эго: «Ты невероятно способный, тебе нужно идти в коммерцию и продажи!» Поскольку с завода его после истории с больничным попросили, он ушел в менеджеры по продажам с самого нуля. И у него действительно пошло.

А моя собственная карьера в этот момент неслась на бешеной скорости. Это был 2004 год. Мне, 26-летней девчонке, дали реальный шанс выплыть и удержаться среди зубастых 40-летних мужчин-руководителей.

Меня поддержал начальник безопасности завода. Он выделял место для моей маленькой машинки на закрытой парковке строго рядом с высшим руководством завода и прямо сказал: «Удержишься на позиции — место твоё. Не удержишься... ну, сама понимаешь».

И я карабкалась, как могла. Предприятие было огромным, с 80-летней советской историей и жесткими нравами.

В «наследство» в юридическом отделе мне достался подчиненный — 68-летний мужик, который при старом руководстве был целым замдиректора. Замом он уже не являлся, но замашки босса у него остались. Он гордо разъезжал на рабочем УАЗике-«Козле», делал важный вид и постоянно декларировал: «Еду в Лугу, в РЖД».

У нас действительно было колоссальное железнодорожное хозяйство со времен СССР, и согласовывать паспорта ж/д тупиков было адово тяжело и хлопотно.

Этот мужик, к слову, был еще и моим соседом — жил прямо напротив, окна в окна.

И вот однажды он просто не вышел на работу и пропал. Я позвонила ему домой — жена сбивчиво ответила, что он «болеет». А вечером через окно я своими глазами стала наблюдать, как мой «больной» сосед беспросветно пьет дома.

Когда он наконец соизволил прийти на работу и начал вдохновенно плести мне про свои болячки, я положила перед ним факты: «Вы не болели, вы пили. Пишите заявление по собственному».

Он молча согласился и ушел.

Вся его саботажная линия поведения была молчаливым протестом против 26-летней девчонки, которая встала над ним. Я это прекрасно понимала. Но у него не хватило ни терпения, ни мудрости найти со мной компромисс. А мне искать компромисс с ним уже не хотелось.

Дело в том, что когда я только пришла на завод обычным юристом и скромно просила его подбрасывать меня до работы на служебной машине, он частенько уезжал прямо перед моим носом, если я опаздывала хотя бы на одну минуту. Так что его увольнение стало моей маленькой, но заслуженной отплатой.

Через короткое время после увольнения этот мужчина умер...

Тогда я почувствовала легкий укол вины. Но трезвый юрист внутри меня знал: он просто в силу своей гордыни и упертости не захотел вписываться в новую систему, где правила игры устанавливала я.

Он был чисто питерским, специфическим вариантом. Жил в 7-комнатной коммуналке в самом центре — комната досталась ему от умершего отца. Про свекра стоит сказать отдельно: человек всю жизнь проработал на железной дороге и умер, в очередной раз напившись, оступившись на лестнице и ударившись головой. При жизни мне его преподносили как «высокого интеллектула», но факты говорили о другом: на свекрови он так и не женился, жили они отдельно, отцовство через ЗАГС установил только через месяц после рождения сына (когда потребовалось), а когда парню пришло время поступать в институт, отец категорически отказался прописывать его на своей площади и деньги давал с огромным скрежетом. Это был ключевой маркер патологической, генетической жадности, которую мой бывший унаследовал в полном объеме. Но этот диагноз я поставлю сильно позже.

К свекрови у меня, к слову, претензий нет — обычная женщина, жившая в квартире своих умерших родителей. В будущем она мне очень помогла, была прекрасной свекровью и замечательной бабушкой для наших сыновей, за что я ей искренне благодарна.

Сам же мой ухажер имел в анамнезе диплом какого-то института по абсолютно невнятной специальности, которой он не воспользовался ни единого дня в своей жизни.

На первое свидание он пришел в ботинках родом из 40-х годов, невзрачных джинсах и с часами на ремешке из глубоких 80-х. Привел он меня в какое-то полуподвальное кафе. Я сидела и боялась заказать себе хоть что-то существенное — у меня было четкое ощущение, что расплатиться за нормальную еду он просто не сможет.

Он был настолько внешне невзрачен, что когда моя мама увидела его в первый раз, она в ужасе выдохнула:

«Чтобы иметь такого урода, не надо было ехать в Питер!»

Мама встала категорической стеной против этого брака. Мезальянс был виден невооруженным глазом.

Почему же я, Яна, со своим умом и хваткой, с ним осталась?

Он был патологически, феноменально настойчив. Взял меня на глухой абордаж. Встречал с работы, провожал до дома, пытался закрыть любой бытовой вопрос. У него были золотые руки — он умел отремонтировать всё что угодно и сделать это идеально аккуратно. Если я заболевала, он досконально разбирался в лекарствах и дежурил у кровати. Каждый день он покупал мне у бабушек возле метро по маленькому букетику цветов. Он просто не давал мне проходу, полностью заполнив собой всё мое пространство.

Американец отвалился сам собой. А через 7 месяцев после знакомства мы поженились.

Тогда я пропустила первый стратегический, тревожный рев сирены. Однажды он, ковыряясь в моих личных документах, раскопал бумаги на ту самую вторую квартиру. И с холодным прищуром спросил: «А почему ты мне про нее не рассказала?»

Во-первых, эта квартира его вообще не касалась. Во-вторых, сам факт того, что он роется в моих вещах и ищет компромат или скрытые активы, был страшным сигналом. Это была роковая точка, на которую юристка внутри меня должна была среагировать мгновенно. Но я была молода, обвешана букетиками от метро и пропустила этот удар, пытаясь быть «правильной девочкой».

А тем временем моя реальная карьера неслась в космос.

Вскоре уходит мой руководитель. И меня, Яну, в 26 лет назначают исполняющей обязанности директора по правовым вопросам нашего огромного завода! Ни до меня, ни после на этом предприятии не было ни одной женщины на столь высоком посту. А уж тем более в 26 лет.

Впереди у меня был колоссальный взлет, масштаб и игра по-крупному. А за моей спиной уже стоял человек в ботинках из 40-х годов, который тихо пересчитывал мои документы...show Must go on