Subochev

С 13 лет курю. Никому не советую. Сейчас моё курение старше одной пятой населения Земли.

Начал сразу по-взрослому, взатяг. Мне тогда не понравилось, а я все равно курил, чтоб привыкнуть. Привык. Никому не советую.Теперь отвыкнуть не получается.

Помню, лежал в детском отделении больницы. Десять дней не курил, потому что нечего было. Потом домой вернулся, пошел гулять во двор, там пацаны говорят: "Пошли покурим". Никому, говорю, не советую. Но сам пошел.

Потом в ЦВИНПе восемь дней не курил. Сотрудники предложили.
— Ты куришь? — говорят.

— Нет, — говорю. Сотрудники всё-таки. Взрослые мужики в штатском.

Смотрю, Рыжему, с кем траву косили по наставлению тех сотрудников, сигарету дают. Червячок у меня внутри заелозил, пощипывая. Это я сейчас говорю, что никому не советую, а тогда сказал:

— А, сигареты. Сигареты курю.

И смотрю сам, чтоб пачку не успели убрать. Не убрали, дали покурить.

Потом, помню, в институте пары специально прогулял, чтоб дома запереться и за сигаретами не ходить. Лежу на диване, курить хочется. И как на зло в кармане двадцать рублей — как раз на пачку "Честера". Полтора дня пролежал. Потом встал и пошел в магазин. Затянулся. Противно. Словом, никому не советую.

В армии потом, помню, стояли в дозоре вдвоем. Оба не курили, потому что по снабжению не положено. Односум говорит:

— У тебя курить есть?

— Нету, — говорю. — А у тебя?

— И у меня нету.

Потом оказалось, что у него есть. А потом, что и у меня есть. Покурили под февральским сочинским дождем в кулак. Быстро, суетно, до гула в голове. В общем, никому не советую.

Потом, в этот понедельник было, удалили мне грыжу в спине. Сказали сутки лежать и не вставать.

Лежал, курить не хотелось. Обрадовался даже, что теперь-то брошу. Легко ведь так, совсем не тянет. То есть, сразу же не тянет, как это обычно бывает через час после того, как затушил предыдущую. Помечтать даже успел, что из больницы не просто со здоровой спиной выйду, но ещё и не курящим. Зря, думаю, Маяковский говорил, будто это труднее чем взять тысячу тысяч Бастилий. Маяковский, правда, не о курении это говорил, поэтому я начал отождествляться дальше.

Придумал, что бросить курить с моим стажем — все равно что взять неприступный Измаил. Скоро понял, что тоже не то. И пока думал и пытался отождествляться дальше, прошли сутки.

Пришел доктор, поднял меня на ноги.

— Теперь, — говорит, — хоть на ушах стой.

Я поверил. И курить захотел.

Чтоб покурить, пришлось спускаться с четвертого этажа на улицу. На улице женщина с костылями.

— Здесь, — говорит, — все курящие на второй день курить идут. Кто с ногами, кто со спиной, кто с шеей.

Молчу, прикуривую. Противненько.

— На днях, — говорит, — один тоже пошел. Затянулся и в обморок упал.

Молчу, затягиваюсь. В голове гул, от этого гула сжались сосуды, закружилась голова.

— Лифтер Валера поэтому возить курящих не хочет, ругается, — говорит. — Его тоже ругают.

Стою, сигарета в руке дымится. Морок в голове отступает немного.

— Ещё, — говорит, — и работает до пяти. Лифт в смысле.

— А потом, — спрашиваю, — как?

— Пешком, — говорит, — по лестнице.

И уходит, переваливаясь с костыля на костыль.

Сигарету я выкинул. А через полчаса снова пошел курить.

Так и хожу всю неделю. Чаще по лестнице. Но удовольствия почти никакого. Короче, никому не советую.

Вообще не пишу комментариев к чужим постам, но здесь решил, ибо ситуация у меня похожая.

Отвечаю постом, потому что будет много текста и несколько фотографий.

С 6 лет и до 22, когда меня забрали в армию, перепробовал туеву хучу секций: карате, самбо, рукопашка, славяно-горицкая борьба, ушу саньда, бокс. Нигде не задерживался дольше года (а если сложить реальное время посещений, то и по полгода в каждой секции едва ли наберётся), результатов, ессно, нигде никаких не добился.

Вернувшись из армии, начал быстро набирать вес, разжирел до 108кг при росте 185см. Друзья, кого звал заниматься в качалку, отмахивались. Мол, я б пошел, да у меня времени/денег нет. Меня эти отмазки злили, потому решил доказать, что, если хочешь, и время найдешь, и денег особо не потратишь. Начал заниматься дома: скакалка, отжимания, приседания etc. Занимался по наитию, а не по науке, потому проблемы со здоровьем вылезли почти сразу. Мне было важно упахаться, чтоб результат как можно скорее.

Однажды хрустнуло плечо, прошибла редкая боль. Рука в каких-то положениях чувствовала себя нормально, а в каких-то вообще не могла двигаться. Рентген показал артроз. Врач, мужик неопределенно возраста с пропитым лицом, сказал, что с физкультурой и спортом надо завязывать навсегда. Услышать такое, когда тебе 26 и начали появляться первые результаты, я был не готов.

Здесь нужно сделать важное лирическое отступление. Проблемы с лишним весом у меня были с детства, в армии похудел. Понравилось быть стройным. А домашние тренировки показали, что можно быть стройным долго. Очень долго. И тут такое: ложись на диван и не вставай. Ещё подливали масла в огонь друзья. Мол, двадцать шесть уже, чего ты хотел.

Это злили ещё больше. Помогла мне жена, которая к тому времени занялась йогой. Несколько недель растяжки и закачки плеча починили меня. Ессно, артроз никуда не делся, но с тех пор он меня не беспокоит, а прошло почти 10 лет.

В итоге цели я своей добился, сбросив вес со 108 кг до 77. Ниже — фото для сравнения.

Похудев, вспомнил, что с детства хотел заниматься единоборствами, нашел секцию ММА. Пошли первые успехи. На соревнования не ездил, но дрался на "Стрелке", иногда побеждал. Иногда проигрывал.

А потом секция закрылась. С другом, которого обрёл на "стрелке", помыкались и оказались на секции кикбоксинга, где из взрослых были только мы двое. Вскоре у меня заболела спина. Мази не помогали, пришлось идти к врачу. МРТ показала грыжу в позвонке L5S1 размером 0.6 мм. С киком пришлось на время подзавязать.

Боль отдавала в левую ногу. Порой так, что не мог самостоятельно обуться. Впереди был год самокопаний и набора веса. Набрал с 77 до 116.

Думал, все, жизнь закончена. Друзья ещё подзуживали. Мол, какие тренировки, тебе уже 29. Ложись на диван. И вообще у тебя семья, о ней думай, а на о тренировках, что ты как маленький.

Помогла мне опять жена. Снова йога, закачка спины. Иногда через боль. Вернулся на кикбоксинг. Первый десять кг скинул за месяц. Иногда клинило спину, перекрашивало на одну сторону, но вскоре и это прошло.

А потом я встретил свою любовь.

Это было бразильское джиу-джитсу. Признаться, я побаивался идти заниматься бжж, потому что страх за спину не отпускал ещё какое-то время. Мол, борьба же, спина не выдержит. Но спина выдержала. В 31 начал заниматься джиу. Вес снизил до 82, начал побеждать на соревнованиях, в том числе и на московских турнирах, получил пояс. Приглашали и побыть рефери на местных турнирах.

Из всех секций и единоборств Джиу стало действительно тем, что я полюбил и чем занимался с огромной отдачей, не пропуская и не забивая на тренировки. Друзья, кстати, перестали подзуживать, хоть и смотрели с непониманием.

А в феврале 2026 года я слег. Просто однажды утром понял, что не смогу дойти до работы (до работы мне 7 минут спокойным шагом). Снова МРТ, снова грыжа, но уже 0.9мм. и ещё одна протрузия в соседнем позвонке. И ещё гемангиома.

Полтора месяца не мог ходить. Жена буквально на себе таскала. Первые полторы недели не мог спать. Совсем. Просто не было такого положения, в котором не испытывал бы боль.

И вот мне 35. Снова набрал вес, о спортзале пока и думать не могу. Недавно пошел на поправку, но в эти выходные меня снова размазало. Но я знаю, что это временно.

Потому, дорогой ТС, вот тебе два моих вывода:

1. Свое занятие можно найти и после 30, как это произошло у меня с Джиу, а у тебя с рыбалкой.
2. Проблем со здоровьем, конечно, на избежать. Но мы сирано надерём всем проблемам задницу.

З.Ы. друзя, кто хочет написать что-то вроде "а лучше б пиво пил на диване", можете время не тратить и идти пить пиво на диване.

Мизинец стоил две тысячи.

Играем?

Залесов посмотрел в загаженное мухами зеркало. Из отражения хмурился почти старик.

Две тысячи за мизинец. Не так уж и плохо, когда успел накопить только долги к своим еще-год-до-пятидесяти. Ноготь зашаркал по скретч-слою на лотерейном билете.

Вы проиграли ставку.

Боль прошибла до звезд в глазах. Мизинец щелкнул, вывернулся под неестественным углом. Залесов выронил билет, выругался.

Делай следующую ставку.

Залесов скосил взгляд на стопку черных лотерейных билетов, лежащих на комоде перед зеркалом. Иногда акцепт с нечистой силой бывает слишком причудливым. Никаких клубов дыма, контрактов на заложенную душу, которые подписываешь кровью. Никаких перекрестков в полуночи. Только стопка черных лотерейных билетов, где чем больше возможный выигрыш, тем выше ставка. Только боль с одной стороны и надежда с другой. Только ты и зеркало.

Он перебрал билеты. Сразу отложил в сторону те, что сулили меньше ста тысяч.
Желчный пузырь стоил сто двадцать, печень — четыреста. Залесов поколебался, выбрал бесполезный пузырь.

Без желчного жить можно, а без денег? Карта уже заблокирована, свет отрезали еще в начале месяца. Играем?

Залесов стирал скрэтч, не глядя на билет. За секунду, пока переводил блуждающий взгляд на билет, успел внутренне сжаться, выдохнуть и снова сжаться.

Вы проиграли ставку.

Боль скрутила так, что ноги подкосились. Залесов рухнул, хватая пустым ртом воздух. В кишках завозилась раскаленная кочерга.

Делай следующую ставку.

Скрюченный, Залесов попытался уцепиться рукой за комод. Боль прошибла снова. Залесов проблевался.

Делай следующую ставку.

Две вечности спустя он поднялся. Слабые ноги не держали. Опираясь на комод, заглянул в зеркало. Перекошенное гримасой лицо показалось чужим.

Делай следующую ставку.

Пальцы сгребли билеты, картонный краешек одного больно кольнул ладонь.

Понижать нельзя.

Миллион за... По загривку пробежали мурашки.

Ты и так не мужчина. Мужчина не выбегает из трамвая, увидев кондуктора, за две остановки до своей, потому что нет денег на проезд. Играем?

Залесов помнил, что никогда не плакал от боли в детстве. Только от обиды. А теперь ком к горлу подступал от безысходности.

Делай следующую ставку.

Где-то внутри закипела злость. Залесов скомкал билет, отшвырнул. Этого было мало, и он с силой ударил кулаком по оставшейся стопке. Кулак ожгло. Опустошенный, выгоревший за мгновение, Залесов опустился на колени. Ком в горле лопнул, из глаз брызнули слезы. Он начал растирать их по лицу и не сразу заметил, что к ребру ладони пристал еще один билет. Тело забила крупная дрожь.

Посмотри. На кону могут стоять не только деньги.

Залесов отодрал прилипший билет. Трешка в центре. В новом модном ЖК. Больше ста квадратов. С ремонтом и мебелью. На кону — деменция. Не так уж и плохо, если при любом исходе все закончится и забудется.

Трешку можно и продать. Купить что-то скромнее. Вырученных денег хватит, чтобы начать новую жизнь. Играем?

Залесов задержал дыхание и, не отводя взгляда, начал счищать защитный слой. Буквы появлялись в обратном порядке.
... тавку.
Слой сходил медленно.
... рали ставку
Сердце пропустило удар.
... Вы выиграли ставку.

Залесов подскочил к зеркалу, уставился в него, чтобы обязательно сработало. Пожалуйста, пусть обязательно сработает. Куда-то исчезла боль в кишках и сломанном мизинце, а из отражения выглядывал тот же Залесов, только немного перепуганный и ошеломлённый.
Сработало! Получилось! Теперь всё-всё будет иначе. Он вытянул свой счастливый билет и теперь наконец-то сможет начать новую жизнь! Достойную.

Тишина вокруг сгустилась, будто и она боялась спугнуть внезапную удачу.

Ты получишь свой выигрыш. Но за квартиру нужно заплатить налог. У тебя есть деньги на налог?

Перепуганный, Залесов сморгнул, хотел было что-то возразить, заспорить. Отражение в зеркале скривилось, скорчило ехидную гримасу.

Играем?

Автор: Андрей Субочев

Когда отметка на весах приблизилась к ста тринадцати, Назар решил, что худеть все-таки надо. Даже похвалил себя за то, что не стал больше ждать и откладывать до понедельника, Нового года или ста четырнадцати на весах. Такая решительность, как про себя называл это сам Назар, вселяла веру в успех.

Клиника обещала быстрый и стабильный результат без усилий. В обещания хотелось верить хотя бы потому, что кабинет, где проходили консультация, выглядел богато и технологично: небольшой, полностью белый от стен до потолка, с большими кожаными креслами, огромным столом, на котором ультратонкий моноблок, и внушительных размеров плазмой под потолком. А раз кабинет выглядит богато, уверил себя Назар, значит, деньги водятся. Значит, клиенты идут, результат есть.

Ерзая в кресле, Назар рассматривал брошюру: «Уникальный метод похудения. Быстрый и стабильный результат. Качество. Гарантия. Успех. Эксперт весопонижения Вайс Л.Ю.». Глянцевый лист разрезала пополам вертикальная линия. С одной стороны хмурый толстяк со скорбной миной на лице, с другой — тот же человек, но подтянутый и улыбающийся. Какие-то слоганы. Взгляд зацепился за цену. Цена кусалась.

— Доктор, а как это работает?

— Вообще-то я не то чтобы доктор. Даже, можно сказать, совсем не доктор. Наш метод не имеет отношения к медицине в традиционном ее смысле, — Вайс Л.Ю. оказался Людвигом Юрьевичем, мужчиной средних лет, подтянутым и загорелым, с хитрым ближневосточным прищуром и белой ровной улыбкой. Принимал клиентов недоктор сам, усевшись в кресле напротив, — и поэтому не имеет противопоказаний, кстати говоря. А работает очень просто. Обычные нейромодуляторы. Результат, как и сказано, быстрый, стабильный и, обратите внимание, — Вайс понизил голос, наклонился и почти по слогам договорил: — совсем без усилий с Вашей стороны.

Благодаря Интернету Назар знал, что килограмм жира — это примерно восемь тысяч калорий. Если начать следить за питанием, ходить в спортзал, высыпаться и исключить стресс, килограмм жира уйдет за десять дней. И тогда весы не просто покажут сто двенадцать вместо ста тринадцати (жир уходит с водой, минус будет значительнее), но и в зеркале разница будет заметна, ведь жир объемный. Еще Назар знал, что все это — не для него. Считать калории он не умел, найти силы на спортзал после восьмичасового дня в одной позе за офисным столом, особенно когда тебе немного за тридцать, не мог. Кричащее «без Ваших усилий» подкупало.

— Все равно не понимаю, — Назар отложил брошюру, уставился на собеседника. Пусть все дважды разжуют и в рот положат, чтобы никаких вопросов, чтобы все предельно понятно. Уж тем более за такие деньги.

— Дело в том, что человек худеет при определенных обстоятельствах. Вы можете изнурять себя диетами и тренажерами. Результат будет. Только Вам придется полностью перестроить весь жизненный уклад. По статистике, более половины людей, сбросивших вес традиционным способом, снова его набирают, даже больше набирают, чем было, потому что возвращаются к привычному образу жизни. Поймите, Назар… Как Вас, простите, по отчеству?

— Просто Назар.

— Поймите, Назар, уж так устроен организм. Запрограммирован, скажем так. Либо Вы себя ограничиваете, либо имеете, что имеете, — Вайс выдержал паузу. — Но есть и другие способы.

Назар поймал себя на мысли, что есть. Еще в детстве о таких слышал. Чудесные порошочки, сложные дорогостоящие операции, заговоры. Еще можно не вытираться после душа полотенцем и ждать, пока обсохнешь сам. Организм для этого станет вырабатывать тепло, тратя калории. Словно прочитав мысли, Вайс продолжил:

— Знаете, почему человек худеет от кардионагрузок? Все дело в пульсе. Жир окисляется и горит при определенной частоте пульса. Средний показатель от 115 до 140 ударов в минуту. Конечно, многое зависит от возраста и других особенностей организма, но если Ваш организм работает, скажем так, среднестатистически, а это так, судя по экспресс-анализам, — Вайс посмотрел в компьютер, — то избавляться от лишнего Вы будете именно в этом диапазоне.

— Так вы мне бегать предлагаете? — Назар скривился.

— Ни в коем случае! — Людвиг Юрьевич замахал руками и вытаращил глаза. — Ни в коем случае! Мы в нашей клинике уверены, что сегодня человек имеет право выглядеть как хочет, не изнуряя себя. Частоту пульса можно повысить не только бéгом. Вы любите фильмы ужасов?

Назар пожал плечами. Хорошее кино он любил, не разделяя на жанры.

— Настоящий ужас для меня — одышка и то, что джинсы на животе не сходятся.

Вайс улыбнулся.

— При просмотре ужасов Ваш пульс учащается и достигает искомых нами показателей. Нет, конечно, мы не кино Вам собираемся показывать, пока вы не добьетесь нужных результатов. Все гораздо проще.

Людвиг Юрьевич нажал кнопку на пульте, экран под потолком загорелся, из динамиков полилась приятная музыка. Назар перевел взгляд на плазму. На экране сам Вайс, улыбаясь во все тридцать два…

— А-А-А-А-А, — на экран выскочила перекошенная рожа. Назар успел заметить струпья на щеках и искривленный рот с гнилыми пеньками зубов.

— Да вы… — подскочил Назар в кресле.

— Прошу Вас, Назар, простите меня. Я просто продемонстрировал Вам, как примерно работает наш метод, — Людвиг Юрьевич откинулся в кресле, примирительно разведя руки. Рожа на экране исчезла так же внезапно, как появилась, снова заиграла легкая музыка. — Если вы прислушаетесь к своим чувствам, то заметите, что сердце выпрыгивает из груди. Ваш пульс участился и, готов спорить, выше ста двадцати ударов в минуту. А самое главное, Вы прямо сейчас потеряли около двадцати калорий. Вы испугались. Вот как это работает. От страха худеют.

Назар трясло. Сердце колотилось о ребра, горло передавило, в висках молоточками перестукивалась кровь.

Когда Назар успокоился и справился с желанием послать недоктора вместе с его методами, Вайс объяснил: от страха человек действительно худеет. Поэтому, видя во сне кошмары, мы просыпаемся в поту. Естественно, находиться в постоянном стрессе от того, что человек испытывает ужас, — было бы вредно, но нейромодуляторы, разработанные самим Вайсом, нивелируют эту проблему. Две капсулы с наночипами на ночь. Капсулы абсолютно безвредны, содержимое сразу же всасывается в кровь, и вместе с ее потоком наночипы попадают в мозг (да, тоже безвредно. Вы же не считаете вредным биометрию или вживленные под кожу чипы, которыми уже сегодня пользуются вместо привычных банковских карт и проездных на метро, щурился Вайс). Во сне видишь кошмары. Регулировать «кошмарность» можно через приложение на смартфоне (Боже, благослови блютуз!). Нейромодуляторы взаимодействуют с мозгом так, что сами кошмары человек не запоминает. Иногда могут сохраняться остаточные образы, но если клиент любит пощекотать нервы, то через то же приложение можно настроить и это: кошмары запомнятся и будут насколько четкими и осязаемыми, будто не спишь. Да, дороговато. Но за этим методом будущее. Решайтесь, Назар.

Назар решился.

***

Стоя в одних трусах, Назар разглядывал свое отражение. Из зеркала на него смотрел разжиревший мужик с выпирающим животом и обвисшей, женоподобной грудью. Толстые ляжки, трущиеся друг о друга до такой степени, что на ногах появились проплешины. Отражение раздражало Назара. Он перевел взгляд на капсулы в ладони. Совсем небольшие, прозрачные, они стоили ему отложенных на машину денег. Процесс весопонижения (именно так выражался Вайс, никакого похудения, только весопонижение!) обещал быть простым. Пьешь на ночь две капсулы, дозировка которых подобрана исходя из анализов, индивидуально под тебя, ложишься спать. Во сне активное вещество, название которого Назар не запомнил из-за трудновыговариваемости, заставляет мозг видеть кошмары (зато приложение было простым и даже до скудности легко оформленным: три кнопки и больше ничего). Другое активное вещество блокирует воспоминание об этих кошмарах. Поэтому единственное, что остается наутро, — испарина на лбу и бисеринки липкого пота на плечах и спине. За неделю можно понизить вес на два-три килограмма. В месяц, подумать только, до двенадцати!

За тот же месяц, если понижать вес традиционными способами, можно потерять пять килограммов жира или сорок тысяч калорий. Но для этого придется изнурять себя тренировками, следить за питанием, испытывать постоянное чувство голода, слабость и боль в теле. Считать, записывать, анализировать. Последнее казалось Назару самым трудным. Он усмехнулся, поймал себя на том, что уже и думает словами недоктора с хитрым прищуром.

Спалось, на удивление легко. Проснувшись, Назар не помнил, что убегал во сне от маньяка с бензопилой, не помнил кровожадных зомби, терзающих плоть. Вообще ничего не помнил. Лишь к плечам и спине липли бисеринки холодного пота.

Назар встал на весы, на экранчике заплясали цифры.

110,8 кг. Сработало.

***

Пять килограммов жира — это примерно сорок тысяч калорий. Чтобы стать меньше на столько, нужно месяц изнурять себя тренировками и следить за питанием. Нужно терпеть боль в слабом теле, считать и готовить, готовить и считать.

В понедельник Назар позволил себе бокал вина. Во вторник перебрал с жареными крылышками на ужин, а в пятницу отмечал в баре свои успехи. Вес снижался. Наутро после бара — 106,8 на весах.

Результат был регулярным. Ежедневным. Когда весы перестали показывать больше ста пяти, Назар поймал себя на мысли, что и этот процесс можно ускорить. Вместо привычных пива и чипсов на ужин он купил овощи и рыбу. Рыба воняла и выскальзывала из рук, готовить было неудобно, а убирать кухню после ужина неприятно.

Утром весы показали 104,9 кг.

Назар был зол. Стоила ли вся эта готовка накануне, вся эта рыбья вонь и эти пустые, безвкусные листья салата ста граммов на весах? Больше с едой Назар не экспериментировал.

***

С Викой Назар столкнулся у кулера. Она собиралась заливать кофе кипятком, но будто застыла.

— Ты похудел, что ли?

Назар кивнул:

— Есть немного.

Внутри танцевало: конечно, похудел! Меньше ста двух!

— Ну точно похудел. Прям заметно, — Вика ощупывала Назара глазами. — Слушай, прям здорово. Посвежел весь.

Назар зарделся. Слушать комплименты он не привык. Тем более от девушки. Тем более от Вики.

— На диете сидишь или спортом занялся? — Вика наконец опомнилась, нажала клавишу на кулере. В стакан тонкой струйкой побежала вода.

— Есть свои методы, — Назар улыбнулся. Поймал себя на мысли: здорово, что похудел, конечно, рубашка на пузе теперь сходится, а вот штаны на заднице уже висят, будто навалил.

— Может, поделишься? — Вика ущипнула себя за живот, там, где, по ее мнению, должна быть складка.

— Да тебе вроде и не надо, — Назар на секунду замолчал, а потом добавил, краска еще больше разлилась по щекам: — ты и так классная. Ну, то есть выглядишь худой. Ну, то есть худая. Ну…

Вика рассмеялась, запрокинув голову. Она всегда смеялась, запрокидывая голову и не закрывая глаза, и Назар гадал, искренне ли она хохочет или отслеживает реакцию собеседника, чтобы потом припомнить, уколоть.

— Я поняла. Спасибо. И все-таки хочу услышать твой секрет. Пойдем в курилку.

— Да я только что оттуда.

Назар соврал. Курить хотелось. Особенно в приятной компании. Особенно в компании Вики. Но пойти с ней сейчас, повернуться спиной, чтобы она увидела висящие на заднице штаны, значит похоронить все ее предыдущие «посвежел» и «прям здорово».

— Как знаешь, — проходя мимо, она царапнула ноготком предплечье Назара. Он уставился ей вслед. Интересно, она всегда так виляла бедрами или…

Дышать стало трудно. Назар расстегнул ворот рубашки и пятясь спиной, будто боясь, что Вика обернется и увидит его обвисшую задницу, поплелся к себе в кабинет.

Работать не получалось. Назар мысленно возвращался к разговору у кулера, переиначивал, придумывал ответы, острил. Вика несколько раз проходила мимо, но даже не старалась с ним заговорить. На секунду Назару показалось, что никакой встречи у кулера не было, он сам себе все выдумал. Разве может Вика, три года не замечавшая его (привет-пока не в счет), вдруг обратить внимание? Потом успокаивал себя. Ты похудел и правда стал лучше выглядеть. С чего взял, что она не заметила? Заметила. И оценила. И ноготок этот, и бедра — все реально, все по-настоящему.

А со штанами надо что-то придумать.

***

Если ты весишь чуть меньше сотни, хотя недавно весил ощутимо больше, то, скорее всего, разобрался, как считать калории и провел порядочное время в зале. Твое давление постепенно нормализуется. Живот стал меньше, спина почти перестала потеть, когда ты просто дышишь, и лоб не покрывается испариной, если идешь пешком на третий этаж. Это же, только без спортзала и диет, возможно, если пьешь нейромодуляторы Вайса. Две капсулы на ночь, выставить настройки в приложении. Утром липкие от пота плечи и очередной минус на весах.

Весопонижение замедлилось три недели спустя. Однажды утром Назар заметил: вес не меняется.

Людвиг Юрьевич принять не смог, сославшись на большую загруженность на работе, договорились созвониться.

— Как Вы, Назар? — голос в трубке был веселый. Назару вспомнился ближневосточный прищур.

— Хорошо. Только вес встал.

— Давно?

— Третий день. Девяносто девять с половиной. Ни туда ни сюда.

— Это нормально, Назар, не переживайте. Организм — штука сложная, привыкает быстро. Вот вы знаете, например, что…

— Мне что с этим делать? — перебил Назар.

Телефон помолчал недолго, и Назар уже успел обругать себя за то, что перебил Людвиг Юрьевича, но Вайс ответил:

— У Вас в приложении какие настройки? Оптимальные? Добавьте немного «ужаса». Должно помочь.

— Должно? А если…

Теперь перебил Вайс.

— Еще никто не жаловался, Назар. Пробуйте.

Недоктор положил трубку.

Вайс не обманул. Наутро вес пошел вниз. Минус триста пятьдесят граммов. Из сна Назара выдернуло гадкое ощущение. Сердце колотилось, в голове ворочались липкие неприятные образы. Назар пытался ухватить их, но образы ускользали меж пальцев, словно ящерка, оставляя в руках хвост. Все перемешалось в голове. Смеющаяся у кулера Вика, улыбающийся Вайс, гнилые пеньки в перекошенном рту. Последнее отчетливее всего пульсировало в памяти. Назар на секунду испугался, что попортились его собственные зубы. Такое бывает, когда резко и сильно худеешь, не поддерживая организм нужными витаминами и минералами. Он провел языком по зубам. На кончике остался налет, горло неприятно ущипнуло, по животу прокатился ком.

Назар встал с кровати. Ноги дрожали, будто от бега. Легкое узнавание кольнуло память. Кажется, во сне он убегал. Ему было страшно, а спрятаться было негде. Невидимый преследователь догонял его, хватал за шкирку, заносил над головой клинок, и лишь в самый последний момент Назару удавалось выскользнуть, чтобы заново начать погоню, результат которой всегда был одинаков: цепкая рука на загривке, занесенное орудие, сковывающие страх, зажмуренные до звезд под веками глаза…

Ледяная вода освежила, вымыла остатки липкого сна. Зачем-то Назар взвесился снова. Его стало меньше еще на сотню граммов. Если дело пойдет так и дальше, поймал себя он на мысли, плевать на дурацкие сны. В конце концов, Вайс предупреждал. Метод работает, а холодный душ справляется с остатками наваждения.

Одевался Назар быстро. Он наконец обзавелся новыми брюками, не висящими на заднице (перепроверил, крутясь у зеркала, трижды). Значит, если Вика позовет в курилку, не станет отнекиваться.

***

Вику он нашел сам. В курилке. Она сидела, погрузившись в телефон. Сигарета тлела меж пальцев.

— Привет.

Вика подняла голову, задумалась на секунду, потом, улыбнувшись, сказала:

— Привет, Назарчик. Ты еще, что ли, похудел? Ты такой молодец. Тебе очень идет!

Назар не понял, можно ли сказать «идет» в этом случае, но ему сделалось приятно. Он не ответил, закуривая и косясь на реакцию Вики. На секунду показалось, что у нее что-то во рту. Что-то серое, не подходящее ей, и Назар хотел было спросить, что с ней, но тут же опомнился: девушкам такие вопросы не задают. А когда сморгнул, понял, что все с ней в порядке, пухлые губы по-прежнему растянуты в ровной жемчужной улыбке.

Вика продолжала:

— Такой мужчина видный, оказывается. Вот если бы меня такой мужчина на свидание пригласил, я бы, наверное, согласилась даже.

Она кокетливо закатила глаза, Назар отметил причудливо закрученные ресницы. Ресницы подрагивали.

Она и сама волнуется, промелькнула мысль. Ресницы дрогнули сильнее. Назар прищурился, разглядел крохотные отростки, как на тараканьих лапках.

Сморгнул, ошарашенный.

— Ну! — Вика требовательно надула губы. Ресницы перестали дрожать, лапок не было.

— Пойдем, — Назар расплылся в идиотской улыбке. — То есть пойдешь? В кино.

— Я подумаю.

Она распрямилась, как пружина. Незатушенный окурок полетел в урну. Проходя мимо Назара, снова царапнула ноготком предплечье. Ноготок казался острее, чем в прошлый раз, больно прошелся по руке. По шее Назара пробежали мурашки.

***

Поход в кино наметили на выходные. Назар выудил из шкафа старую рубашку. Она считалась «счастливой». Когда-то давно, лет десять назад, когда Назар был моложе и меньше весом, надетая, эта рубашка приносила удачу. Сам Назар так выражался. Значило это, что свидание с девушкой оканчивалось именно так, как он планировал.

Сейчас рубашка теснила живот и грудь. До свидания оставалось три дня. Назар взвесился. Весы показывали почти девяносто восемь. Почти! Девяносто! Восемь! А ведь еще утром было на килограмм больше. Довольный, Назар кинул рубашку на гладильную доску. Если дело пойдет так и дальше, рубашка сядет, и тогда…

Назар усмехнулся собственным мыслям. Конечно, дело было не в рубашке. Ни сейчас, ни десять лет назад. Просто ему хотелось, чтобы Вика, когда они скинут (сорвут друг с друга, не иначе!) одежду, видела перед собой не обрюзгшее тело со складками. Он посмотрел на себя в зеркало. Живот стал меньше, грудь почти не висела, были заметны очертания нижних ребер. Назар втянул живот сильнее, выпрямил спину, расправил плечи. Хотелось заглянуть немного вперед, понять, как он будет выглядеть спустя еще три, пять, десять килограммов, не оттолкнет ли Вику его дряблое тело. И для себя решил: не оттолкнет. А чтоб наверняка, выкрутит настройки в приложении Вайса еще сильнее. Или вместо двух проглотит три капсулы. Последняя мысль кольнула. Так бывает, когда внезапно осознаешь самый простой и самый очевидный ответ, решение, которое всегда было перед тобой, но ты старательно его игнорировал.

Назар высыпал в ладонь две капсулы, повертел баночку в руках, добавил, преодолевая волнение, еще одну. Потом еще одну. Долго смотрел на капсулы, не решался проглотить. Потом выдохнул и как молитву протараторил:

— Жирным быть нехорошо, жирным быть зазорно…

Капсулы исчезли во рту, кадык мощно задергался.

— Им нельзя ходить на пляж…

Настройки в приложении на «кошмар»

— И сниматься в порно!

Настройки в приложении на «ад наяву».

***

В кинотеатре было пусто, если не считать парочки на пару рядов ниже. Назар осмелел и билеты взял на последний ряд. Показывали туповатую комедию, и Назар особо не вникал в происходящее на экране. Украдкой посматривал на Вику. Смеется, голова запрокинута вверх, даже в темноте поблескивают жемчужные ровные зубы. Он боялся пропустить момент, когда можно и нужно будет взять за руку, притянуть голову к себе, впиться горячим поцелуем. Фильм заканчивался, а Назар никак не мог решиться. Наконец Вика, просмеявшись, повернулась к нему. В глазах решимость, но подрагивающие ресницы выдают и ее волнение. Сердце Назара заколотилось о ребра, как птица в клетке, щеки обдало жаром. Вика придвинулась к нему так близко, что Назар почувствовал горячее дыхание на своем лице. Он потянулся к ней и осекся. У Вики неприятно пахло изо рта. Она, не заметив или сделав вид, что не заметила, обхватила шею Назара руками, притянула к себе еще ближе. Неприятный запах усилился, превратился в смрад. Язык Вики был скользким и каким-то чересчур… слюнявым. Назар внутренне поморщился. Впечатление от первого поцелуя, которого он так ждал, было безвозвратно испорчено. Вика пропихнула язык глубже, достала до горла. Назар поперхнулся, дернулся, высвобождаясь. Пальцы держали крепко, ноготки впились в шею. Смрад стал невыносимым, дышать было нечем. К горлу подкатил ком тошноты. Назар отругал себя за глупую мысль, что его сейчас вырвет. Он уперся руками в Вику, почувствовал, как ладони уходят во что-то склизкое, будто перепачканное куриным жиром. Собрал силы, оттолкнул. Губы с чмоканьем разлепились, рот ожгло болью. Назар почувствовал солоноватый вкус крови. Хотел было крикнуть на Вику, но, увидев, застыл. А спустя долгую секунду вскочил и побежал, запинаясь, по рядам.

Кажется, он кричал. Или это кричала Вика? Или то, во что она превратилась? В несколько прыжков он оказался посередине зрительного зала. Парочка, пришедшая на сеанс, целовалась, не обращая на Назара и его крики никакого внимания. Назар остановился, заглянул через плечо. Погони не было. Зачем-то он кинулся к целующимся, то ли предупредить, то ли попросить о помощи… И снова застыл. Перед ним сидела Вика. И он сам. Целовались. Назар заметил, как двойник начинает дергаться, пытается вырваться, упирается руками. Снова перевел взгляд назад, огляделся. В зале было пусто. Его Вика куда-то исчезла. Двойник Назара замычал, забарахтался сильнее. Назар ухватил его за плечи, дернул, помогая высвободиться. Ничего не получилось. Тварь держала крепко. Гораздо крепче, чем его Вика.

Обезумевший, Назар рванул к выходу, схватился за дверную ручку, такую же склизкую, словно в курином жире, какой минута назад была Вика, дернул силой. Дверь не поддалась. В другую сторону, мелькнуло спасительное в голове. Назар навалился плечом, ноги скользили по полу, под подошвами противно чавкало. Держась за ручку, он кое-как отлепился от двери, вдохнул и обрушился плечом. Дверь распахнулась, в глаза ударил яркий свет.

***
В кинотеатре было пусто, если не считать парочки на последнем ряду. Назар постеснялся брать места для поцелуев, посчитал, что Вика может возмутиться и отказать ему. На экране шла туповатая комедия, и Назар не вникал в происходящее. Он украдкой смотрел на Вику, гадая про себя, когда будет можно ее поцеловать.

Фильм заканчивался, и Назар уже стал ругать себя, что так и не может решиться, как Вика повернулась к нему сама, заглянула в глаза, обвила шею руками и нежно поцеловала. Поцелуй показался странным. Назар не сразу понял почему. Язык Вики был скользким и каким-то чересчур… слюнявым. Из ее рта неприятно пахло. Вика пропихнула язык глубже, достала до горла. Назар поперхнулся, дернулся, высвобождаясь. Пальцы держали крепко, ноготки впились в шею. Смрад стал невыносимым, дышать было нечем. К горлу подкатил ком тошноты. Назар отругал себя за глупую мысль, что его сейчас вырвет. Он уперся руками в Вику, почувствовал, как ладони уходят во что-то склизкое, будто перепачканное куриным жиром. Собрал силы, оттолкнул. Вика держала крепко. Назар дернулся снова. И снова. На задних рядах истошно закричали. Он попытался вывернуть шею, чтобы посмотреть, но когти Вики больнее впились в шею, Назар почувствовал мокрое и липкое. Кровь, догадался он. Его кровь.

Крик смолк, за плечи больно дернуло. Почувствовав внезапную помощь, Назар снова задергался. Когти впились еще глубже, что-то хрустнуло. Назар обмяк.

***

Назар не понимал, зачем держит дверь. Внутри комнаты, что бы в ней ни находилось, кричали, что-то чавкало. Он сильнее уперся, навалился всем телом и тогда почувствовал, что ручку дергают с другой стороны. Кто бы это ни был, выпускать его нельзя, догадался Назар. Ни в коем случае. В дверь ударило сильнее, ноги Назара подкосились, разъезжаясь. Он навалился всем весом, но не смог удержать дверь. Дверь распахнулась, и Назар увидел…

***

Фельдшером в скорую Вадик устроился недавно. Нужна была настоящая врачебная практика, какой не добудешь из учебников. На дежурства заступал со Степаном Петровичем, матерым фельдшером, откатавшим три десятка на «скоряке». Этот вызов был сегодня первым. Соседи пожаловались на вонь из квартиры, вызвали участкового и, как водится, скорую.

Мужчина в кровати был изможден, мокрая простынь в разводах дерьма, пота и мочи скомкана. Тело подрагивало, будто пробиваемое разрядами тока.

— Судя по подрагивающим векам, он спит, — кивнул Степан Петрович Вадиму. — На кому не похоже, конечно. Отвезем в приемку. Оба фельдшера взялись за тело, переложили на носилки.

— Да он легкий, как пушинка, — присвистнул Вадим и про себя добавил: повезло.

В комнату вошел, держа в руках паспорт, участковый. Поморщился.

— Назар Бомров. Тридцать четыре года. Фото только не похоже. Там прям боров в паспорте, а этот скелет скелетом, — участковый зачем-то кивнул Степану Петровичу.

Вадим скользнул взглядом по фото в документе, перевел глаза на иссушенное тело на носилках. Не верилось, что это может быть один и тот же человек.

— Черт с ним! В приемке разберутся, — крякнул Петрович. — Понесли.

И они понесли носилки с подрагивающим телом к выходу. А в это время Назар Бомров никак не мог проснуться и даже не знал, что пока спит, вес становится все меньше. Безо всяких усилий с его стороны.

Автор: Андрей Субочев

Дождь лил третьи сутки. Дно траншеи затянуло мутной водой. Вода пропитала кепи, шинель и обмотки на ногах ледяной свинцовой тяжестью. Грязный бинт на голове вымок и норовил сползти, под ним зудело, будто вши пробрались и туда.

Выстукивая зубами мелкую дробь, Реми сидел на корточках, прислонившись к липкой, как кишки, дощатой стене. Траншея стонала и кашляла, мимо, разгребая воду, вялыми тенями передвигались солдаты, тихо переругивались, кто-то пытался шутить, но неловкий смех тут же обрывался. Дважды Реми задели, но ему было плевать. Сейчас, когда до рассвета оставались считаные минуты, а до наступления бошей и того меньше, больше всего хотелось курить. У Реми была зажигалка, облепленная грязью, но всё ещё рабочая, в кисете оставался бисер табачной махры, не хватало папиросной бумаги. Реми знал: бумагой с ним никто не поделится, потому что считают трусом. Впрочем, и на это Реми было плевать. Трудно не быть трусом, когда в атаку идет целая рота, а возвращаются двое раненых солдат. Тогда пулемёт бошей отгрыз Реми ухо, а Этьена оставил без ног. Больше в живых пулемёт не оставил никого.

Повезло, говорили в батальоне.

Да. Этьену. Для него война закончилась.

В воде плавало «письмо Жоффра». Вся траншея знала его наизусть. Особенно то место, где сказано: «ещё двадцать тысяч солдат, и мы возьмём этот холм. Так вперёд же, верные сыны Франции! On ne passe pas!»

В изматывающие недели стояния без дела агитка веселила Реми. Всё лучше, чем высовываться из-за бруствера и видеть, что до окопов бошей не дальше, чем от одного парижского кафешантана до другого. Реми поймал агитку. Мокрая бумага расползлась, оставив на пальцах хлопья.

— Просвещаешься? — над Реми нависла фигура сержанта Лемю. Из-под пепельных усов подмигивал огонек папиросы. — Не поздно ли?

— Курить хочу. Бумаги нет, — ответил Реми, даже не попытавшись встать. Распухшие суставы ломило, будто ему девяносто, а не девятнадцать.

Лемю жадно затянулся. Огонек вспыхнул, высветив рябые щёки сержанта, и быстро побежал по папиросе.

— Держи, — сержант протянул окурок. На него упало несколько капель, огонек зашипел, но не потух.

Реми молча кивнул. Окурок оказался крохотным и слюнявым, и сладкий дым едва тянулся.

Траншея забурлила. Защелкали штыки, которые солдаты в спешке пристегивали к винтовкам, голоса смолкли, и над позицией сгустилась тишина, разбавленная стуком дождя. Небо стремительно светлело, и теперь Реми видел напряженные лица своих товарищей.

Траншея знала, что сегодня немцы пойдут в атаку. Это было ясно и безо всякой разведки, понятно по тишине, когда даже крысы замолкают, а слабый ветерок перестает приносить отзвуки немецкой речи с той стороны.

Там, наверху, одновременно далеко и близко свисток взрезал тишину.

— К стене! Всем к стене. Готовиться к бою!
Реми распрямился, винтовка приросла к руке. Он выглянул из-за бруствера и увидел, как в предрассветной полумгле поднимаются цепи немцев. Черно-серые рогатые чудовища, которым нет числа. Казалось, сама земля отторгает их, потому что не может больше носить в своем чреве.

— Приготовиться!

Они идут в атаку, потому что знают, что и у нас есть пулемет. Просто они тоже хотят домой, как Этьен.

— Огонь!

Загрохотал французский пулемет. Реми вздрогнул, будто пулеметная очередь прошила его, но это первая, пока ещё далекая цепь немцев повалилась в грязь. Он уже видел такое  по другую сторону боя. Тогда волна за волной легли три цепи французских солдат, а сам Реми, бросив винтовку, из которой не успел и выстрела сделать, рухнул в грязь и ползком, как рак, пятился до своей позиции.

Пулемет продолжал грохотать, а боши все умирали и умирали в грязь, но тут же появлялись новые, наступая на тела убитых товарищей, перешагивая их, и вся эта черно-серая масса, ощетинившаяся, продолжала катиться на траншеи французов. На Реми. Они не бежали, а шли тяжелым шагом, проваливаясь в залитые водой воронки, утопая в грязи.

— Целься! Огонь!

В спину зло толкнули.

— Стреляй, сука! Стреляй!

Реми выстрелил, но черно-серая масса не остановилась. Боши были так близко, что Реми стал различать лица. Совсем не такие, какими их рисовали в агитках, а простые, человеческие.  Он выстрелил снова, целясь в молоденького безусого боша. Тот оступился, рухнул на колени, но тут же вскочил, не давая втоптать себя напирающим сзади цепям, на ходу вскинул винтовку и выстрелил сам. Пуля с жирным шлепком угодила в бруствер, лицо Реми обдало грязевой крошкой. Рядом, не целясь, стрелял сержант Лемю, и после каждого сухого щелчка его винтовки в грязь падал очередной бош. Его место тут же занимал другой. Лавина все катилась, приближаясь. Реми видел вымоченные шинели, грязь на ботинках, мог различить немецкую речь.

Замолк, захлебнувшись, пулемет. Над траншеей истерично пронеслось «Патроны! Еще ленту! Патроны!»
А боши все приближались. Двадцать шагов. Десять. Пять.

Траншея французов дала ещё залп. Цепь бошей повалилась, тела повисли на проволоке.

— Гранаты!
Небо треснуло, и через секунду земля подпрыгнула.

Реми опрокинулся. Траншейная вода залила  рот и уши. Когда вынырнул,  мир звенел перед глазами, винтовки не было, и он наугад зашарил рукой. Пальцы поймали что-то. Вода, голодно чавкнув, выплюнула находку.  Это была голова сержанта Лемю. Один глаз затек, а другой вывернулся куда-то в сторону. Реми отшвырнул голову, рядом в воду плюхнулось что-то злое, тут же вскочило на ноги и закричало по-немецки.

Бош не видел Реми. Перехватив винтовку и наклонившись вперед, он несся в противоположную сторону, туда, где замолчал бесполезный уже пулемет. В траншею посыпались немцы. Застучали приклады, выстрелы почти смолкли. Реми рванул, не разбирая дороги, сшиб кого-то в жижу, даже не успев понять, свой ли это.  Впереди чернел проем штабного блиндажа. Траншея за спиной стонала на два языка, умирала с хрипами и проклятьями. Затылок и ноги Реми отяжелели. Кожа между лопаток напряглась, ощущая близкую опасность. Реми вывернул на бегу шею и увидел совсем рядом перекошенное белобровое лицо.

До спасительной блиндажа оставался прыжок, когда траншея снова подпрыгнула. Что-то горячо укололо в спину, и мир уплыл в темноту.

***

Свистело.

Свистят мины. Зачем мины?Мины калечат. От мин бывает газовая гангрена. Плоть от нее трещит, как пулемет. Как патроны. Патроны кончились. Зачем мины?

Было темно.

Глаз Лемю затек. Это темнота Лемю, не моя.

Было холодно.

Вода в траншее почти по пояс. В ней холодно. В ней плавает голова Лемю. И его тело. И ноги Этьена. Это им холодно. Не мне.

Пахло дерьмом и кровью.

Я уже пах дерьмом и кровью. Я тогда умер, но мне сказали, что я живой. А Этьен поехал домой с военным крестом. Он тоже пах дерьмом и кровью.

Реми попытался пошевелиться, но тело прожгло болью от пяток до огрызка уха. Внизу живота разлилось горячее, и Реми понял, что обмочился.

Сознание возвращалось с натугой, как рвота на пустой желудок. Реми смог сесть, проморгаться. Свист прекратился, и теперь Реми слышал звуки затихающего боя где-то над головой, тяжелую капель редкой воды. Вспомнил, что успел заскочить в спасительное окошко штаба перед тем как его ранило. Балки, подпирающие потолок выкопанного в земле штаба, кажется, обрушились, и блиндаж засыпало. Сквозь редкие щели над головой пробивались полоски света. Его едва хватало, но предметы вокруг еще плавали перед глазами Реми, никак не могли собраться четкими контурами. Запах дерьма и крови не исчезал. Целое ухо уловило слабый стон. Рядом — протяни руки и коснешься — умирал белобровый бош, перемазанный кровью и дерьмом, вытекающим из распоротого живота.

Над его головой нависла, тяжелея, дождевая капля, потом сорвалась и разбилась о мертвый раскрытый глаз. Белобровый не отреагировал. Реми пнул тело. Тело булькнуло. Бурая жижа толчком изрыгнулась из распоротого живота. Реми вывернуло себе же на колени.

Реми вытер рот и отполз, в спину что-то уперлось, пальцы коснулись чего-то гладко-приятного. Телефонная трубка. От эбонитового уха трубки шел короткий перебитый провод. Медные жилки размахрились, как нервы, торчащие из обрубка плеча. Мембрана едва слышно шипела.

Белобровый застонал и попытался приподняться на локтях, на губах запузырилась кровь. Он вытянул руку. Трубка зашипела сильнее, и на долю секунды Реми показалось, что она говорит. Он отшвырнул телефон.

Кряхтя от напряжения, немец сел. Кишки вперемешку с дерьмом выплеснулись на колени, сползли бахромой по ногам. Белобровый вцепился слабыми пальцами в трубку, поднес к уху. Перебитый провод прилип к шинели.

Теперь Реми слышал. На том конце голос вылаивал рубленые команды на немецком. Глаза белобрового на миг стали осознанными, в них мелькнул огонек, потом снова потухли, сделались серыми, как шинель.

Блиндаж сжался. Реми попытался отползти, но уперся в стену. Сапоги белобрового почти касались его ног, и Реми подобрал колени.


Над головой все ещё гремел бой. Сквозь толщу засыпавшей их земли доносились крики умирающих товарищей и хлесткая немецкая речь. Такая же частила из трубки, прижатой к уху мертвого боша.
Белобровый поднялся. Он оказался огромным: потолок не давал ему распрямиться полностью. Кишки сползли на пол, следом полетела бесполезная трубка, из которой теперь отчетливо лаяло: «Вперед! Убить! В атаку!»

Бош сделал шаг к Реми, вытянул руки. Пальцы легли на горло Реми.

Холодные, как вода на дне траншеи. Как крест на груди безного Этьена.

Сдавили.

Крепкие, как их оборона.

Глаза заволокло, в голове потеплело, обрубок уха запульсировал. Захотелось стащить повязку на глаза, чтобы стало совсем хорошо. Из пелены выплыло хмурое лицо Лемю. Уцелевший глаз бешено вращается, тонкий рот стянут в ломаную линию.

Стреляй, сука! Стреляй!

Реми дернулся, впился зубами в кисть белобрового, во рту стало солоно от крови, но бош еще крепче сдавил горло. Тогда Реми что есть силы лягнул, распрямляя ноги, и белобровый отшатнулся, разжал хватку.

Реми нащупал трубку, коротко замахнулся и впечатал бошу в висок. Грузное тело осело, по голове побежала черная густая кровь. Трубка перешла на визг: «Убить! В атаку!». Белобровый дернулся, но Реми ударил снова. И еще раз.

Удар.

Удар.

Убить.

Удар.

Череп трещал, лопаясь под ударами. Кровь кляксами ложилась на руки и лицо Реми. Наконец белобровый оплыл, его руки и ноги распрямились, обмякли.
Трубка молчала. Бой наверху затих.
Реми тяжело дышал. Силы кончились. Воздух из легких вырывался с хрипом и свистом. Сердце подпрыгивало в груди до самой глотки, и Реми казалось, что вот-вот выблюет его.

Отдышавшись, Реми откинулся на спину. Холод земли под затылком приятно остужал тело, сердце переставало колотиться, но хрип не исчез. Реми попробовал задержать дыхание. Хрип не исчез.

Замер, сжавшись в точку. Хрип не исчез.
Реми скосил взгляд. Хрипела телефон. Он протянул руку. Эбонитовая трубка легла в ладонь, теплая и скользкая от крови. Из мембраны пробивалась родная французская речь. Тихая, едва уловимая. Реми поднес трубку к уху, попытался вслушаться, но слова ускользали, не могли пробиться сквозь шум в голове. Тогда Реми догадался.

Он стянул повязку, нащупал обрубок уха, запустил в свежую еще рану палец. Что-то хрустнуло, боль разрядом пробежала по телу. Реми поморщился, но продолжил ковырять. Когда кровоточащая дыра стала достаточно большой, он поднес трубку и услышал голос. Чистый, чеканный. Тот, которому нельзя сопротивляться. Тот, что отдает приказ умереть, и ты идешь умирать с улыбкой.

За ноги Этьена. За голову Лемю. За Францию.

—On ne passe pas! — требовала трубка.

Реми встал. Надо было расчистить проход, выбраться наружу. Там еще оставались боши. Живые. Они не должны пройти. On ne passe pas!

Реми начал рыть.

Автор: Андрей Субочев

Слышали анекдот про студента-первокурсника, которому соседи по комнате в общаге разбили лицо? Этот, где они ему ещё говорят: «но когда ты сказал, что теперь этот ёжик будет жить с нами, мы не выдержали».

Я когда на своего директора смотрю, всегда этот анекдот вспоминаю. И не в том дело, что на блестящей голове Матвея Палыча торчат едва заметные белёсые волоски, а сам он пыхтит и фыркает, как тот ёжик, а в том дело, что когда Матвей Палыч вызывает к себе на разговор, мне хочется «не выдержать».

Вот он вызывает меня к себе и говорит, мол, проходи, садись, и пальцем указывает на стул по правую руку от себя. Так, чтобы самому оказаться слева. Мол, есть такое в психологии — если хочешь человека к себе расположить, надо быть слева. Я, конечно, простой школьный физрук, в психологии разбираться в мои должностные обязанности не входит, но знаю, что усади меня Матвей Палыч в кресло, как у него самого, а не на стул с торчащим саморезом, расположения будет больше. Сам Матвей Палыч, правда, о таких мелочах не думает, он сразу к делу переходит.

Письмо из департамента по образованию, говорит, пришло. Нам, говорит, ещё повезло, школа у нас маленькая, нужен один доброволец всего, а с других и по пять человек запрашивают. Мол, отказаться нельзя, сам понимаешь: школа — административный ресурс. Но и переживать, говорит, не стоит. Всё отгулами компенсирует.

Что, говорю, компенсируете-то?

Тут Матвей Палыч замирает и смотрит на тебя, как на дурака. Это тоже из психологии. Ждёт, когда мне за свою неосведомленность стыдно будет. А мне не стыдно, это Матвей Палычу стыдно должно быть.

— Руку надо поменять.

— Какую руку? — спрашиваю, а сам руки свои рассматриваю. — Правую или левую?

— Твою руку. Хотя бы по локоть. Ты же понимаешь, новая госпрограмма. Да ты не переживай, протез хороший, хоть и отечественный.

Вы если сейчас удивились, то зря. У нас в школе каждый год новые госпрограммы. В прошлом, например, решили оцифровать учителей. Сноровки хватило только на Тамару Васильевну, а бюджета ещё меньше, поэтому программу свернули, и в школьной библиотеке остался оцифрованный курс по биологии за шестой класс.

В этом году госпрограмма дальше шагнула. «Доступная аугментация сегодня — комфортная среда завтра», называется.

— Матвей Палыч, может, хотя бы палец? — это я так специально спрашиваю, хотя знаю, что пальца недостаточно будет. Госпрограмма же. С размахом задумано.

— Ну, какой палец? Не выдумывай. Ты зря отказываешься. У тебя все старшеклассники с протезами ходят. У кого глаз, у кого, прости господи, ухо.

Вообще-то Матвей Палыч прав. Хорошим протезом и пощеголять можно, и в жизни вещь полезная. Вон, Гришка Ефимов кисть в кредит брал. Хорошую. Заграничную. Говорил, ему на работе пригодится. Правда, за ту кисть его и поймали, когда в магазине у бабки кошелёк из сумки тянул. Сам Гришка потом говорил, что он не виноват: это заграничная техника с нашим менталитетом не законнектилась как следует. Старшеклассники тоже с заграничными ходят, кстати говоря. А мне, значит, наш подсунуть хотят. И тут Матвей Палыч, будто прочитал мысли, подбавляет:

— Протез хороший, говорю. С него и на «Госуслуги» зайти можно.

— Как это?

— Да что ты у меня-то спрашиваешь? Пойдешь, и сам всё узнаешь. Что ты как маленький, ей богу!

Это у Матвей Палыча третья стадия психологии так начинается. Мол, ты как бы уже на всё согласился, только сам ещё этого не знаешь.

— А если…

— Никаких если! Ты не забывай, где работаешь. В школе? В школе! Значит, обязан. И даже слышать ничего не хочу.

Вообще-то я в свой адрес приказного тоня не терплю. Ни от кого. Я, вообще-то, смелый и решительный. Меня уговорами не пронять и увольнением не запугать. Я, если что, и послать гляда в глаза могу, и всё прямо высказать. И дверью напоследок могу хлопнуть. Да так, что усы отклеются.

Правда вот, как в очереди на аугментацию оказался, не пойму. Очередь выдалась небольшая. За мной человек пятнадцать, а передо мной никого. Шутка ли? Целая госпрограмма. Нам даже кабинет отдельный в поликлинике выделили. Сама процедура быстро проходит. По двадцать минут на человека. В очереди, правда, своя психология случилась. Одна бабка орала, размахивая тростью, что она ветеран труда, пятьдесят лет в школе, ей без очереди полагается и вообще она стоять не может — суставы в коленях опухли. Ну, её и пропустили, ессно. Смотрю, и правда через двадцать минут выходит. Вроде бабка как бабка: та же трость, сама согбенная, как ива у реки. Только не кряхтит. Вышла павой и как бы невзначай новыми пальцами поигрывает. Протезными. Я, было, подумал, зачем ей руку присобачили, если она ногами ходить не может, но тут же мысль прогнал эту. Уж больно бабка довольной выглядит.

Тут у меня своя психология началась. С одной стороны довольная бабка, три дня к отпуску и отгул на завтра, с другой — собственная рука. Пока думал, меня в кабинет пихнули, чтоб время не занимал. Шагнул я в кабинет, а сам себя внутренне уже с аугментированной рукой представляю. Оно, может, и правда к лучшему. Пускай, что протез отечественный. Наши, вон, заборы хорошие строят. Неужели руку собрать хорошую не смогут? Шутка ли? Целая госпрограмма.

В кабинете врач. Мол, подпишите согласие на обработку персональных данных. И добровольный отказ ото всяких претензий, говорит, подпишите.

Каких, говорю, претензий?

Всяких, говорит, претензий. Бумажку мне протягивает, а сам куда-то сквозь смотрит. У меня так школяры обычно смотрят, когда их за игру в футбол волейбольным мячом отчитываешь.

Смотрю в бумагу, а там побочные от процедуры перечислены. И тех побочных больше, чем букв в алфавите. Настолько больше, что даже если алфавит два раза прочитать и потом ещё один раз задом наперёд, побочных только половина будет.

Энурез — это ещё самая лёгкая из возможных побочек. Но знаете, вот посмотрел я на этот «энурез», и внутри что-то надломилось. Ведь если так подумать, согласись сейчас я на эти процедуры, на всю эту аугментацию по госпрограмме, я ведь не в штаны ссаться буду. Я внутренне ссаться буду. Всегда. Вот говорит тебе начальство, чтоб ты шёл и делал, а ты вроде и не обязан, и не хочешь, и заставлять тебя права не имеют, а в душе маленький сцыкун сидит и горячим поливает по внутренностям, приговаривая: «сделаешь, сделаешь».

Неприятно так стало, знаете ли. Будто уже в штаны напрудил прилюдно.

Не стал я, в общем, протезы никакие ставить. В школу пришёл после выходных. Шёл и думал, что вот если сейчас мне Матвей Палыч грозить начнёт, уволить пообещает или ещё чего, уж теперь-то точно всё выскажу. Не выдержу. Сожму своего внутреннего сцыкуна. Пусть сам теперь ссытся.

Прихожу. Матвей Палыч сидит, озадаченный, над монитором и пыхтит, как тот ёжик. Мне в этот момент ещё больше захотелось додавить сцыкуна своего. И будь потом что будет.

— Здравствуйте, Матвей Палыч.

Молчит. Ну, думаю, уже доложили.

— Я вернулся.

Молчит. Пыхтит. Наверняка доложили.

— Матвей Палыч, я не стал руку менять. И не стану.

Тут Матвей Палыч голову поднимает, глаза от монитора отводит. Глаза пустые, брови сдвинуты, как питерские мосты в навигацию.

— Да я знаю уже.

Киваю, а у самого внутри сжимается всё.

— Ну да ничего. Отменили программу. Сказали, финансирования не хватило. Тебе, считай, ещё повезло. Те, кому руки поменяли, обратно их сдать должны, прости господи.

Я тут чуть в осадок не выпал. Как, говорю, сдать-то? Не знаю, говорит, как. Не спрашивай, мол.

Ну, я уже было совсем успокоился. Вроде и делать ничего противоестественного по указке начальства не пришлось, но и внутренний сцыкун не поборот. А это как победа, но наполовину.

Я уже было уходить собрался, тут меня Матвей Палыч окликает:

— Нам новую госпрограмму утвердили. По инклюзии. Справимся — станем ресурсным центром по инклюзии. Будем работать с детьми-инва…, прости господи, с ограниченными возможностями здоровья. Ну, там ДЦП и всё такое. Только вот посодействовать надо. Мы должны —слышишь? — обязаны продемонстрировать, что готовы работать с инклюзией. Что у нас и учителя инклюзивные есть. Настоящие флагманы!

Я замер. Мной внутренний сцыкун напрягся, готовый разлиться внутри живота горячим.

— А я?

— И вот как раз ты станешь нашим флагманом! Нужно какое-то увечье тебе придумать. Или, давай, ногу отрежем?

Я аж головой поник. Стою, еле сдерживаю себя, давлю сцыкуна, сцыкун давит желание не сдерживаться.

— Ну? Чего молчишь? — это Матвей Палыч снова психологию свою заводит.

— Матвей Палыч. Может, хотя бы палец?

Читать автора ВК

Читать автора тг