rusfbm

В истории разных культур с заметной устойчивостью повторяется одна и та же мыслительная ошибка. Люди берут нечто предельное — то, что должно оставаться горизонтом и мерой всяких определений, — и пытаются превратить это в обычный объект. Когда предельное становится предметом, им можно «владеть»: поставить его «перед собой», описать, включить в систему и затем использовать как универсальную «крышку», которой удобно закрывать вопросы. В традиционном мире такая подмена воплощалась в идоле, стоящем в храме. В современности она нередко выглядит более изощрённо: мы создаём «идеальную концепцию», ищем «окончательную теорию», формулируем «последнее объяснение» — и тем самым снова делаем предельное удобным предметом обладания.

Опасность этой подмены не психологическая и не риторическая, а методологическая. Предельное не является предметом среди предметов: оно функционирует как условие возможности различений, как граница применимости языка и как мера, относительно которой любое утверждение обнаруживает собственную конечность. Стоит превратить это условие в объект — и происходит двойная ошибка. Во-первых, условие возможности подменяется содержанием: основание начинают мыслить как «часть мира», а не как то, внутри чего мир становится различим. Во-вторых, субъект получает право на «последнюю позицию»: он полагает, что теперь владеет мерой, которая выше реальности, и потому может прекращать исследование, спор, покаяние, сомнение — всё то, что удерживает мысль в ответственности.

В этом смысле современные формы идолизации часто выглядят «строго». Например, финальная теория обещает снять вопрос «почему» раз и навсегда; идеальная моральная схема обещает дать окончательный критерий добра; управленческий протокол обещает нормировать реальность так, чтобы у неё не осталось непредсказуемых зон. Общий знаменатель один: предельное превращают в объект, а затем подменяют им живую сложность мира и собственную ответственность мышления.

Именно против этой подмены — превращения предельного в объект — направлены усилия трёх традиций, сопоставляемых далее: философии Киотской школы, христианской апофатики и даосской классики. Моя задача формулируется строго: показать, каким образом мысль может удерживать предельное так, чтобы оно оставалось горизонтом и условием возможности, а не становилось предметом владения — в знании, в воле, в морали и в теоретической «окончательности».

Чтобы понять, почему ошибка повторяется, полезно различить три типичных сценария объектирования предельного.

(1) Метафизический сценарий: предельное объявляется «сущностью», наделённой фиксированным набором свойств. Тогда основание становится объектом описания; а поскольку объект описания допускает владение, философия незаметно превращается в онтологический инвентарь.

(2) Эпистемологический сценарий: предельное объявляется «последним объяснением». Оно работает как универсальная причина, которой можно подменить всякое «почему». В этом сценарии даже отрицание способно стать идолом: «ничего нет» или «всё бессмысленно» тоже может выступать как окончательный ответ.

(3) Практико-моральный сценарий: предельное объявляется «последней нормой», которая автоматически снимает ответственность. Тогда субъект получает право не слышать реальность, потому что он уже владеет мерой, выше которой «ничего нет». Именно здесь особенно заметно, что идолом может быть не только образ, но и схема — моральная, политическая или научная.

Три сопоставляемые традиции важны тем, что каждая из них выстраивает анти-объективационный механизм сразу на нескольких уровнях: в логике (что может быть предметом), в практике (как не превращать действие в присвоение) и в экзистенциальной дисциплине (как лишить «я» права быть последней инстанцией).

Метод сопоставления и границы
Дополнение о режиме чтения источников
Я сознательно сохраняю «внутреннюю симметрию» сопоставления: каждый блок читается как ответ на одну и ту же проблему, но не переводится в язык другой традиции. Поэтому я не делаю двух вещей:

— не подменяю даосское 無 буддийской 空 и наоборот (это два разных инструмента мысли);
— не превращаю апофатику в «восточную мистику» или Киотскую школу в «замаскированное богословие».

При этом я допускаю функциональные аналогии. Например, «ограничение имени» у Лао-цзы и «запрет на объектность основания» у Нисиды — это разные тезисы, но они решают одну задачу: не позволить основанию стать предметом владения. Точно так же «поворот» (転換) у Ниситани и «разфиксация» у Чжуан-цзы — разные конструкции, но обе нацелены на прекращение узурпации мира схемой.

Наконец, терминологический минимум, используемый далее:
— «объективация» — превращение условия/горизонта в предмет, о котором можно говорить как о вещи;
— «идол» — объект (образ или концепт), которому приписывается право окончательно закрывать вопросы;
— «снятие фиксации» — процедура, разрушающая привычку превращать схему в хозяина реальности.

Чтобы сопоставление не превратилось в смешение учений, я заранее фиксирую критерии сравнения и развожу ключевые термины.

1. Я сравниваю не «созвучия слов», а внутренние функции. Меня интересует: (а) каким образом традиция запрещает объектность основания; (б) какими процедурами она размыкает фиксацию — привычку ума превращать горизонт в вещь; (в) как она лишает субъект права быть последней инстанцией, иначе субъект неизбежно производит интеллектуальный идол, даже если он называется «отрицанием» или «строгой наукой».

2. Я сознательно развожу понятия:
   — 無 (у, «не-наличие/отсутствие») у Лао-цзы не тождественно 空 (ку, «пустота/шуньята») в буддийской традиции и у Ниситани;
   — 虛 (сюй, «пустотность/разреженность») у Чжуан-цзы не тождественно ни 無, ни 空, хотя функционально поддерживает снятие фиксаций;
   — 無為 (у-вэй, «недеяние») не означает пассивности: это дисциплина действия без присвоения;
   — апофатика не утверждает «ничего нельзя знать»: она утверждает запрет на владение предельным как предметом.

3. Я не доказываю прямую историческую зависимость традиций. Речь идёт о структурной аналогии механизмов, которыми мысль защищает себя от одной и той же подмены.

Структура статьи
В первой главе сопоставляются Нисида Китаро и Лао-цзы: логика «места» (場所, басё) и даосское ограничение именования/первичность 無 как запрет на объектность основания. Во второй главе сопоставляются Ниситани Кэйдзи и Чжуан-цзы: различение 虚無 (кёму) и 空 (ку), требование «поворота» (転換, тэнкан) и даосские техники разфиксации (心齋, синьчжай; 坐忘, цзо-ван). Третья глава объединяет Танабэ Хадзимэ, христианскую апофатику и даосскую дисциплину 無為/自然, чтобы показать общий механизм преодоления самооправдания разума и запрет на «владение предельным».

Глава 1. Нисида Китаро и Лао-цзы: 場所 и 無 как запрет на объектность основания

1) Нисида: «место» (場所) как логика не-объекта
Ключевой тезис Нисиды Китаро можно сформулировать так: основание реальности нельзя мыслить как объект. Как только предельное превращается в предмет — даже в форме «сверхпредмета», «первооснования» или «абсолютной сущности», — происходит подмена. Вместо основания мысль получает вещь, которой можно владеть: описывать её свойства, включать её в ряды причин и следствий, ссылаться на неё как на завершение доказательства. Это и есть механизм интеллектуального идола: предельное становится собственностью понятия.

Нисида предлагает иной режим. Предельное мыслится как «место» (場所), то есть как условие, внутри которого становятся возможны различения и опыт. «Место» не является элементом картины мира; оно есть условие самой «картины». Без него не возникает различение «субъект/объект», «я/мир», «истина/ложь». Следовательно, «место» принципиально не может быть окончательно описано как предмет: оно не «что-то» в мире, а «в-чём» мир становится различим.

Эта установка получает предельную резкость в концепции «абсолютного ничто» (絶対無). Важно подчеркнуть: речь не о «вещи по имени Ничто». У Нисиды «абсолютное ничто» — граница, которая запрещает превращать основание в объект владения. Он выражает это через мотив «смерти» как имени опыта, где самодовольная субъектность утрачивает право быть последней инстанцией. Характерная формула у Нисиды коротка и показательна:
「死とは、自己が絶対無に触れることだ。」
«Смерть — это прикосновение “я” к абсолютному ничто».
(Нисида Китаро. «Логика места и религиозное мировоззрение». Полное собрание сочинений, т. 11. С. 416.)

Функция этой формулы дисциплинарная: «смерть» обозначает предел, в котором «я» перестаёт быть опорой. Там, где «я» утрачивает статус основания, прекращается возможность объективировать предельное. «Абсолютное ничто» не добавляет к миру новую сущность; оно снимает притязание разума на владение основанием.

2) Лао-цзы: ограничение именования и первичность 無 (у — «отсутствие»)
У Лао-цзы запрет на объективацию формулируется через ограничение имени и различение 無 (у — «не-наличие/отсутствие») и 有 (ю — «наличие/бытийность»). Дао нельзя закрепить как предмет. Это выражено уже в исходной связке: «Дао, которое можно высказать, не есть постоянное Дао; имя, которое можно назвать, не есть постоянное имя» (традиционная формула гл. 1). Имя допускается как указание, но запрещается как владение: как только имя претендует на окончательность, оно превращается в идол.

Комментарий Ван Би (王弼) уточняет этот запрет через указание на без-образность и без-именность Дао: оно «не имеет формы и имени», поэтому не может стать объектом управления; см.: Лао-цзы. «Лао-цзы с комментарием Ван Би», факсимиле. Л. 9. В этом контексте «сокровенность» (玄) — не мистификация, а охранительная норма: то, что безымянно и бесформенно, не превращается в «предмет последнего знания».

Далее Лао-цзы связывает доступ к «тонкости» и к «пределу» с двумя режимами — снятием фиксации и фиксацией, выраженными через желание. Для нашей темы важна не психологическая трактовка, а логическая: желание фиксирует и делает реальность «вещью для меня», а снятие желания размыкает схему присвоения. Достаточно привести короткую часть формулы (гл. 1): 「常無欲」 («постоянно без желания») — это указание на режим, в котором мысль не запирает предельное в объектности.

Ключевую роль играет тезис о функциональности «отсутствия». Именно 無 делает возможной употребимость (用), не становясь объектом. Лао-цзы показывает это на примере колесницы: «наличие даёт выгоду, отсутствие даёт употребимость»; см.: Лао-цзы, гл. 11 (факсимиле Л. 26). Здесь 無 выступает как условие функции, а не как «вещь по имени Небытие». Эта линия сближает Лао-цзы с Нисидой: основание действует как условие различений, но не допускает объектной фиксации.

Из той же логики вырастает дисциплина 無為 (у-вэй). «Недеяние» не означает бездействия; оно означает отказ от присвоения порядка через действие. Мудрец действует так, чтобы не превращать действие в основание власти и заслуги. В гл. 2 это выражено формулой, которую можно сжать до ключевого смысла: «рождает — но не присваивает; действует — но не опирается; совершив — не задерживается» (см.: Лао-цзы, факсимиле Л. 11). Здесь задан запрет на действие-как-владение: действие не превращается в доказательство права субъекта быть последней мерой.

Наконец, важный узел для сопоставления с Киотской школой — принцип «убывания» (損) как метод против интеллектуального идола. В гл. 48 он формулируется кратко и строго: 「為道日損」 — «на Пути ежедневно убавляют». (Лао-цзы, гл. 48, факсимиле Л. 107.) Убывание — техника снятия надстроек, которыми ум закрывает реальность. Если учёность склонна наращивать объяснения, то путь требует убирать то, что превращает предельное в объект.

3) Различия 無 и 空 и правило корректного сравнения
Дополнение: почему «место» и 無 сходны именно функционально
В логике «места» Нисида фактически вводит различение между тем, что может быть поставлено «перед» сознанием, и тем, что делает возможным саму эту установку «перед». «Место» не «дано» как объект, потому что оно предшествует разделению на данное и понимаемое; именно поэтому оно не может быть исчерпано описанием. В даосизме аналогичная функция выражена через связь 無 и 用: «отсутствие» не является вещью, но оно делает вещь действующей. Это позволяет избежать ключевого заблуждения: думать, будто основание должно быть «видимым предметом», иначе оно «ничего не значит».

Ещё один узел — мотив «возврата» (反). В гл. 40 Лао-цзы связывает движение Дао с возвратом и выводит «наличное» из «отсутствия». Для нашей темы важен не космологический сюжет, а анти-идолопоклонническая функция: если порядок мыслится как возврат, то ни одна фиксация не может быть последней. Любая попытка схватить предельное как объект оказывается ошибкой, потому что предельное проявляется как раз в снятии фиксаций.

Чтобы сопоставление не свелось к поверхностному отождествлению, необходимо развести задачи понятий. 空 (ку) в буддийской традиции означает критику самосущности: вещи и «я» лишены независимой неизменной «собственной природы». 無 у Лао-цзы — функционально-методическое «отсутствие», условие употребимости и дисциплина неприсвоения (включая 無為). Поэтому корректно говорить не о тождестве, а о функциональном родстве: и 無, и 空 защищают предельное от превращения в объект, но делают это разными способами и в разных онтологических рамках.

Итог главы 1
Нисида удерживает основание как «место» (場所) и дисциплинирует разум понятием «абсолютного ничто» (絶対無): основание не становится предметом и не может быть «центральной вещью» системы. Лао-цзы вводит сходную охранительную норму через ограничение именования, различение 有/無 и дисциплину 無為, закрепляя её принципом «убывания». Сходство строится не на совпадении словаря, а на единой логической функции: предельное остаётся горизонтом, а не вещью.

Глава 2. Ниситани Кэйдзи и Чжуан-цзы: выход из 虚無 к 空 и техники разфиксации

1) Ниситани: различение 虚無 (кёму) и 空 (ку) и необходимость «поворота» (転換)
Ниситани Кэйдзи выстраивает анализ «пустоты» так, чтобы мысль не застывала на стадии разрушения смыслов. Он различает два состояния. Первое — 虚無 (кёму): опыт распада, когда прежние опоры обесценены и мир кажется «пустым» в смысле утраты смысла. Второе — 空 (ку): «пустота/шуньята», где мир возвращается «как он есть», но без превращения конечного в абсолют.

Различие имеет методологический смысл. Кёму может быть необходимым этапом: она разрушает ложные абсолютизации и вскрывает искусственность опор. Однако принять кёму за финальную позицию — значит создать новый идол, теперь уже идол отрицания: субъект присваивает себе «последнюю правду» в форме «всё бессмысленно» и тем самым снова закрывает реальность. Поэтому Ниситани вводит требование 転換 (тэнкан, «поворот/обращение») как смену режима сознания: прекращается притязание субъекта на владение смыслом, и смысл перестаёт быть собственностью «я».

Для темы статьи здесь принципиальна ещё одна деталь. Идол может быть устроен «негативно»: не как абсолютная сущность, а как абсолютное отрицание. Ниситани показывает, что такая форма идола столь же властна, как и позитивная: она так же претендует на окончательность и так же делает субъекта владельцем последнего слова. Поэтому «пустота» (空) выступает у него не как новая доктрина, а как дисциплина, снимающая право на окончательное «закрытие».

2) Чжуан-цзы: техники разфиксации (心齋 и 坐忘) как функциональный аналог «поворота»
Если Ниситани описывает структуру перехода, то Чжуан-цзы предлагает техники, разрушающие механизм фиксации. В даосской традиции речь идёт не о «теории пустоты», а о дисциплине, лишающей ум привычки превращать любую схему — в том числе отрицательную — в идол.

2.1. 心齋 (синьчжай): разоружение «ума, который останавливается на знаках»
В ключевом фрагменте Чжуан-цзы формулирует принцип: «ум останавливается на знаках» (心止於符). В переводе это означает: пока ум захвачен знаками и категориями, он неизбежно заменяет реальность схемой. Противоядие — режим 虛 (сюй), «пустотность» как открытость вещам без захвата, который и называется «пост сердца» (心齋). (莊子, «人間世».)

С точки зрения сопоставления важно, что 心齋 не отменяет реальность, а отменяет присваивающий способ отношения к реальности. Это функционально близко тэнкану: «поворот» возможен лишь тогда, когда знак перестаёт быть хозяином вещи, а схема — владельцем мира.

2.2. 坐忘 (цзо-ван): снятие идентификаций самости
Другая техника — «сидение-в-забывании» (坐忘) — нацелена на снятие идентификаций, из которых собирается «я» как самодовлеющий центр. Чжуан-цзы описывает её как оставление формы и знания и «слияние с великим прохождением» (同於大通). (莊子, «大宗師».) Для нашей темы существенна функция: «я» перестаёт быть объектом, которому приписывается окончательная природа, и тем самым лишается роли владельца смысла.

С точки зрения Ниситани это критически важно. Если самость сохраняется как «последняя инстанция», она превратит и кёму, и ку в предмет владения: «я владею отрицанием» или «я владею пустотой». Цзо-ван снимает именно эту возможность: «я» больше не может сохранить за собой статус окончательного измерителя.

1. Лао-цзы как инфраструктура перехода: «убывание» и недеяние
   Дополнение: чем «ку» отличается от «кёму» в логике субъекта
   Ниситани важно удержать различие не как игру терминов, а как смену режима «кто говорит» и «откуда». В кёму субъект ещё сохраняет тайное превосходство: он заявляет, что «всё разрушено», и тем самым присваивает себе позицию последнего судьи. Это и делает кёму опасной: отрицание превращается в новую собственность.

В ку субъект теряет право на эту позицию. «Пустота» работает как критика самосущности не только вещей, но и самого акта суждения. Поэтому мир возвращается «как он есть» не в смысле наивного реализма, а в смысле снятия идолизации: конечное перестаёт играть роль абсолютного. Здесь возникает парадоксальная трезвость: мир не «улучшается» концептом пустоты, но освобождается от насилия концепта.

В даосских техниках это видно практически. 心齋 разрушает автоматизм «категория → захват → оценка», а 坐忘 снимает саму основу, на которой захват возможен: фиксацию «я» как центра. Тем самым «поворот» перестаёт быть декларацией и становится процедурой.

Линия Лао-цзы структурно поддерживает переход, который Ниситани описывает как тэнкан. Принцип «убывания» (損) формирует дисциплину снятия надстроек: мысль учится не добавлять новые «окончательные объяснения», а отнимать то, что превращает предельное в объект. Связка 無欲 и 無為 фиксирует режим, где разрушение ложных опор не становится новой собственностью. Тем самым даосская традиция поддерживает ниситаниевский переход: смысл не исчезает; исчезает узурпация смысла субъектом.

Итог главы 2
Ниситани показывает: кёму — предел распада, но не финальная истина; требуется тэнкан, ведущий к ку как возвращению мира без идолизации. Чжуан-цзы даёт процедуры разфиксации: 心齋 снимает власть знака, 坐忘 снимает власть самости. Общий механизм один: прекращение присвоения — как позитивного («последняя теория»), так и негативного («последнее отрицание»).

Глава 3. Танабэ Хадзимэ, христианская апофатика и даосская дисциплина: преодоление самооправдания разума

1) Танабэ: 懺悔道 как философская процедура
Танабэ Хадзимэ доводит анти-идолопоклонническую линию Киотской школы до предела. Интеллектуальный идол возникает там, где разум оставляет за собой статус последней инстанции — то есть право окончательно себя оправдать. Тогда собственная конструкция разума становится «абсолютом»: разум начинает поклоняться собственному продукту как окончательному.

Танабэ предлагает не новую теорию, а процедуру — «путь покаяния» (懺悔道) как философскую дисциплину, где мысль проходит через самоотрицание (自己否定) разума. У него ключевым становится тезис о том, что даже разум не может «остаться в безопасности» и избежать внутреннего раскола. Характерная формула коротка:
「理性そのものが自己分裂を免れない。」
«Сам разум не может избежать саморасщепления».
(Танабэ Хадзимэ. «Философия как путь покаяния» («懺悔道としての哲学») в «Полном собрании сочинений Танабэ Хадзимэ» («田辺元全集»).)

Смысл здесь дисциплинарный: пока разум критикует всё, кроме себя, он сохраняет трон. Но когда критика становится тотальной и затрагивает саму претензию разума на автономию, трон рушится — и прекращается производство интеллектуальных идолов. Свобода перестаёт быть собственностью «я»: субъект больше не может сделать истину своим трофеем.

2) Христианская апофатика: запрет на владение Богом как понятием
Христианская апофатика выражает ту же мысль на своём языке: Бог не может стать предметом знания. Любая попытка сделать Его объектом познания неизбежно порождает идола — будь то чувственный образ или интеллектуальная конструкция. Апофатика не говорит: «ничего нельзя знать»; она говорит: «нельзя владеть предельным как предметом». Непостижимость и «мрак» богопознания здесь выступают как форма ответственности мысли: мысль знает границу собственных категорий и не подменяет Бога формулами, которые удобны для «закрытия» вопросов.

3) Даосизм: 無為 и 自然 как анти-насильственная логика порядка
Даосская классика дополняет эту линию третьей опорой, формулируя её через язык действия и порядка. Дао (道) нельзя захватить именем или управлением. «Не-наличие» (無) и «недеяние» (無為) задают режим, при котором порядок не создаётся субъектом как власть и не превращается в инструмент. «Самотакость» (自然) устанавливает норму соразмерения: истина — не то, что субъект конструирует, а то, чему он соразмеряется.

4) Строгость связки трёх традиций
Дополнение: апофатика как дисциплина языка, а не романтика неопределённости
В апофатической традиции ключевой риск состоит в том, что язык, даже отрицательный, может стать инструментом владения. Поэтому отрицательные формулы (например, «Бог не есть то-то») не являются попыткой «точно сказать» о Боге через отрицание. Их функция иная: они разоружают язык, который стремится стать хозяином предельного. Отрицание здесь — не новая догма, а метод снятия претензии.

Эта дисциплина хорошо описывается апофатической структурой: утверждение допустимо, но затем оно отзывается; отрицание допустимо, но затем и оно отзывается; в результате мысль остаётся в режиме ответственности, а не владения. Так апофатика предотвращает превращение богословия в концептуальный идол.

С этой точки зрения связка с Танабэ становится особенно ясной. Танабэ разрушает автономию разума, чтобы разум не мог присвоить себе истину. Апофатика разрушает автономию языка, чтобы язык не мог присвоить себе Бога. Даосизм разрушает автономию субъекта-деятеля, чтобы действие не могло присвоить себе порядок. Во всех трёх случаях речь идёт о снятии «самооправдывающейся инстанции».

Связка «Танабэ — апофатика — даосизм» работает не на уровне внешнего сходства, а на уровне единой экзистенциальной логики. Во всех трёх случаях мысль проходит через один и тот же механизм:
— разоблачение самости как источника идола (претензии субъекта на последнюю правоту);
— поворот (否定転換, метанойя, «убывание»/недеяние) как разрыв с самооправданием;
— отказ от владения предельным — и в знании, и в действии, и в моральной «правоте».
Именно эта триада обеспечивает строгость сопоставления: предельное остаётся горизонтом, а не превращается в вещь, которой можно распоряжаться.

Практические следствия для современного мышления

Сопоставление трёх традиций даёт не только историко-философский результат, но и ясный диагностический инструмент.

1. Признак идола в теории: теория обещает окончательно закрыть вопросы, а не уточнить границы применимости. Если понятие начинает работать как «последняя причина», оно уже стремится стать объектом владения.

2. Признак идола в морали: моральная схема даёт субъекту право не слышать реальность («я прав по определению»). В этом случае предельное подменено предметом, которым удобно оправдываться.

3. Признак идола в практике: действие превращается в демонстрацию власти и заслуги, а не в соразмерение порядку. Здесь полезна даосская формула неприсвоения: «делает — но не опирается; совершив — не задерживается».

Анти-идолопоклонническая стратегия во всех трёх традициях имеет общий нерв: не добавлять ещё одну «окончательную» конструкцию, а убирать то, что делает конструкцию владельцем предельного. В этом смысле убывание (損), поворот (転換) и покаяние (懺悔) можно понимать как три языка одной дисциплины: дисциплины снятия присвоения.

Схема (в предельно сжатом виде)
Чтобы удержать общий механизм без потери различий, удобно представить его как последовательность трёх «гейт-шагов» (не в смысле внешнего контроля, а в смысле внутренней дисциплины мышления).

Шаг A: запрет на объектность основания.
— Нисида: основание как 場所 (место), а не предмет.
— Лао-цзы: Дао не имеет «постоянного имени»; 無 как условие употребимости.

Шаг B: размыкание фиксации.
— Ниситани: кёму не финал; требуется 転換 к ку.
— Чжуан-цзы: 心齋 и 坐忘 как процедуры снятия захвата.

Шаг C: снятие самооправдания.
— Танабэ: 懺悔道 и самоотрицание разума.
— Апофатика: отзыв утверждений и отрицаний, запрет на владение Богом как понятием.
— Даосизм: 無為/自然 как отказ от действия-как-власти.

Если на любом шаге появляется «последняя формула», «последняя норма» или «последнее отрицание», — это почти всегда симптом возвращения идола: предельное снова стало объектом.

Практическая проверка проста и универсальна:

1. Можно ли мыслить основание иначе, чем как «вещь среди вещей»? Если нет — объектирование уже произошло.

2. Становится ли отрицание новой собственностью («я знаю, что всё бессмысленно»)? Если да — кёму закрепилась как идол.

3. Превращается ли действие в доказательство права («я сделал — значит я прав»)? Если да — нарушено неприсвоение.

Эти три вопросы не заменяют традиций, но позволяют увидеть, где именно мысль снова стремится заменить горизонт предметом.

Заключение

В трёх традициях — Киотской школе, христианской апофатике и даосской классике — решается одна и та же фундаментальная проблема. Человек снова и снова превращает предельное в объект. Раньше эта подмена воплощалась в идоле, стоящем в храме. Сегодня она маскируется под «окончательную теорию», «последнюю концепцию», «идеальное объяснение» или «универсальный метод». Форма меняется, но суть остаётся прежней: то, что должно быть горизонтом и мерой всего, сводят к вещи, которой можно владеть и с помощью которой удобно прекращать мыслительную работу.

Киотская школа показывает три аспекта защиты от этой ошибки. Нисида Китаро удерживает основание как «место» (場所) и дисциплинирует разум понятием «абсолютного ничто» (絶対無), не позволяя превратить основание в предмет. Ниситани Кэйдзи различает «нигилистическую пустоту» (虚無) и «пустоту» (空) и требует поворота (転換), чтобы отрицание не стало новой догмой. Танабэ Хадзимэ радикализует этот импульс: его «путь покаяния» (懺悔道) разрушает самооправдание автономного разума и тем самым пресекает производство интеллектуальных идолов.

Христианская апофатика выражает ту же норму иначе: Бог не может стать предметом знания, а всякая претензия на окончательную формулу рождает идола. Даосская классика формулирует её через ограничение именования, функциональность 無 и дисциплину 無為/自然, запрещающую субъектное насилие над порядком.

Три традиции говорят разными языками и расходятся в онтологических и религиозных предпосылках, но сходятся в главном: предельное невозможно «закрыть» определением. Подлинное мышление начинается там, где прекращается владение предельным.

Читайте также:

Пустота без мистики: как Киотская школа выбивает из головы идолов смысла

Покаяние против самонадеянности: как восточная и западная мысли избегают идолопоклонства

Шуньята в Киотской школе: «абсолютное ничто» как дисциплина против реификации (Нисида-Танабэ-Ниситани)

Пустота: техника мышления вместо метафизики

Опровержение» теории Большого взрыва? Как Вселенная могла возникнуть в форме вихря (многополярной спирали)

От локальности границы к полям: буравчик в многополярной спирали L1–L4 и максвелловские тождества

Выводим уравнений Максвелла из четырёхполярности L4 и вихря L2–L3–L4 (часть 1)

Иллюзия трёхмерного пространства: строгий анализ зрительного и тактильного восприятия

Трёхполярное пространство в L3-логике: почему мы живем в двухполярной «плоскости»

P. S. Ребята, не стесняйтесь спрашивать!

Иногда случается: мысль будто бы ухватывает удачу — я понял, всё разложил по полочкам, всему дал имя. И тут же ловлю себя на том, что главное исчезло. Вместо живого опыта — аккуратная схема. Она многое объясняет, но больше не трогает. В этом и кроется обман: я начинаю владеть формулой и теряю то, ради чего она была нужна.

Киотская школа и христианская апофатическая традиция, хоть говорят на разных языках, предупреждают об одном: предельное нельзя превращать в объект. Стоит мне захотеть «окончательно понять» Абсолют, Бога, последнюю истину (как ни назови) — и я тут же леплю идола. Не обязательно из золота: чаще — из безупречной логики. Сегодня идол умеет рядиться в «идеальную концепцию», где «всё сходится».

Дальше — опасная простота. Есть схема — можно ставить точку. Есть «последнее объяснение» — вопросы больше не нужны. Но именно тут мысль теряет совесть: перестаёт видеть, где кончается инструмент и начинается захват власти. В итоге я получаю не истину, а уверенность; не встречу, а контроль; не глубину, а список пунктов.

Интеллектуальное идолопоклонство рождается почти всегда одинаково. Я беру рабочий инструмент — различение — и незаметно объявляю его абсолютом. Привыкаю к своему «разрезу» реальности и забываю, что это всего лишь разрез, а не сама реальность. Так появляется формула‑печать: «так устроено», «иначе быть не может», «всё объяснено». Философы называют это реификацией: превращением инструмента в вещь. В религии это идол: я поклоняюсь не Богу, а своему представлению о Боге; не истине, а своей схеме истины.

В этом тексте я придерживаюсь одного критерия — функционального. Мне важно понять, как мысль уберегает себя от подмены, когда речь идёт о предельном. Для этого я обращаюсь к трём фигурам Киотской школы — Нисиде Китаро, Ниситани Кэйдзи и Танабэ Хадзимэ — и сопоставляю их идеи с библейской и святоотеческой традицией апофатики. Я не стремлюсь создать «общую теорию религий», а фиксирую общий запрет: предельное не может стать объектом и не может быть «последней формулой».

ГЛАВА 1 Нисида Китаро: концепция «места» как преодоление объективации Абсолюта в свете христианской апофатики.

Кто такой Нисида

Нисида Китаро (西田幾多郎, 1870–1945) — один из основателей Киотской школы. Его цель — не создать новую метафизику, а перестроить само мышление. Задача в том, чтобы не дать разуму превратить основание бытия в предмет познания. Ключевое понятие его поздних работ — «место» (басё). Это не просто вместилище, а особое логическое условие, без которого невозможны ни различения, ни сам опыт.

Нисида: как пустота останавливает логический идол

Для Нисиды «пустота» — не поэтическая метафора и не разговор о небытии. Это строгая дисциплина, которая пресекает самую изощрённую форму идолопоклонства — логическое.

Как это работает? Разум естественным образом строит пары противоположностей: «я / мир», «субъект / объект», «конечное / бесконечное». Но затем совершает роковую ошибку: начинает воспринимать эти различения как самостоятельные сущности. В итоге Абсолют превращается в «объект среди объектов» — в центр системы, который можно описать, удержать и объявить окончательной опорой.

Нисида запрещает такой ход мысли. Его «логика места» (басётэки ронри) меняет саму постановку вопроса: основание — не предмет. Оно лишь «место», внутри которого возможны различения, опыт и самосознание. Когда я пытаюсь поставить основание «перед собой» как объект, я имею дело уже не с ним, а с собственной конструкцией.

Поэтому поздний термин Нисиды — «абсолютное ничто» (дзэттай му) — нельзя понимать как новую субстанцию. Это имя предельной границы, где:

• кончается язык обладания;

• рушится самодовольство «я».

Где проходит граница: три формулы Нисиды

Нисида обозначает предел предельно жёстко:

1. 「死によつてのみ絶対無に触れることができる。」 «Только через смерть можно прикоснуться к абсолютному ничто».

2. 「死とは、自己が絶対無に触れることだ。」 «Смерть — это то, что “я” прикасается к абсолютному ничто».

3. 「我々が、我々の自己の根柢に、深き自己矛盾を意識した時…」 «Когда я сознаю в основании себя глубокое самопротиворечие…»

Эти формулы — указатели на предельную проверку. Там, где «я» хочет утвердить себя как опору («я знаю», «я держу», «я объяснил»), Нисида вводит опыт границы:

• основание нельзя «держать» — его можно только выдерживать;

• абсолютное ничто не объясняет мир — оно разрушает иллюзию, будто у меня может быть последняя схема, где основание станет элементом.

Практический вывод

Самый опасный идол в философии и богословии — идол гарантии. Это уверенность, что найдено такое понятие, после которого можно перестать спрашивать.

Нисида размыкает эту уверенность через понятие «места»:

• основание не может быть предметом знания в том же смысле, в каком познаются вещи;

• оно не «объект» для сознания, а условие самого сознания.

Источник: 西田幾多郎「場所的論理と宗教的世界観」, 『西田幾多郎全集』第11巻, 岩波書店, 1 Decoration 1965, pp. 393, 416.

Библия: почему Бога нельзя «овладеть»

Библейский текст фиксирует ту же границу, но иными словами. Священное Писание настаивает: Бог не становится объектом зрительного или понятийного владения:

• Ин. 1:18: «Бога не видел никто никогда»;

• 1 Тим. 6:16: «Которого никто из человеков не видел и видеть не может»;

• Исх. 33:20: «Лица Моего не можно тебе увидеть».

Особенно важен образ «мрака» (Исх. 20:21): «Моисей вступил во мрак, где Бог». Это не романтическая метафора, а указание на границу объектности:

• Бог присутствует, но не превращается в «вещь в поле зрения»;

• Его присутствие не переводится в объект.

Поэтому заповедь против идолов (Исх. 20:4–5) читается шире, чем запрет на изображение. Идолом становится любая теория, если она выдаёт себя за «последнее слово» о Боге и закрывает вопросы.

Библейский запрет — не отрицание разума и не молчание. Это охрана от подмены: слова и понятия нужны, но они остаются указателями, а не предметом поклонения.

Отцы Церкви: апофатика как дисциплина мысли

Отцы превращают библейскую границу в строгую дисциплину. Апофатика для них — не молчание, а особый режим речи, который не позволяет заменить Бога богословской схемой. И что важно — это одновременно этика слова: чем ближе речь к предельному, тем выше ответственность.

• Свт. Григорий Нисский толкует путь Моисея так: приближение к Богу связано не с накоплением предметной ясности, а с отказом от неё. Истинное «видение» — это вход в область, где объектный захват невозможен. Здесь Бог ближе всего, но именно поэтому Он не превращается в предмет.

• Дионисий Ареопагит оформляет этот принцип как дисциплину отрицания. Он требует оставить то, что легко становится заменителем: чувственные опоры и умственные конструкции. Его образ «пресветлого мрака» фиксирует: предельное присутствует как то, что исключает присвоение. Апофатика не уничтожает смысл, а очищает его от самовольного захвата.

• Прп. Иоанн Дамаскин придаёт правилу нормативную форму: Божество неизреченно и непостижимо. Человеку дано знать лишь то, что открыто. Всё остальное не должно становиться полем произвольного конструирования. Непостижимость усиливает ответственность: чем меньше права на окончательную формулу, тем строже контроль над словом.

Как это выглядит сегодня: три современных идола

Чтобы не уйти в «высокие абстракции», назовём три типичных идола, против которых работают и нисидовская дисциплина, и апофатика.

1. Идол «теории‑замка». Модель становится настолько красивой и непротиворечивой, что я начинаю защищать её как реальность. В науке или философии это проявляется так: факты, не укладывающиеся в схему, объявляются «неважными» или «ошибкой измерения»; вопросы отвергаются как «психология». Нисида сказал бы: я превратил основание в предмет и думаю, что «держу» его. Апофатика сказала бы: я построил идола из слов.

2. Идол «понятийной прозрачности». Вера, что всё существенное можно высказать полностью и однозначно. Если что‑то не высказано — значит, «не существует». Библия и Отцы отвечают: присутствие не обязано становиться предметом. «Мрак» — не отсутствие, а граница объекта. Нисида отвечает: основание не является тем, что можно поставить «перед собой».

3. Идол «самости‑арбитра». Самый тонкий идол: я делаю собственное «я» мерилом. Даже говоря о Боге или Абсолюте, я на деле защищаю право быть последней инстанцией. Танабэ назовёт это самооправданием разума; в христианской традиции это именуется гордостью.Лекарство одно: признать границу и отказаться от права на «последнее слово».

Итог

Нисида и апофатика сходятся в главном: предельное нельзя превращать в объект.

• «Место» (у Нисиды) и «мрак» (в Библии) обозначают границу, которая защищает живое от подмены;

• эта граница не отменяет мышление, а делает его честным: слова остаются указателями, а не трофеями.

ГЛАВА 2 Ниситани Кэйдзи: «пустота» как предел и «свободное пространство» как поворот А следом — Библия и Отцы о «суете» и об отчаянии

Кто такой Ниситани

Ниситани Кэйдзи (西谷啓治, 1900–1990) — ученик и продолжатель Киотской школы. Его особый интерес — опыт нигилизма в современном мире. Он понимает «пустоту» не как абстрактный тезис, а как путь: человек проходит через распад смыслов — и возвращается к миру, уже без идолов.

Важнейший ход Ниситани — он чётко разделяет два состояния, которые обычно смешивают:

• «虚無» (кёму) — переживание распада, предел, где всё кажется лишённым основания;

• «空» (ку) — не уничтожение мира, а раскрытие глубины, где мир возвращается «как есть», но уже без идолизации.

Коротко:

• «虚無» обнажает пустоту опор;

• «空» открывает реальность без самодовлеющих сущностей.

Три опоры Ниситани: от распада к возвращению

Ниситани пишет (『宗教とは何か』, 1961, с. 139):

虚無はすべて存在するものの本質に係わる問題である。 «Нихильность есть вопрос, касающийся сущности всего существующего».

Эта фраза не даёт свести опыт предела к обычной хандре. «虚無» — не «плохое настроение», а экзистенциальная ситуация, когда рушатся все человеческие гарантии. Именно поэтому она опасна: на её фоне легко родится новая догма — теперь уже догма отрицания. Человек говорит: «Раз ничего не держится, значит, всё бессмысленно» — и превращает распад в окончательную философию.

Но Ниситани сразу указывает выход (там же, с. 126):

虚無の立場は必然的に転換の要請を告知するだけの立場である。 «Позиция нихильности неизбежно есть лишь позиция, возвещающая требование поворота (обращения)».

Здесь — запрет на идола отрицания. «虚無» нельзя сделать окончательной мудростью. Если я так поступаю, я снова фиксируюсь — теперь уже на разрушении вместо смысла. Это идол отрицания: он закрывает движение и даёт ложную уверенность — только теперь в бессмысленности.

И наконец — «空» (там же, с. 102):

「空」とは…我々が具体的な人間として…如実に現成しているところである… «“Пустота (空)” — это то место, где мы как конкретные люди реально присутствуем во всей таковости; и где так же реально присутствуют все вещи».

Это формула возвращения. «空» не отменяет вещей и различий. Оно отменяет претензию на самодовлеющее основание — у вещей и у «я». Поэтому после «空» мир не становится призраком. Наоборот: он становится ближе, потому что с него снят слой идолизации — слой «последних объяснений», подменяющих реальность.

Источник: 西谷啓治『宗教とは何か』, 創文社, 1961, pp. 102, 126, 139.

Библия: «суета» как диагноз тления, но не финал

Еккл. 1:2 — «Суета сует… всё суета» — звучит как удар по любым земным абсолютам. Это не лозунг «всё бессмысленно», а строгий диагноз: любая опора, которую я объявляю последней, не выдерживает испытания временем и смертью.

В этом смысле «суета» близка к зоне «虚無»: привычные смыслы распадаются, и на их месте — пустота гарантии. Но Екклесиаст не предлагает остановиться на отрицании как на окончательном мировоззрении. Его речь — разоблачение, а не капитуляция. В христианском прочтении Екклесиаст служит «обнулением идолов», но не оправданием отчаяния.

Новый Завет проговаривает это прямо. Рим. 8:20–21 говорит, что тварь «покорилась суете… в надежде», что будет освобождение от «рабства тлению». Здесь:

• «суета» названа, но не обожествлена;

• распадность признана, но не объявлена абсолютом;

• слово «в надежде» задаёт внутреннюю команду: опыт предела должен стать переходом, а не домом.

Отцы: «суета» — тление; отчаяние — фиксация на разрушении

Святоотеческая традиция снимает популярное недоразумение: «суета» не означает разрешение на равнодушие.

• Феодорит Кирский (к Рим. 8:20): «Суетностью Павел называет тление…» — то есть смертность и распадность, а не отмену смысла.

• Феофилакт Болгарский удерживает ту же связку: тление — факт, но оно не может стать последним горизонтом; надежда сохраняет направление и смысл ответственности.

Отцы также различают «печаль» и «отчаяние»:

• Печаль может быть трезвой реакцией на тление.

• Отчаяние — это фиксация: человек объявляет разрушение последней истиной.

Иоанн Лествичник формулирует границу жёстко: «Погибель души есть впадение в отчаяние, после совершения беззакония». Остановка в отчаянии — не «честность», а сдача.

По функции это совпадает с запретом Ниситани застревать в «虚無»: отрицание не может стать окончательной позицией, иначе оно превращается в идола и разрушает человека.

Практический смысл различения «虚無» и «空»

Почему различение Ниситани так важно сегодня? Потому что современный человек умеет быстро разрушать смысл, но плохо умеет возвращаться к реальности без идолизации. Кризис размывает старые формы — и на этом фоне легко возникают две крайности:

1. Идеология нигилизма: «Всё есть ничто, значит, всё дозволено, а ответственность — фикция». Это застревание в «虚無», превращённой в мировоззрение.

2. Восстановление идола в новом виде: после крушения старых смыслов я хватаюсь за любую тотальную схему, чтобы вернуть ощущение контроля. Это может быть: политическая догма; «железная» психология; «единственно верная» метафизика; обещание абсолютной безопасности.Функция одна: снять тревогу и поставить точку.

«空» запрещает обе крайности. Оно возвращает мир не как «хлам после разрушения», а как реальность, освобождённую от идолов. В этом смысле «空» ближе к трезвости, чем к мистике: оно требует выдержать отсутствие гарантий — и не заменить его новой гарантией.

Здесь у Ниситани появляется та самая строгость, которая роднит его с библейским «в надежде»: нельзя превращать предел в финал.

Итог главы 2

И Ниситани, и христианская традиция описывают один маршрут:

1. Сначала — разрушение ложных опор («虚無» / «суета»), разоблачение идолов;

2. Затем — обязательный поворот: у Ниситани — к «空»; в христианстве — к надежде освобождения.

Свобода начинается после кризиса, а не в нём.

ГЛАВА 3 Танабэ Хадзимэ: «путь покаяния» как философская процедура самоотрицания и его христианский горизонт

Кто такой Танабэ

Танабэ Хадзимэ (田辺元, 1885–1962) — один из ведущих мыслителей Киотской школы. В своих работах он нередко спорил с Нисидой, предлагая собственный взгляд на ключевые проблемы. Если у Нисиды «пустота» — прежде всего онтологическая категория, то у Танабэ она превращается в процедуру внутреннего перелома. Его интересует не столько вопрос «что есть бытие», сколько вопрос «что происходит с человеком, когда он перестаёт считать себя последней инстанцией».

В подходе Танабэ нет места «красивой метафизике». Для него предельное — не отмена мира, а внутренний суд: под сомнение ставится не реальность, а автономия разума и самости. «Пустота» здесь — не описание устройства мира, а операция, которая разрушает иллюзию: будто разум вправе быть верховным судьёй. Отсюда — особый язык Танабэ: он говорит о покаянии не как о моральном жесте или настроении, а как о строгой процедуре разрыва самооправдания.

Почему покаяние у Танабэ — философская категория

Сила разума — в способности создавать универсальные понятия. Но в этом же кроется и его опасность: незаметно для себя разум подменяет реальность схемой, а затем начинает защищать эту схему как истину. В итоге мысль перестаёт быть инструментом познания и превращается во власть: она навязывает миру собственные конструкции и сама же оправдывает себя этими конструкциями.

Танабэ видит в этом коренную ошибку. Разум, провозгласивший себя последним судьёй, неизбежно приходит к внутреннему разладу и саморазрушению.

Что такое «покаянный поворот» у Танабэ? Это момент, когда разум перестаёт быть адвокатом самого себя. Философ не украшает мысль религиозной лексикой — он фиксирует событие: самость должна умереть для своей претензии на полноту. Без этого любая «критика разума» остаётся в замкнутом круге: субъект‑критик сохраняет себя «в безопасности» и потому не затрагивает корень проблемы.

Здесь возникает ключевой мотив — «сила Другого». В буддийской традиции это называют тарики («сила другого») в противовес дзирики («сила себя»). Важно понять: речь не о том, что человек «ничего не может» и потому снимает с себя ответственность. Суть в ином: автономия «я» не является источником истины. Я не произвожу спасение и смысл как продукт; я вступаю в режим, где смысл даруется через разрыв самооправдания

Десять ключевых мыслей Танабэ (с японскими оригиналами и переводами)

Ниже — десять принципиальных высказываний Танабэ Хадзимэ. Цитаты приведены по полному собранию его сочинений («Танабэ Хадзимэ дзэнсю», издательство «Тюо коронся», 1963–1964); указаны том и страница.

1. Японский текст (т. 4, с. 309): 「最後の不可得なる一般者を立て,その自己自身による限定として現実存在を解釈することは，哲学それ自身の廃棄に導く」 Перевод: «Если мы выдвигаем “последнее, недостижимое всеобщее” и трактуем реальное существование лишь как его самоограничение, это ведёт к самоликвидации философии как таковой».

2. Японский текст (т. 4, с. 314): 「求められるべき極限点」 Перевод: «Предельное — это та крайняя точка, которую нам надлежит отыскать».

3. Японский текст (т. 6, с. 293): 「論理の媒介に於ける契機」 Перевод: «Решающий момент (узел) в том, как логика опосредует нечто».

4. Японский текст (т. 3, с. 110): 「無の場所的限定といふのみでは，今述べたような自己の本質を否定し，自己の根底を破らんとする個体存在の弁証法的性格は明にせられない」 Перевод: «Одного лишь “местного ограничения ничто” недостаточно: без него не проясняется диалектическая природа индивидуального существования, которое отрицает свою собственную суть и стремится разрушить собственное основание».

5. Японский текст (т. 3, с. 198): 「斯かる自由を，否定の可能に成立するものとして，弁証法的自由と呼ぶことにより特色づける」 Перевод: «Такую свободу — ту, что зиждется на возможности отрицания, — я определяю и выделяю, называя её диалектической свободой».

6. Японский текст (т. 3, с. 199): 「道徳的行為が自由行為でなければならぬ以上は，内包的全体に由る規定の方向と之を否定する方向とを含みて両極の間に旋廻する高次の主体が無ければならぬ」 Перевод: «Если нравственное действие должно быть по‑настоящему свободным, необходимо высшее субъектное начало. Оно включает в себя и направление, задаваемое “внутренне‑объёмным целым”, и направление его отрицания — и движется между этими двумя полюсами».

7. Японский текст (т. 9, с. 165): 「同一性的となり観念性に陥って，単に主観性の要請に止まり相対性に住まることを免れない」 Перевод: «Мысль становится самозамкнутой, погружается в идеальность, останавливается лишь на требованиях субъективности — и неизбежно остаётся в сфере относительного».

8. Японский текст (т. 9, с. 20): 「自己を放棄し自己に死する実存のみ，真に実存として自由に生きることができる」 Перевод: «Лишь то существование, которое отрекается от себя и умирает для себя, способно по‑настоящему жить свободно — как подлинное существование».

9. Японский текст (т. 9, с. 20): 「絶対の否定転換の恩寵によって，始めて真の自由は根拠づけられる」 Перевод: «Только через благодать абсолютного отрицательно‑поворотного обращения впервые обретает основание подлинная свобода».

10. Японский текст (т. 9, с. 51): 「理性批判に於いては批判の主たる理性は終始自らを安全に保ち…今や理性そのものが自己分裂を免れない」 Перевод: «В критике разума сам разум‑критик неизменно оберегает себя, сохраняя в безопасности… но теперь уже и разум как таковой не может избежать саморасщепления».

О смысле покаяния у Танабэ: между философией и традицией

Приведённые формулировки позволяют увидеть суть понятия «покаяние» в философии Танабэ. Это отнюдь не узкорелигиозный термин, а особое состояние мысли — режим, в котором сознание перестаёт оправдывать самоё себя.

В чём здесь подлинная свобода? Она открывается не там, где человек выстраивает очередную «окончательную систему» или «последнюю схему» миропонимания. Свобода рождается в тот момент, когда я:

• нахожу в себе силы отрицать собственные фиксации — привычные убеждения, шаблоны мышления, иллюзию собственной непогрешимости;

• совершаю внутренний поворот — отказ от претензии быть единственным судьёй и источником истины.

Таким образом, покаяние у Танабэ — это дисциплина, противостоящая самозамкнутости. Когда «я» замыкается на самом себе, утверждая своё тождество и безусловность, оно неизбежно уходит в сферу идеальности — начинает жить в мире понятий и конструкций вместо живой реальности.

Источник: Танабэ Хадзимэ. Полное собрание сочинений («Танабэ Хадзимэ дзэнсю»). — Токио: Тюо коронся, 1963–1964. (Цитаты приведены с указанием тома и страницы.)

Библейский контекст: покаяние как преодоление самооправдания

В Библии покаяние — это не просто сожаление о проступках, а качественный перелом в способе бытия: отказ от самооправдания, разрыв с иллюзией собственной правоты.

Яркий пример — притча о фарисее и мытаре (Лк. 18:9–14). В ней показаны два пути:

• фарисей возводит в абсолют собственную праведность, превращая её в идол;

• мытарь разрушает идол самости, признавая свою немощь.

Итог притчи строг и определён: оправдан не тот, кто уверен в своей правоте, а тот, кто отказался от права судить самого себя.

Библейские тексты задают меру этого перелома:

• Пс. 50(51):19: «Сердце сокрушённо и смиренно Бог не уничижит». Здесь сокрушение — не уныние и не самобичевание, а честность перед самим собой, прекращение лжи самости.

• Рим. 7:18–25 описывает внутренний разлад, неизбежный при столкновении с собственными ограничениями.

• 2 Кор. 12:9 формулирует парадокс: «Сила совершается в немощи». Немощь не становится оправданием бездействия — она разрушает идол самодостаточности и открывает иной источник жизни — то, что Танабэ называет «благодатью поворота».

Покаяние в святоотеческой традиции: освобождение без отчаяния

Отцы Церкви удерживают тонкий баланс, важный и для философии Танабэ: покаяние одновременно

• отсекает самооправдание (отказ от иллюзии собственной безупречности);

• запрещает отчаяние (не позволяет впасть в безысходность).

Иоанн Лествичник определяет молитву как «дщерь надежды и отвержение отчаяния» («Лествица», с. 109–110). Это формула дисциплины: покаяние выводит человека из замкнутого круга самости, но не даёт упасть в состояние «всё равно».

Авва Дорофей прямо предупреждает: «Берегись гордости и самооправдания, ибо они препятствуют покаянию» («Душеполезные поучения и послания», с. 167). Он же показывает практику покаяния: это не театральный жест, а простое признание своей немощи и обращение к другому — «Прости меня… помолись о мне» (с. 149).

В этом — суть работы против узурпации: «я» перестаёт быть последней инстанцией, открывая пространство для иного — для встречи с реальностью и с Другим.

Послесловие: покаяние без шаблонов

Сегодня слово «покаяние» нередко воспринимают как синоним унижения и подавления личности. Однако в той логике, которую мы прослеживаем, покаяние — не механизм подавления, а механизм освобождения.

Его действие сродни тому, что в Киотской школе называют «пустотой»: оно лишает самость права на окончательную формулу, тем самым возвращая человека к реальности.

Покаяние — это акт честности:

• признание границ «я»;

• отказ от претензии «владеть истиной».

Если этот отказ соединён с надеждой (а не с отчаянием), он становится началом новой жизни:

• человек перестаёт жить в режиме самозащиты;

• он начинает жить в режиме встречи — с собой, с другими, с реальностью.

Именно поэтому подлинное покаяние не разрушает личность, а возвращает ей реальность — без маски правоты и без паралича отчаяния.

Интегральная матрица: как мыслить о предельном

Часто мы пытаемся ухватить нечто важное — Бога, истину, смысл — и невольно превращаем это в объект для изучения. Чтобы не попасть в эту ловушку, предлагаю простую «матрицу»: четыре запрета и четыре практики. Это не абстрактные лозунги, а рабочие правила для любого серьёзного разговора — будь то философский диспут, богословские размышления или обычный спор.

Четыре запрета

1. Не превращайте основание в объект. Мы не можем поставить «основание всего» перед собой как вещь, которую можно изучить и разложить по полочкам. Как только мы это делаем, мы уже имеем дело не с предельным, а с собственной выдумкой. Например, у Нисиды это называется «место», а в христианской традиции — «мрак».

Как проверить себя? Если вам кажется, что вы наконец‑то всё поняли и держите истину в руках, — задумайтесь: возможно, вы создали идола из собственных представлений.

2. Не делайте кризис последней точкой. Кризис — это разоблачение ложных опор, но не повод объявить, что «всё бессмысленно». Разрушение — не финальный ответ.

Например, Ниситани различает понятия «虚無» и «空», а апостол Павел говорит о «надежде». Если вы застряли в ощущении тотальной бессмысленности, вы не преодолели идолы — вы просто заменили один идол на другой.

3. Не ставьте своё «я» в центр всего. Когда человек объявляет себя единственным судьёй истины, он неизбежно начинает защищать не истину, а себя.

Танабэ называет это покаянной логикой, а Отцы Церкви — аскетической критикой самооправдания. Спросите себя честно: вам нужна эта идея, чтобы лучше понять мир, или чтобы оправдать и защитить себя?

4. Не обожествляйте слова и понятия. Слова — лишь указатели, а не сама реальность. Даже самые точные термины не дают нам «владения» истиной.

Апофатическая традиция прямо говорит об этом, а философы напоминают: понятия должны оставаться инструментами, которые можно корректировать. Если какое‑то слово или концепция становятся для вас неприкосновенными — вы, скорее всего, создали идола.

Четыре практики

Эти запреты работают только вместе с конкретными практиками — способами держать мысль в здоровом состоянии.

1. Учитесь различать указатель и вещь. Любая наша идея о предельном — это лишь стрелка, показывающая направление, а не сам предмет. Это избавляет от навязчивого желания «найти последнее слово», но не лишает смысла поиск.

В этом смысле апофатика — не отказ от разума, а его гигиена: мы не поклоняемся словам, а используем их как инструменты.

2. Держите мысль в движении. Периодически проверяйте свои убеждения: разрушайте собственные фиксации, чтобы понять, не превратились ли они в идолов. Это не саморазрушение, а здоровая ревизия.

Нисида, Ниситани и Танабэ по‑разному, но сходятся в одном: система, которая не выдерживает собственной критики, держится уже не на истине, а на табу — то есть работает как культ.

3. Превращайте кризис в поворот. Когда рушатся опоры, не застревайте в разрушении. Поворот — это не отказ от разума, а переход к новому режиму: от желания гарантий — к ответственности без гарантий.

В христианстве это называют «надеждой», а у Ниситани — переходом от «虚無» к «空». Это не пауза, а движение вперёд.

4. Практикуйте покаяние как честность. Покаяние — это просто признание своей ограниченности и отказ защищать себя как истину.

В споре это выглядит как готовность отказаться от самооправдания; в исследовании — как умение пересобрать гипотезу; в духовном опыте — как отказ считать своё «я» мерилом Бога.

Так покаяние становится не инструментом давления, а способом освободить мысль.

Что это даёт

Эта матрица помогает избежать четырёх ловушек:

• не подменять реальность удобной схемой;

• не заменять живой опыт иллюзией гарантий;

• не превращать Бога в идола;

• не путать свободу с самосохранением.

Когда мы следуем этим правилам, разные традиции — философия, религия, повседневное мышление — начинают говорить на одном языке. Не через слова, а через общую дисциплину мышления.

Заключение

В трёх ветвях Киотской школы — несмотря на все различия — прослеживается единая дисциплина мышления.

• Нисида учит: нельзя превращать основание всего сущего в предмет для обладания. Его «место» — не вещь, которую можно взять в руки и разложить по полочкам. Это горизонт, к которому можно приближаться, но нельзя присвоить.

• Ниситани показывает: нельзя застревать в ощущении распада. Понятие «虚無» (пустота‑ничтожность) — не финал, а призыв к повороту. А «空» (пустота‑открытость) возвращает нас к реальности, не позволяя возвести в абсолют даже саму пустоту.

• Танабэ настаивает: самость не должна становиться верховным судьёй. Его «покаяние» — не религиозный ритуал, а философская процедура: свобода рождается не из автономии «я», а из внутреннего поворота, отказа от претензии на последнюю истину.

В христианской традиции та же логика звучит иначе, но по сути совпадает:

• «Мрак» и непостижимость Бога охраняют нас от соблазна создать понятийный идол.

• «Суета» мира напоминает о тлении, но запрещает обожествлять распад как последний горизонт бытия.

• Покаяние разрушает самооправдание, но не толкает в отчаяние — оно держится на надежде.

В чём же общий смысл?

Он укладывается в простую формулу: подлинное мышление начинается там, где я перестаю «владеть» истиной и начинаю её слушать.

Это значит:

• не «закрывать» предельное жёстким определением, а выдерживать его как горизонт;

• не строить из формулы идола, а использовать её как инструмент;

• понимать, что «пустота» и «мрак» — не отрицание, а охрана живого опыта от подмены.

Важное уточнение

Часто апофатику (отрицательное богословие) понимают неверно — будто она запрещает говорить об Абсолюте. Мол, «если непостижимо, то и говорить не стоит». Это ошибка.

Во всех рассмотренных традициях действует иной принцип: говорить можно и нужно — но так, чтобы речь не подменяла реальность.

Схема остаётся схемой, а не превращается в «живой объект», которому начинают поклоняться. Точность при этом не отменяется, а усиливается: чем выше предмет разговора, тем легче впасть в самообман. Поэтому нужен строгий внутренний контроль: различать, где мы описываем опыт, а где уже заменяем его словами.

Как проверить себя?

Есть простой критерий для любого текста о предельном:

• Если после чтения возникает чувство окончательной закрытости («теперь всё понятно, вопросов больше нет») — это тревожный знак. Вероятно, сработала идольная функция: мы не прикоснулись к истине, а создали её суррогат.

• Если же остаётся одновременно ясность и открытость («я понимаю больше, но не присваиваю последнее слово») — значит, дисциплина соблюдена. Именно такую открытость защищают понятия «место», «мрак», «поворот» и «покаяние».

Сопоставление Киотской школы и христианской традиции — не смешение учений, а выявление общего методологического принципа: запрета на узурпацию предельного, который, не стирая догматических различий и не требуя синкретизма, даёт технику трезвости, защищающую мысль от идолопоклонства, отделяющую мышление от пропаганды, веру от магии, а философию — от самоуспокоения, делая поиск честным и живым, хоть и лишённым простых ответов.

Если говорить о понятии шуньята (śūnyatā, яп. 空  kū) в рамках Киотской школы, главная опасность кроется не в «восточной метафизике», а в нашей обычной мыслительной привычке. Мы склонны превращать рабочие инструменты различения — те самые рамки, с помощью которых мыслим и описываем мир, — в некие самостоятельные сущности.

Киотская школа делает шаг вперёд в критике этой привычки (реификации). Она не ограничивается тем, что разоблачает «вещи» или «я» как мнимые сущности. Школа идёт глубже: под сомнение ставятся сами инструменты различения, которыми мы привыкли пользоваться:

• разделение на субъект и объект;

• противопоставление бытия и небытия;

• связь основания и следствия;

• даже сама «точка зрения», из которой мы считаем что‑то «данным» или очевидным.

В этом — её ключевая особенность.

Что это значит на практике?

В Киотской школе «пустота» — не утверждение о том, что «всё есть ничто». Это не онтологический тезис («мир пуст»), а метод работы с мыслью.

Её задача — научить мысль:

1. замечать, где она невольно превращает рабочие различения в абсолютные сущности (гипостазирует);

2. возвращать утверждения в режим условности: признавать, что наши описания мира зависят от выбранных рамок, языка, позиции;

3. сохранять различения (не стирать их), но снимать их претензию на абсолютную истинность.

Иными словами, «пустота» здесь — не про отрицание реальности, а про дисциплину взгляда. Она помогает увидеть, где мы подменяем инструмент описания самим описываемым, и возвращает нас к осознанному, условному использованию понятий — без превращения их в догмы.

1. Нисида Китаро: «место» (場所) и «абсолютное ничто» (絶対無) как не-объектная почва различений

1.1. «Логика места» (場所の論理): пустота как условие, а не предмет

Нисида не начинает с тезиса «всё пусто». Его отправная точка — вопрос: как вообще возможны различения (например, «субъект — объект» или «бытие — небытие»), если мы хотим избежать скрытой метафизики?

Суть проблемы в том, что и классические теории мира, и субъективистские концепции сознания опираются на идею «последней субстанции» — некоего носителя, который:

• держит структуру объекта;

• обеспечивает устойчивость «я»;

• служит «фундаментом», на котором строятся все различения.

Нисида ставит под сомнение саму необходимость такого «носителя». Его задача — показать, что различения работают без опоры на абсолютную сущность.

Ключевое понятие: 場所 (basho) — «место»

Это не физическое пространство и не географическая локация. Basho — логический топос, особое «условие‑вмещающее», где:

• противоположности могут сосуществовать;

• различия не сводятся к единому полюсу;

• ни одно начало не поглощает другое.

Иными словами, basho — это рамка, внутри которой только и становятся возможными «вещи» и «я». Но сама эта рамка — не объект, не сущность, не субстанция.

Три ключевые формулы Нисиды

1. 場所（ばしょ） — «место». Не «где?», а «в каком условии возможно со‑присутствие?». Это не контейнер для вещей, а структура возможности различения.

2. 場所の論理 — «логика места». Это не формальная логика «или‑или», а логика со‑бытия: правила, по которым противоположности удерживаются вместе без сведения к тождеству.

3. 絶対矛盾的自己同一 — «самотождество абсолютного противоречия». Здесь тождество не стирает различия, а, напротив, держит их в напряжении. Ни один полюс не получает права «снять» другой, завершить процесс, объявить себя окончательным.

Что это значит на практике

Для Нисиды предел мышления — не «первая вещь», не «абсолютная сущность» и не «субстанция». Это:

• не‑объектная рамка (сама по себе не предметная);

• условие возможности для появления любых объектов и субъектов;

• динамическое равновесие противоположностей, где различения сохраняются, но не возводятся в абсолют.

Таким образом, «пустота» в его понимании — не нигилистическое «ничего», а позитивная структура: она позволяет различиям быть, не превращая их в застывшие сущности. Это способ мыслить мир и сознание без метафизического фундамента, но с сохранением всей полноты различений.

1.2. «Абсолютное ничто» (絶対無): пустота, которая не имеет права стать сущностью

Для Нисиды главная опасность не в том, что мы говорим о «ничто», а в том, как мы это делаем. Даже произнося слово «ничто», мы рискуем незаметно превратить его в «нечто‑высшее» — то есть создать новый идол, только под отрицательным именем.

Поэтому Нисида принципиально связывает идею абсолюта с само‑отрицанием. Его логика проста:

• Если абсолют предстаёт как «готовая сущность», «неизменная основа» или «последняя субстанция» — он перестаёт быть абсолютом.

• Он превращается в очередной объект метафизики, в новую точку опоры, которую разум может начать обожествлять.

Значит, настоящий абсолют не должен застывать. Он должен постоянно снимать себя как вещь, чтобы не стать идолом.

Три ключевых термина (и их связь)

Нисида выстраивает три взаимосвязанных понятия — их важно держать вместе, чтобы не потерять смысл:

1. 絶対無 (дзэттай му) — «абсолютное ничто» Это не «ничто как вещь» и не «пустота‑субстанция». Это способ сказать: абсолют не может быть схвачен как сущность. Он всегда «ускользает» от фиксации.

2. 無の場所 (му но басё) — «место ничто» Важно: речь не об «объекте “ничто”», а о условии возможности. Это «место», где различения возникают и удерживаются, но не превращаются в абсолютные сущности. Оно не «есть» как вещь — оно позволяет быть.

3. 自己否定 (дзико хитэй) — «самоотрицание» Это механизм анти‑реификации: абсолют (или «ничто») не даёт себе стать предметом. Он «отрицает» собственную предметность, чтобы не превратиться в идол. Это не самоуничтожение, а динамическая форма удержания смысла без застывания.

Ключевая формула (смысловой стержень)

В разных текстах и пересказах встречается вариант такой формулы: 無は無として自らを否定する («Ничто, оставаясь ничто, отрицает себя»)

Что она значит?

• «Ничто, оставаясь ничто» — подчёркивает, что речь не о «вещи», а о режиме, о способе бытия.

• «Отрицает себя» — не уничтожает себя, а снимает собственную предметность. Как только «ничто» пытаются схватить как «нечто», оно обязано «распасться» как идол — иначе превратится в очередную метафизическую сущность.

Главный вывод: пустота как «рамка», а не «опора»

Для Нисиды «пустота» (или «абсолютное ничто») — это структура возможности, а не объект. Она:

• не является «последней субстанцией», на которую можно опереться;

• не превращается в «высшую сущность», которой можно поклоняться;

• работает как динамическая рамка, внутри которой возможны различения, но ни одно из них не получает статуса абсолюта.

Если же эту рамку пытаются сделать «опорой‑вещью», она обязана распасться — именно так она сохраняет свою природу. В этом и состоит её анти‑реификационный механизм: пустота не допускает превращения себя в идол, даже если её называют «абсолютом».

1.3. Как читать Нисиду: два уровня понимания

Чтобы не перепутать смысловые пласты, тексты Нисиды важно воспринимать на двух уровнях — они не противоречат друг другу, но и не сводятся один к другому.

1. Логико‑топологический уровень

Здесь Нисида работает как философ‑аналитик. Ключевые понятия:

• 場所 (basho) — «место» не как географическая точка, а как логическая структура, в которой возможно со‑присутствие противоположностей. Это не «вместилище вещей», а условие различения: рамка, внутри которой только и могут возникать «субъект», «объект», «бытие» и т. п.

• 絶対矛盾的自己同一 — «самотождество абсолютного противоречия». Смысл в том, что тождество не снимает различия, а, напротив, держит их в напряжении. Ни один полюс не получает права «победить» другой и стать абсолютом. Это логика не «или‑или», а «и‑и»: различения сохраняются, но не превращаются в сущности.

На этом уровне Нисида строит формальный аппарат: он показывает, как можно мыслить различения без опоры на «последнюю субстанцию» — без предположения, что за всеми явлениями стоит некий неизменный носитель (объектный или субъективный).

2. Религиозно‑мировоззренческий уровень

Здесь «абсолютное ничто» (絶対無) выступает как предельная почва — но не в смысле «пустой дыры», а как режим бытия, в котором:

• мир не исчезает, а освобождается от власти застывших схем;

• различения сохраняются, но перестают быть абсолютами;

• сознание не растворяется, а возвращается к открытости, где нет «готовых истин».

Ключевое понятие:

• 宗教的世界観 — «религиозное мировоззрение». Важно: это не догматизм и не набор верований. Это способ удержания предельного — умение оставаться у границы смысла, не превращая её в объект поклонения или в «последнюю истину».

На этом уровне «абсолютное ничто» — не онтологический тезис («всё есть ничто»), а практика взгляда: оно учит не цепляться за понятия, не делать из них идолов, но при этом не терять различения и ответственность.

Почему важно разделять эти уровни

• Если читать Нисиду только на логико‑топологическом уровне, можно упустить его экзистенциальный посыл: его аппарат не просто «игра понятий», а способ освободить мышление от метафизических ловушек.

• Если смотреть только на религиозно‑мировоззренческий слой, легко скатиться в мистику: тогда «абсолютное ничто» станет новой догмой, а не механизмом анти‑реификации.

Итог:

• На первом уровне Нисида даёт инструмент — как мыслить различения без субстанции.

• На втором — показывает, к чему это ведёт в опыте: к освобождению от идолов при сохранении смысла и ответственности.

Оба слоя работают вместе: формальная логика basho и «самотождества противоречия» поддерживает религиозно‑мировоззренческую установку — не превращать предельное в объект.

2. Ниситани Кэйдзи: почему «ничто» и «пустота» — не одно и то же

В русскоязычных обсуждениях философских идей Ниситани понятия «ничто» (kyomu, 虚無) и «пустота» (kū, 空) часто смешивают. Но для философа это два разных экзистенциальных состояния — два способа встречи с реальностью, которые нельзя подменять друг другом.

1. «Ничто» (kyomu): распад смыслов

Kyomu — это опыт безпочвенности, ощущение, что мир лишился внутреннего стержня. В этом состоянии рушатся базовые опоры:

• вера в абсолютную истину;

• убеждённость в незыблемости «я»;

• представление о Боге как гаранте порядка.

Человек оказывается в ситуации смыслового вакуума. На этом этапе возможны два исхода:

• погрузиться в безразличие, решив, что «ничего не важно»;

• попытаться найти замену утраченным опорам — новый «абсолют», который мог бы дать чувство устойчивости.

С точки зрения операционального подхода kyomu выглядит как кризис различения: старые фиксации уже разрушены, но новая дисциплина мышления ещё не сложилась. Это переходный момент, когда старые правила перестали работать, а новые ещё не появились.

2. «Пустота» (kū): пространство без самосущности

В отличие от kyomu, «пустота» (kū) — не отрицание реальности, а способ её бытия. Здесь:

• вещи остаются вещами (гора по‑прежнему гора);

• но ни одна вещь, ни одно «я» не претендует на статус самодовлеющей сущности;

• различения сохраняются, но не превращаются в абсолюты.

Ключевой ориентир — буддийская формула 色即是空、空即是色 («Форма есть пустота; пустота есть форма»). Она означает:

• форма не исчезает — она просто не обладает самостоятельной сущностью;

• пустота — не «ничто», а живое поле, где явления возникают и исчезают, не закрепляясь в виде неизменных объектов.

Особенно важно, как Ниситани переосмысливает понятие «я». Его формула 自己が空であるのではなく、空が自己である («Дело не в том, что “я” пусто; дело в том, что пустота и есть “я”») отсекает соблазн:

• представить «я» как субстанцию, которой «придана» пустота как свойство;

• увидеть в пустоте не атрибут, а саму природу существования — способ быть без привязки к фиксированной сущности.

3. «Пустота пустоты»: запрет на абсолютизацию

Ниситани, следуя традиции мадхьямаки, запрещает превращать пустоту в «последний предмет». Пустота не может стать новой догмой, новым «абсолютным основанием».

Это выражено в японской формулировке 空が空じられる («Пустота опустошается») — то есть:

• пустота не должна застывать в виде «вещи»;

• она обязана «опустошать» саму себя, не позволяя себе стать объектом поклонения.

Ещё резче это звучит в тезисе 空が最後の根拠になった瞬間、空はもはや空ではない («В тот момент, когда пустота становится “последним основанием”, она уже не пустота»).

Здесь — ключ к пониманию «процедурного» характера пустоты у Ниситани:

• она не ответ, а переход;

• она не позволяет ни отрицанию, ни утверждению захватить всю картину;

• её задача — удерживать поле различения, не давая ни одной позиции стать абсолютом.

Итог: два состояния — один путь

• «Ничто» (kyomu) — момент разрушения иллюзий, когда старые опоры рухнули, а новые ещё не найдены. Это болезненный, но необходимый этап.

• «Пустота» (kū) — пространство подлинного бытия, где вещи и «я» существуют без претензии на самосущность. Это не конец, а начало — возможность жить без идолов, сохраняя различения и ответственность.

• «Пустота пустоты» — запрет на фиксацию: даже пустота не может стать «последней истиной». Она остаётся процедурой, а не объектом.

Таким образом, у Ниситани «пустота» — не синоним «ничто», а динамический режим, который:

• не отрицает мир, а освобождает его от гипостазированных схем;

• не уничтожает «я», а открывает его подлинную природу;

• не даёт застыть ни одному понятию, удерживая поле для живого различения.

3. Танабэ: радикальный анти‑реификационный поворот

Если Нисида выстраивает логику basho («места»), а Ниситани — экзистенциальную топологию «поля», то Танабэ идёт дальше: он атакует саму возможность превратить «абсолютное ничто» в опору системы. Его главный принцип — анти‑реификация в квадрате: опасность представляет не только «вещь», но и любая «абсолютная рамка», если её пытаются зафиксировать как нечто наличное, готовое.

3.1. «Абсолютное отрицание»: ничто не «дано», ничто не «совершается»

Ключевое понятие Танабэ — 絶対否定 (дзэттай хитэй, «абсолютное отрицание»). Оно работает в паре с 行 (оконаи, «делание») / 実践 (дзиссэн, «практика*).

Суть в том, что «абсолютное ничто» не может быть «местом‑вещью». Оно существует только как акт отрицания — постоянный процесс, разрушающий любое притязание на «готовое основание».

Центральная формула Танабэ: 絶対無は絶対否定という行為である («Абсолютное ничто есть акт абсолютного отрицания»).

Что это значит:

• Как только философия утверждает: «В основании лежит X», — этот X тут же превращается в объект, в новую «вещь».

• Танабэ требует, чтобы само основание самоотменялось — иначе оно становится идолом.

• «Абсолютное ничто» — не статичная точка, а динамический процесс отрицания, не позволяющий ничему застыть в виде абсолюта.

Таким образом, Танабэ вводит запрет на системную узурпацию: никакое понятие, даже самое «высокое», не может стать окончательной опорой.

3.2. Метаноэтика: язык разрыва с самостью

Танабэ использует термины, которые часто трактуют в психологическом ключе («покаяние», «обращение»), но их нужно понимать методологически — как описание момента, когда субъект теряет иллюзию самодостаточности.

Ключевые понятия:

• 回心 (кайсин, «обращение, поворот») — не просто «изменение мнения», а структурный разрыв с прежней позицией субъекта; момент, когда «я» перестаёт быть центром контроля.

• 懺悔 (зангэ, «покаяние») — не эмоциональное переживание, а разрушение самоуверенной самости; отказ от претензии на полную осознанность и управляемость своего бытия.

• 他力 (тарики, «другая сила») — не «внешний агент», а принцип, снимающий самость субъекта; указание на то, что подлинное изменение происходит не «изнутри» автономного «я», а через признание иной логики, не сводимой к субъективной воле.

Почему это важно:

• Танабэ показывает: переход к подлинной пустоте невозможен, пока субъект сохраняет себя как центр контроля.

• Эти термины описывают процедуру разрушения иллюзии самодостаточности — без неё любое «ничто» или «пустота» рискует превратиться в новый объект поклонения.

• Они задают язык анти‑самости: не «я отрицаю», а «отрицание происходит со мной», снимая тем самым претензию «я» на авторство.

Итог: радикальная анти‑реификация

У Танабэ «абсолютное ничто» — не точка опоры, а процесс самоотмены. Его философия:

• отвергает любую попытку зафиксировать «ничто» как сущность или место;

• настаивает на том, что отрицание должно быть актом, а не объектом;

• вводит метаноэтику как способ разорвать иллюзию самодостаточного субъекта;

• требует, чтобы даже «пустота» не становилась «последним основанием» — иначе она превращается в идол.

Таким образом, если Нисида даёт логику места, а Ниситани — экзистенциальную топологию поля, то Танабэ доводит анти‑реификацию до предела: он показывает, что даже «ничто» должно отрицать само себя, чтобы оставаться подлинным.

4. Итоговая “карта чтения”: три уровня анти-реификационного запрета

Чтобы подход Киотской школы работал как воспроизводимая дисциплина (а не как набор красивых фраз), нужно последовательно пройти три контрольных рубежа («гейта»). Каждый из них отсекает риск превратить «пустоту» в новый идол.

1. Гейт объекта (базовый; Нисида)

Суть проверки: не превратились ли вещи, понятия или «я» в самосущности — в нечто, существующее «само по себе», вне условий и отношений?

Что ищем (маркеры реификации):

• «Так есть всегда» (утверждение о «вечной природе» чего‑либо).

• «Это окончательная сущность» (попытка зафиксировать «что‑то» как неизменное).

• «Вне условий» (игнорирование контекста, в котором явление возникает и исчезает).

Как работает запрет:

• Вещи и понятия рассматриваются только как функциональные узлы в поле отношений.

• Любое «это» существует лишь в режиме условности — как результат различения, а не как самодостаточная субстанция.

Пример: гора — не «вещь‑в‑себе», а точка схождения геологических процессов, восприятия, культурных смыслов.

2. Гейт поля/аппарата различения (Нисида + Ниситани)

Суть проверки: не превращена ли сама структура различения (субъект/объект, бытие/небытие, истина/ложь) в абсолютную рамку, вне которой «мыслить невозможно»?

Что ищем (маркеры реификации):

• «Это просто факт» (представление о «самоочевидной реальности»).

• «Это единственно возможная рамка» (убеждённость, что иначе мыслить нельзя).

• «Иначе — ошибка» (отказ от альтернативных способов различения).

Как работает запрет:

• Различения не отрицаются, но рассматриваются как рабочие инструменты, а не как «природа вещей».

• Признаётся, что любая бинарная оппозиция (например, «субъект‑объект») — это условная сетка, а не онтологическая граница.

• Поле мышления остаётся открытым для пересмотра самих правил различения.

Пример: разделение на «субъекта» и «объект» полезно для описания опыта, но не является «последней истиной» о структуре реальности.

3. Гейт основания (радикальный; Танабэ)

Суть проверки: не стала ли «пустота» или «ничто» готовым основанием — новой субстанцией, на которую можно «положиться» и закрыть спор?

Что ищем (маркеры реификации):

• «В основе всего лежит пустота (как нечто)» (превращение пустоты в «первосубстанцию»).

• «Пустота всё объясняет» (использование пустоты как универсального ключа‑отмычки).

• «На этом спор закрыт» (объявление пустоты «конечным ответом»).

Как работает запрет:

• «Абсолютное ничто» понимается только как акт отрицания, а не как сущность.

• Пустота обязана «опустошать» саму себя: как только она становится «основанием», она перестаёт быть пустотой.

• Даже «ничто» не может стать последней опорой — иначе оно превращается в идол.

Пример: утверждение «Всё есть пустота» ложно, потому что превращает пустоту в объект. Верно: «Пустота есть акт отрицания, который не позволяет ничему стать объектом».

Итог: когда «пустота» остаётся дисциплиной

Если пройти все три гейта, «пустота» не становится:

• ни вещью (гейт объекта);

• ни абсолютной рамкой (гейт поля);

• ни последним основанием (гейт основания).

Тогда она сохраняет свою процедурную природу:

• снимает фиксации, но не отменяет различения;

• разрушает идолы, но не уничтожает ответственность;

• оставляет поле мышления открытым, а не заполняет его новой догмой.

Таким образом, «пустота» — это режим работы, а не «ответ». Её задача — не объяснить мир, а освободить мышление от ловушек реификации.

Библиография

Нисида Китаро

1. 西田幾多郎. 『西田幾多郎全集』. 東京: 岩波書店.

2. Nishida, Kitarō. Last Writings: Nothingness and the Religious Worldview. Trans. David A. Dilworth. Honolulu: University of Hawai‘i Press, 1987. (Академический перевод поздних работ, включая материалы по basho и религиозному мировоззрению.)

Ниситани Кэйдзи

1. 西谷啓治. 『宗教とは何か』／『宗教と無』

2. Nishitani, Keiji. Religion and Nothingness. Trans. Jan Van Bragt. Berkeley—Los Angeles—London: University of California Press, 1982. (Ключевой академический перевод.)

Танабэ Хадзимэ

1. 田辺元. 『田辺元全集』. 東京: 筑摩書房.

2. Tanabe, Hajime. “Clarifying the Meaning of the Logic of Species” (orig. 1937). In: European Journal of Japanese Philosophy, 8 (2023), pp. 253–346.

3. Tanabe, Hajime. Philosophy as Metanoetics.

Читайте также:

Пустота без мистики: как Киотская школа выбивает из головы идолов смысла

Пустота: техника мышления вместо метафизики

Опровержение» теории Большого взрыва? Как Вселенная могла возникнуть в форме вихря (многополярной спирали)

От локальности границы к полям: буравчик в многополярной спирали L1–L4 и максвелловские тождества

Выводим уравнений Максвелла из четырёхполярности L4 и вихря L2–L3–L4 (часть 1)

Иллюзия трёхмерного пространства: строгий анализ зрительного и тактильного восприятия

Трёхполярное пространство в L3-логике: почему мы живем в двухполярной «плоскости»

Как вывести уравнения Максвелла из четырёхполярности (L4) — без шуток и без подгонки под учебник

Правильные кватернионы (кватернионы В. Ленского) как строгая суперпозиция четырёхполярных лок (часть 1)

ИИ не источник истины, а исполнитель допуска. Гейты как дисциплина допуска: как архив, граф и ИИ удерживают многополярную логику

Гравитация и время!

Лока4 (L4): просто и понятно о четырёхполярности

Четырёхполярность (L4) простым языком. Истинная природа электромагнетизма

Граф и архив как матрица мышления: как я создаю разумный ИИ

Трёхполярное пространство в L3-логике: почему мы живем в двухполярной «плоскости»

«Алиса в Зазеркалье» как L3-модель лок и трёхполярного замыкания

Трёхполярность в действии: как воспроизвести парадоксы «Алисы в Стране чудес»

Как я получил собственную константу (каппа_B,anchor = 4 pi G_anchor = 8.274 *10^-10) и зачем она нужна

Какая христианская традиция ближе всего к «разумному» пониманию Троицы в L3-логике

Что такое время в двухполярной (обыденной) модели и почему это определение выигрывает у «метафизических» теорий

Природа времени и гравитации. Простая и ясная теория

Троица в христианстве: как L3-логика снимает видимость противоречий

Что такое разум с позиции L3-логики, или как «Алмазная сутра» учит нас разуму

Друзья! Давайте по-простому — расскажу, как у меня прошёл прошлый год. Без пафоса, но с цифрами и с тем, что обычно остаётся “за кадром”.

Помните, как мне год назад в комментах дружно объясняли: «Руслан, ну куда ты со своими заморочками? Тут такое не читают. Никому не надо. Слишком сложно. Не взлетит». Я кивал, улыбался, а потом всё равно делал по-своему. Потому что спорить в сети можно до бесконечности, а вот вытаскивать аргументы на свет и доводить мысль до проверяемого вида — можно только руками и головой, шаг за шагом.

И вот что вышло. За год мои тексты набрали 1 212 901 показ. И самое вкусное — это почти не мои подписчики. Им показов было всего 1 883. То есть основная масса людей увидела меня не “по дружбе”, а потому что лента сама подсовывала посты тем, кто меня вообще не знает и мог бы спокойно жить без моих разговоров про Рим, даты, циклы и странные повторения.

Но народ не просто пролистывал. 9 296 раз переходили по ссылкам. Это когда читатель не делает вид “ага, понятно” и не убегает ругаться под котиками, а реально говорит: «Ну-ка, покажи, на чём стоишь. Где опора? Где исходники? Где расчёт?» Для меня это лучший комплимент, потому что мой жанр — не “поверьте мне на слово”. Мой жанр — “проверяйте”. Если я ошибся — отлично, разберите по костям. Если прав — тем интереснее, значит, можно копать глубже.

И по подписчикам видно, что это не случайный всплеск. За год их стало больше на 43 человека чистыми (56 новых, 13 отписок), сейчас всего 55. Не миллион, конечно, но зато честно: не «один пост взорвал», а постепенное накопление. К концу года график даже подпрыгнул — видимо, народ понял, что тут не “пять минут эмоций”, а длинная игра по правилам, где тексты складываются в цепочку.

Теперь — чем я вообще занимаюсь, если в двух словах, но по сути. У меня самая жаркая тема — Рим. Но не тот Рим, который на магнитиках, а Рим как головоломка с датами и швами в источниках. Я упорно гну линию, от которой у многих начинается нервный тик: никакой он не “античный” в привычном школьном смысле. В моей реконструкции он выстраивается гораздо ближе к раннему Средневековью — грубо говоря, как системный проект примерно с IX века, а как имперский, тяжёлый, “в полный рост” — ближе к XIII. Да, звучит провокационно. И это хорошо: сразу видно, кто готов спорить по делу, а кто просто хочет крикнуть «ересь!» и исчезнуть.

Но тут важный момент: я не занимаюсь “озарениями на диване”. Я занимаюсь скучным ремеслом, которое как раз и делает разговор взрослым. Я беру узлы по датам и текстам, фиксирую правила сопоставления, раскладываю это по окнам, отмечаю, где совпадение крепкое, где хлипкое, где возможна альтернатива, а где вывод вообще запрещён, пока не появится ещё один независимый крючок. И дальше — самое главное — я показываю “кухню”: как именно пришёл к выводу, чтобы любой мог ткнуть пальцем и сказать: «вот здесь ты склеил лишнее», или наоборот: «окей, тут чисто, идём дальше».

Отсюда у меня вся эта странная для обычного читателя дисциплина: граф, версии, итерации, “ничего не удалять”, “ничего не переименовывать”, только наращивать и сохранять след. Чтобы через месяц не вспоминать “кажется, я это где-то писал”, а открыть и увидеть: вот шаг, вот аргумент, вот проверка, вот пометка “сыровато”, вот где я сам себе запретил халтуру. Это, если хотите, моя личная прививка от самообмана.

А вот что совсем свеженькое — меньше месяца назад я всерьёз взялся за тему многополярности. И ощущение такое, будто я только приоткрыл дверь, а за ней не комната, а целый город. Я начал с того, что у Ленского в текстах звучит предельно жёсткая мысль: комплексные числа — это не “мнимое”, а переход от двухполярности к четырёхполярности, когда законы отношений начинают жить иначе. И дальше понеслось: как устроен этот “вихрь симметрий” на переходах L2–L3–L4, почему у него есть правое и левое вращение, почему в привычной двуполярной картине у нас постоянно “выпадают куски реальности”, а мы потом удивляемся, что в формулах появляются странные недоговорённости.

Я уже вижу, что по одной только многополярности у меня материала не на “пару постов”, а на сотни. Потому что там есть и простые входы (комплексные числа как расщепление отношений), и тяжёлые темы (кватернионы, некоммутативность, почему в инженерии постоянно путают знаки, базисы и порядок композиции), и самое вкусное — попытка показать, что сама четырёхполярность не просто “красивая философия”, а дисциплина, которая давит на формализм и выводит к знакомым вещам вроде уравнений Максвелла — но уже с другой стороны, как к тени более общего слоя. И вот это меня по-настоящему заводит: тема необъятная, и от неё нельзя отмахнуться красивой фразой. Там нужно строить систему.

Есть ещё один человеческий момент, который я считаю важным сказать вслух. Я не просто “придумал себе игру”. Я сознательно иду по стопам следующих личностей:

Василий Васильевич Ленский (Дон Мен), ушёл из жизни 29 октября 2025 года — и я воспринимаю это как долг: не “поставить свечку в комментах”, а продолжать разбор, формализацию и проверку.

Валерий Алексеевич Чудинов, ушёл из жизни 6 февраля 2023 года. Как исследовательский приём мне важна сама техника Чудинова: внимательное чтение рунических надписей на предметах и изображениях как способ вытащить дополнительные маркеры и сопоставить их с моими хронологическими нитками. Я читаю это не как “финальную истину”, а как инструмент: где-то подтверждает, где-то заставляет переставить акценты, где-то прямо говорит “тут ты поторопился”.

В общем, мне говорили: «не получится». А я вот не растворился и не сдулся. Есть рост, есть интерес, есть люди, которые кликают и проверяют. Дальше будет только серьёзнее: Рим, датировки, циклы, многополярность — и разговоры не на уровне «верю/не верю», а на уровне «вот правило — вот данные — вот вывод — вот где я могу ошибиться».

P.S. А теперь — внимание! — пару горячих новостей, пока разговор в самом разгаре.

Во-первых, я наконец-то довёл до ума свою методику и назвал её S3-стек. Это не очередная “схема на коленке”, а стальной каркас, который родился прямо в рабочих чатах, где я себя же и дрессировал: сначала фиксируем определения и слой наблюдения (что именно измеряем, а что уже модель), потом укладываем всё в граф (узлы, связи, окна, альтернативы), потом прогоняем через гейты — контроль симметрий, контроль зеркал, запрет “скрытого join” (когда ты незаметно склеил два шага и выдал это за доказательство), и только после этого получаем “доказательный блок”: аксиомы-леммы-теорема-следствия плюс протокол вывода для ledger. То есть не “мне кажется”, а “вот трасса, пройди и проверь, где я ошибся”. И если мысль не выдерживает — она не романтизируется, а отправляется на доработку, пока не встанет в конструкцию.

Во-вторых… тут даже мне самому смешно, насколько это звучит “как фантастика”, но я не могу не зафиксировать. В процессе работы с электромагнитной темой на открытых данных (да, без лаборатории; да, я специально упирался в сторонние наборы, чтобы любой мог скачать и перепроверить; да, я прямо в чатах проходил весь путь “не верю — проверяю — повторяю”) я дошёл до воспроизводимого результата, который ведёт себя так, будто в модели присутствуют магнитные заряды. Не “я открыл новую частицу”, не “завтра Нобель”. Речь о более приземлённой, но опасной вещи: при аккуратной разводке слоёв L2 и L4 и при запрете на халтурные склейки появляется устойчивый “эффективный объект” — он не исчезает от перестановки процедур, не распадается при повторе и требует отдельного источникового члена в описании, иначе остаётся систематический остаток, который ничем честно не вылечить.

Понимаю, как это звучит со стороны. Как будто я сейчас достану философский камень и начну продавать бессмертие по купону. Но я не про веру. Мне не нужно, чтобы вы восхищались. Мне нужно, чтобы вы могли взять это в руки, разобрать на винтики и нажать “повтор”: вот данные, вот шаги, вот проверки, вот где держится, вот где может развалиться. Если я ошибся — покажите, на каком шаге. Если не ошибся — давайте копать глубже. В этом и вся суть моего подхода: не “нравится/не нравится”, а “повтори и проверь”.

Читайте также:

Когда формулы Максвелла становятся теоремой: электростатика как режим L4 - L2 (четырехполярности - двухполярности)

Опровержение» теории Большого взрыва? Как Вселенная могла возникнуть в форме вихря (многополярной спирали)

От локальности границы к полям: буравчик в многополярной спирали L1–L4 и максвелловские тождества

Выводим уравнений Максвелла из четырёхполярности L4 и вихря L2–L3–L4 (часть 1)

Иллюзия трёхмерного пространства: строгий анализ зрительного и тактильного восприятия

Как вывести уравнения Максвелла из четырёхполярности (L4) — без шуток и без подгонки под учебник

Правильные кватернионы (кватернионы В. Ленского) как строгая суперпозиция четырёхполярных лок (часть 1)

ИИ не источник истины, а исполнитель допуска. Гейты как дисциплина допуска: как архив, граф и ИИ удерживают многополярную логику

Гравитация и время!

Лока4 (L4): просто и понятно о четырёхполярности

Четырёхполярность (L4) простым языком. Истинная природа электромагнетизма

Граф и архив как матрица мышления: как я создаю разумный ИИ

Трёхполярное пространство в L3-логике: почему мы живем в двухполярной «плоскости»

Что такое гравитация и время?

Что такое гравитация? Исчерпывающая статья в формате двухполярной L2-логики

Как из двухполярности естественно получается «энтропийная стрела времени» и почему превращение шкалы в сущность рождает ложные парадоксы

Почему историки не хотят заниматься наукой и как это решить. Метод графов S3-STACK. ИИ на службе истории

Интегральный граф: зачем нужна жёсткая конструкция альтернативной хронологии

Как увидеть то, что столетиями скрывалось на виду: графы, ИИ и новые слои истории. Графовый анализ истории S3-стек

Как мы потеряли хронологию: когнитивные ловушки и необходимость графового подхода

Сауле 1236: настоящая “битва в Тевтобургском лесу”, о которой вы не слышали

Основы историко-политической географии Востока. Иерусалим в призме гиперхронологии. Падение Аккры 1291 г. как маски Иерусалима

Возвращение папы вместо возвращения Агриппы: как переписали начало империи

Юлий Цезарь против Папского Рима: где заканчивается античность и начинается Средневековье

Почему римские императоры подозрительно похожи на пап: взгляд без школьных очков

Мусульмане или греки? Как русские историки перевернули смысл арабского источника

Когда ChatGPT помнит лучше, чем ты, или Мои уникальные наработки, которые глобально изменят вашу коммуникацию с ИИ

Как ChatGPT помнит твой проект месяцами: система архивов для историков и исследователей

Система архивов в ChatGPT: как не потеряться в собственном исследовании (любителям истории посвящается)

КОГДА ЧИСЛА ПРАВЯТ, ЛЕГЕНДЫ ПРОИГРЫВАЮТ. ИСТОРИЯ ОСТРОГРАДОВ: ЛАДОГИ И КИЕВА. ЧАСТЬ 1

Куйаба-Ладога. Морской порт и главная артерия державы Руси Яра/Европы

Расчет локализации Куйабы и Арсании по количественным указаниям арабских географов IX–XII вв. Часть 1

Байесовская триангуляция с источниковой трассировкой (БТ-REI). Астрономические якоря и пересчёт хиджры в григорианскую шкалу. Часть 1

Революция в хронологии: два метода, которые изменили историческую науку

Папская бухгалтерия: как Рим создал модель современного финансового управления в 1500 г. Часть 1

От Максимуса до Борджиа: имперский кризис через призму дилогии «Гладиатор» и сериала «Борджиа». Рождение капитализма (часть 1)

Как проверить “рифмы истории” без подгонки: простой метод ИА- в эпоху ИИ

Маркоманские войны как зеркало европейской политики XV века (часть 1)

Интервальный анализ истории с контролируемым сдвигом (ИА-): Исторические рифмы под контролем (часть 1)

От мифической Трои к реальной Шкодре: переосмысление гомеровского эпоса (часть 1)

Балканская Троя: исследование гипотезы о локализации „Илиона“ в районе Шкодера в Албании (часть 1)

Геополитика накануне Троянской войны (897–907 гг.). Часть 1

Интервальный анализ с контролируемым сдвигом — новый метод исторического анализа

Интервальный анализ с контролируемым сдвигом (ИА-дельта). Разбор "на пальцах"

Интервальный анализ с контролируемым сдвигом как новый метод исторического анализа

Хронология Римской империи, версия 1.0. Двойники римских императоров (часть 1)

Ганнибал Барка: фигура, дельты и «двойники». Очерк биографии Ганнибала и хронология трёх Пунических войн (часть 1)