Серия «Малая Сибириада»

Взмах горящим поленом. Фрол отшагнул. Примеривался топором, целя ударить обухом.

Ещё один взмах – и горящее полено со свистом пролетело мимо его шеи, задев краем щёку, мужик оскалился.

Что ж, от этого можно уйти, попробовать всем навязать погоню. А потом вернуться к Урясову. Деда, когда он один, Ефим больше не боялся – как-то странно изменилось всё в голове, решил почему-то, что сдюжит.

И побежал.

Дед Матвей ругался и проклинал землю, которая позволяла их жертве быстро от них уноситься.

Задумка удалась, вот только не полностью. Топор рукоятью ударил Ефима в спину, свалить его не сумел, а вскоре к погоне присоединился Игнат. И вот они уже вдвоём пытались отрезать путь беглецу от ручья.

Это у них не вышло. Ефим перебрался на другой берег, ринулся углубляться в лес и на какое-то время ему удалось затеряться, слышал, как они потеряли его, начали отставать. Попробовал их подтравить, шумом обозначил своё местоположение. Но малость не рассчитал. Мужики всё же лесные, перехитрили его. Ничего и никого они не потеряли, зашли с хитрецой со спины в темноте, и на этот раз обухом дали по затылку. Добавили, когда он не упал, на земле скрутили руки за спиной и туго связали.

– Не дёргайся, - бездушно обронил Игнат, - руки для ходьбы не нужны, будешь дурить – отрублю кисть…

Пришлось подчиниться.

А дальше начался утомительный переход. Дед Матвей успокоился, зыркнул из-под бровей на обоих, когда они с Урясовым вновь оказались вместе, отдал приказ вести. Он у них верховодил. Молодые мужики подчинились, подняли обоих с земли и повели обратной дорогой, изредка толкая тычками в спину.

Путь оказался неблизким. Вроде и яд отпустил, а сил-то без еды не прибавилось, ноги дрожали.

Вскоре Урясов упал. Пинками его пытались поставить на ноги, но проку от побоев не было.

– Руки мне развяжите, я поведу, – упросил Ефим.

Развязали, коротко покумекав. И он повёл.

Светало. Последние полверсты практически тащил Александра Григорьевича, Фрол помогал. Прошли мимо дома деда, и ещё через полверсты показалась заимка на четыре дома, с множеством пристроенных сараев и хлевов. Блеяли овцы, промычала корова. Грязные дети возились в луже и с любопытством рассматривали тех, кого привели. Выглянули бабы. Солнце после непогоды ярко сияло с рассвета, не по-осеннему, и, похоже, тут начинался счастливый день.

С Урясовым их определили в сарай. Холодный, но с дровяным полом – бугристый, выложенный поленьями. Крепкие стены, дверь закрыли плотно, свет пробивался через несколько щёлочек в стыках досок и через крохотное оконце под крышей, затянутое бычьим пузырём. Пахло мышами, сырой древесиной.

Александр Григорьевич лишился чувств, болезненно стонал. Всё чаще надрывно кашлял, и Ефим подстелил под него свой плащ. Сам продрог насквозь.

– Что будет-то с нами?.. – спросил он Фрола, когда достучался в дверь, допросился горячего отвара для Александра Григорьевича, и двое принесли им просто кипятка.

Ответа он не получил. Даже кипяток – уже какая-то забота, бережно поил из кружки Урясова.

К вечеру получили лепёшку – одну на двоих, на ней – небрежно лежали кусочки сала, обжаренного на сковороде и слегка подгоревшего. Первая еда за последние два дня.

Александр Григорьевич не поел. Вяло жевал, и хлеб со слюной выходил обратно. Почти не разговаривал, глаза не открывал. Что-то бормотал несвязное – у него начался сильный жар, крупно трясло. Ефим прижимался к нему, чтобы согреться, сам начинал покашливать.

А на рассвете следующего дня пришли двое незнакомых мужиков, грубо отпихнули в сторону Ефима и утащили больного с собой. Он кричал им вслед: «По что?.. Куда?..» И также молчание – единственное, что внимало его словам немым напряжением.

К полудню закутался в плащ и уснул.

***

Шесть дней Ефим провёл взаперти. Мочился и гадил в угол, никто за ним не убирал, а убрать самому не позволяли.

Кормили плохо, но дважды за день давали воды.

Однажды он изловчился и поймал в сарае крысу – та вылезла из пола. Убил её и жадно съел. На шестой день поймал сразу двух, и тоже разделался с ними очень быстро – до коликов в животе.

Еду из себя не выпустил. Сумел удержать, боролся с рвотными позывами. Голод страшнее любой болезни.

Случайность, которая позволила ему повернуть всё в пользу себя, вышла нежданно – под вечер седьмого дня. Игнат пришёл один, без Фрола или ещё кого-то. Решили, что слишком слабый, не знали про крыс.

Полено, изъятое из пола, ударило вошедшего по голове. Ефим собирался драться, но снаружи никого больше не было. Оставил приставника лежать на своём настиле из старой соломы – сторож он так себе, сам боком к нему под удар повернулся. Кровь залила разбитую голову.

Ещё до конца не стемнело, пришлось низко присесть. И улавливать ухом шорохи и шаги, что изредка доносились из-за сарая. Кто-то проходил близко, кто-то немного дальше, где-то повизгивали дети, не закончившие дневные игры.

Пальцы вцепились в то же полено – кто-то же должен проведать Игната, ушёл-то давно. Однако никто не появился. И с наступлением полной темноты Ефим решился, вышел за угол и начал удаляться от места заточения.

Дома́ на заимке стояли квадратом, с заборами из жердей, толстых и надёжных. Изгородь отделяла заимку от леса. Если б не луна, бежал бы сразу, а так – приходилось хорониться.

У изгороди его спугнули – тихо тогда побежал к одному из домов, услышав голоса, укрылся под забором.

Затем, когда шаги направились в его сторону, начал обходить и забор, быстро перемахнул его за углом – собак, он успел заметить, в поселении не было, ни разу не слышал лая.

Двор оказался похожим на тот, где в одном из сараев сидели они с Урясовым. Их словно тут по одному образцу лепили, всё одинаково. Постройки не старые, видно же, что заимке нет пяти лет. Как и зачем построили, в таёжной глуши, далеко от людей?..

Внезапно пришлось переместиться дальше по двору – шаги и голоса приближались именно сюда. Кто-то зашаркал ногами в сенях дома, Ефим шмыгнул в открытый сарай. Люди вошли, к ним вышла хозяйка, какое-то время говорила с ними, и они удалились.

Пока он сидел в темноте, руками нащупал лампу. Нашёл, чем разжечь, при плотно закрытой двери сделал фитиль совсем крошечным.

Ну, конечно! Погреб. Крышка зияла в земле. Можно разжиться провизией, быстро поесть и взять с собой в дорогу.

Снизу холодный вздох обдал лицо, сырая погребная земля.

Ступени. Яма глубокая, спускался в неё осторожно и опустил над головой крышку – ну, мало ли где шарахаются ночью по двору его обыватели.

Множество кадок, все деревянные, те, что побольше – с двумя, тремя железными обручами, некоторые – прямоугольные, выдолблены, как корыта, из цельного дерева. Одна из кадушек, с квашеной капустой, была вскрыта первой.

Ефим жадно забрасывал в рот и глотал не жуя. Опустил ладонь, надавил и вычерпнул пригоршней кисленького капустного сока, выпил, обливаясь, как квас. Вытер пальцы о бороду, прибавил огня и перешёл к небольшому бочонку. Двумя руками откупорил неподатливую крышку. И как только заглянул внутрь, едва не выронил фонарь…

Оттуда смотрела на него голова. Утопленная затылком в рассоле – но голова человека, которого он знал. Устюжанин.

Он сразу отпрянул, грудь заходила ходуном, перед глазами темнело. Воздуха стало не хватать в прохладном погребе, затылком ударился о жёсткий подкос, испугался, отскочил. И в следующий миг кислый капустный сок вместе с желчью и плохо пережёванными листьями вышел из него в едином рвотном позыве. Пенился лужицей в свете мерцающей лампы.

«Это не упыри… А было тут нечто у вас… Не слышал?.. Не помнишь?..» – говорил ему Урясов, которому он не желал упорно внимать.

Голова Александра Григорьевича и руки по локоть оказались в следующем бочонке. В других – части туловища, обрубки конечностей, потроха – целый разносол в погребе безбожных нечестивцев! Такое и представить в голове своей невозможно, откуда подобному хищному скотству взяться в человеке?..

Рубаха от холодного пота прилипла к спине, в ушах стоял гул, били молоты. Ефим старался прийти в себя. Другие бочки не открывал – боялся увидеть их содержимое. Смыл во рту вкус горькой рвоты тем же капустным рассолом. Увидел топор, небольшую лопатку. Лопатку оставил, а топор прихватил. До малого загасил в лампе свет и начал подниматься. Рёбра от стука сердца трещали в груди, зубы, чтоб не стучать, стиснулись.

В сарае нашёл старую фуфайку. Скинул длиннополый тяжёлый плащ, надел её на себя. Что ж его не кормили, коли на мясо готовили? Надоело с домашним жирком, захотелось сухонького «дичка»?

Слух вгрызся в тишину снаружи. Ефим вышел во двор. Двинулся к дому, где в окнах горел жёлтый свет от сальных свечей. Шёл ужин.

В сенях скрипнул пол.

«Игнат?.. – приглушенно раздался из избы услужливый бабий голос. – Отец осерчал…»

Открылась дверь и ноги переступили порог.

Шестеро уставили на него глаза. Седой старик, чем-то похожий на деда Матвея, баба лет сорока пяти и четверо детей. Миски на столе дымились, двое детишек чавкали, один обгладывал мизинец.

Нехристи… Ни Бога не боятся, ни местных духов…

Ефим закрыл дверь и поднял за собой засов. В ушах забурлила кровь. Баба запричитала, дед потянулся за ножом, лежавшим возле нарезанного хлеба.

Дети перестали есть…

Огонь разгорался внутри, охватил в избе всю переднюю. Горело сухо и жарко, изба была протопленной, оранжевые, жёлтые языки подбирались к окнам. Пожара соседи ещё не заметили, и Ефим выжидал, хотел видеть, сколько взрослых мужчин в поселении, и кто его будет преследовать.

Наконец, открылась первая дверь – пламя к тому времени вылезло из окошек, начало карабкаться вверх по срубу, дом гудел.

Выскочили трое мужиков, закричали.

Из двух других домов повыскакивали ещё. Всего одиннадцать взрослых, и трое из них старики. Не такие бодрые, как дед Матвей, ноги переставляли не больно-то шустро. Сбегались тушить пожар, который уже разошёлся.

Поняв, что с пламенем не совладают, принялись рубить круговую изгородь, чтобы огонь не перебросился по ней на другие жилища.

Кто-то ринулся к сараю, где держали Ефима и Александра Григорьевича. Его опознать не удалось, но как минимум четверо мужиков оказались знакомы – из охотников и собирателей, пропавших в разное время в таёжном лесу и болотах целыми семьями. Что за злые духи объединили их, испоганили, очернили душу и собрали всех вместе?.. Первым пропал дед Матвей. Дом его стоял в полуверсте отсюда, а, значит, строился первым. Он у них стал за главного, это уж было точно.

Впрочем, когда Ефим насмотрелся вдоволь издалека на бушующую огненную стихию и метания кричащих людей, наслушался их ругани и проклятий, дед Матвей объявился сам. Разъярённый, с ружьём. Тогда он и отступил в лес. Пусть теперь ищут его в темноте с факелами, он при свете луны будет двигаться явно быстрее. Страх и опасения покинули его вовсе, это был его лес, пусть и местами незнакомый, его родная тайга, которую так любил. Вот и узнает, кого она защитит. Позволит уйти ему, или, под покровом ночи, не станет препятствовать людоедам…

***

Лучи солнца, бледные и ледяные, скользнули по его лицу, когда Ефим в третий раз вернулся к ручью. Точно, не обошлось без местных духов, скорее – ему неизвестных. «Кольцо» с охотниками они успели разорвать с четвёртого раза, и только потом набрели на угодье деда Матвея. Дороги здесь заговорённые. Понять бы их «карту». Тогда будет легче соскочить.

На завтрак – сырая рыбёшка. Убитая белка легла за пояс – успеет пообедать, уйти б от проклятого ручья.

Новая попытка также не увенчалась успехом. Ефим уставал. Беличье мясо согрело утробу и чуть не вышло наружу – свежие воспоминания об увиденном в погребе нагоняли периодически тошноту.

А оказавшись вновь у ручья, он услышал голоса – объявились преследователи. В этой группе их было трое, наверняка где-то искали и остальные. Голос Фрола узнал, остальные звучали тише, шли быстрым шагом по оставленному беглецом следу. Вот удивятся, когда увидят, сколько колец следов проложил их узник, стараясь запутать тщательно.

Узник?.. Обед. Или ужин. Еда про запас…

Он даже с интересом наблюдал, как его выслеживали. Видно было, как злятся на него, вскоре появился и дед Матвей. Вышел из-за деревьев, ругал бранными словами своих подопечных, а мужички вжимали плечи. Все, кроме Фрола. Это показалось любопытным. И несколько дней назад Фрол как будто бы делал то, что ему велят, с не самой большой охотой. Не очень сопротивлялся, но выглядел напряжённым.

Сидеть в кустах надоело. Как только люди, искавшие его, отдалились, Ефим привстал. Низко пригнувшись пошёл вдоль ручья и держался ягодника, что б не увидели издалека его горбушку. Выпрямился, осмелев, и перешёл на быстрый шаг, затем зашёл в воду. Если не вырвется из проклятого круга, не отпускавшего от себя, рано или поздно ослабеет и его догонят. Пустят на отбивные, щи с кислой капустой, селянку и прочие яства – от мысли о таком передёрнуло.

Солнце совсем сходило с ума. Недавно тонуло в снегах, пряталось за вьюжными вихрями, в этот же день словно вспомнило лето. И отдавало остатки тепла, припекая макушку. Ефим пропотел насквозь, не помнил на своём веку таких погожих деньков в эту пору дозревшей до спелого осени. Только через час он понял, выбившись из сил, что ноги вывели в новое место – место, которым не ходил. Неужто вырвался. Сбавил шаг, восстановил дыхание, выбрел к широкому болоту.

До́ смерти чуть не напугал медведь – жрал ягоду, вылез из колючих кустов. Уже хорошо – крупный зверь, следов которого в заговорённом кругу не наблюдалось. Затряс головой, сам был напуган, нападать не спешил, но и не сбёг.

– Шёл бы ты спать… – обронил Ефим, остановившись на месте и глядя на зверя. В берлогу ещё не залез, добирал жирку, человек в глуши – хорошее лакомство.

Видимо, медведь решил иначе. Издал тихий рёв, посмотрел исподлобья долго и пристально, а после полез обратно в кусты, ягода казалась вкуснее.

Разошлись. А по сердцу – лучше быть сожранным зверем из леса, чем тем, кто зовёт себя человеком.

Второй раз пришлось испугаться, когда впереди кто-то кашлянул. Ефим снова застыл. Крепче сжал свой топор. До рези в глазах всматривался в деревья, встал потихоньку за берёзовый ствол.

Он ослабел.

– Не сгуби, тайга-матушка…– губы зашептали, словно молитву. – Не чужой вроде... Не первое колено в твоих-то землях... В лесах густых и болотах топких... По глубоким оврагам да полянам с цветочками... Не дай сгинуть, матушка... Прибери, но ко времени... Укрой от чужих глаз, берёзонька белая…

Захрустели сучья. С ружьём вышел Фрол. Нацелил на него – появился сбоку и видел, как беглый прячется.

– Что?.. – устало спросил его Ефим, готовый к последней схватке. – Неужто не разойдёмся?..

Фрол долго смотрел. Затем опустил ружьё.

– Туда иди… – указал он рукой направление.

Ефим аж чуть не подпрыгнул, с трудом поверил услышанному.

– А ты?.. Пойдём и ты…

Тот, помолчав, покачал головой.

– Семья, детишки… – глухо ответил он в бороду. – Да и не выйти. Матвей заговорил нас. А ты уходи…

Развернулся и пошагал в тайгу.

– Да как же так вышло?.. – крикнул в спину Ефим. – Что с вами со всеми?!..

Но Фрол не ответил. Шаги стихли в вечернем лесу.

***

Сон не шёл. Спать пришлось без огня, стало зябко. Сделал себе лежанку из сосновых лап, выложил дно небольшой ямы и сверху накрылся тем же. Хвоя, когда её много, – хороший утеплитель, лапник надёжней одеяла.

Изредка ухал филин. Сытый или ленивый, самое время его охоты, а он оставался всё там же, где-то шагах в пятидесяти. Вроде как не один, подумал Ефим, словно птица с ним разговаривала.

Любопытно, спали ли его преследователи. Тоже не железные, а, может, отступились – ну, ушёл и ушёл.

«Да нет, навряд ли…» – не стал он себя тешить пустой надеждой. Это ж не люди, а волки, хуже волков. Будут загонять, пока не настигнут. Раньше бы выбраться к живым людям. В этих-то и жизни нет, питаются человеческой плотью – сущие мертвецы, упыри. Только не те, что в де́довских сказках…

Сон был коротким, зато принёс сил. Тайга дышала хвоей, близким рассветным утром.

Остатки белкиной тушки Ефим запивал водой, чтоб не вы́рыгнуть. Лежанку свою припорошил опавшими листьями. Мимо пройдут – не заметят. И выбрал направление, казавшееся верным.

Пошёл.

Скорость не набирал, берёг силы. На какой-то миг даже местность показалась знакомой, но потом вновь упёрся в болото, которого прежде не видел. Растительность необычная, нигде такой не встречал, а, значит, плутал пока где-то, в местах малохоженых человеком. Ни тропок, ни меток на деревьях, и птицы со зверем совсем непугливы. Даже медведица с двумя медвежатами лишь настороженно посмотрела, не бросилась, словно видела двуногих впервые, не знала, опасными были они или нет.

В болоте увяз. Не стал обходить его долго, решил немного пройтись водицей, всё так же путал следы. Выбрался кое-как, провалившись по пояс, а добравшись до суши увидел вдруг свежий пепел – остатки ночного костра.

Тут побывали трое. Подбитые сапоги, как у тех с заимки. Широким гребнем прочёсывали лес, искали пропажу, останавливаться не собирались. Что, может, не только ручей мог водить за нос, были другие места? К слову, вот это болотце.

Ефим завернул круче к западу. Двигаться надо было на юг, с той стороны выходили из лагеря на охоту неделю назад. Но лучше дать кругаля́, местные любители плоти знали наверняка, откуда чаще приходит их ужин, отлавливали по направлениям. А то и сами подбирались к поселениям ближе, ходили на охотничьи тропы. Экая досада – охотник думал, что вышел на зверя, а сам попадался как этот зверь…

А вот и ловушка! Ефим её обошёл. Яма с острыми кольями, ветвя́ми прикрыта сверху, ставили на того, кто в неё попадётся. Питаться одними людьми жители чёртовой заимки никак не могли, где же столько взять люда им на прокорм? Лакомство, не основная еда! Видать, далеко заходили от места, где обитали. Разве что только он сделал круг и очутился поблизости, вновь дошагал до места, откуда сбежал. Поди разбери, какие ещё дороги водили кругами.

Остановившись немного отдохнуть, Ефим присел. Шустро обдирал с куста ягоды, полдень запрятал солнце в тяжёлые тучи.

И вдруг послышался тихий свист.

Следом за ним – цоканье языком.

И кто-то игриво начал его подманивать, словно домашнюю птицу.

Затем появился – он уже стоял с топором наготове, сделал шаг, чтоб отступить, увидев явление незнакомца.

– Да ты не бойся!.. – сказал мужик, медленно надвигавшийся на него с ружьём. – Куда ты сбежишь? На нашей ты территории, лес тут не твой…

Ефим поёжился. Да погонял их неплохо, могут стрельнуть. Порубят на куски его же топором и донесут частями, не выйдет, как в первый раз.

А потом от злости, не метясь, швырнул топором – сам от себя не ждал такого действия.

Топор возьми и угоди поселенцу в лоб.

Тот рухнул, ружьё его выстрелило. И сразу же вокруг заголосили, трое или четверо – сам выбрался к ним навстречу.

Ноги развернулись и побежали, некогда было возвращать единственное оружие. Прыгал через кусты и улепётывал вдоль болота. А сзади кричали.

– Давай! Загоняй!..

– Стреляй по ногам!..

– Кишки выпускать живому, пусть сам их отведает!..

Страх вдруг пронзил такой, что тело едва его слушалось! Туловище околело, только сейчас осознал, насколько замёрз. Ноги спотыкались и пальцы рук леденели, ловя встречный воздух.

У малого оврага он кувыркнулся. Быстро вскочил и снова бежал. Звуки шагов к нему приближались, трижды стреляли, но промахнулись. Последняя пуля щёлкнула в дерево рядом.

И вдруг Ефим словно упёрся в стену. Какое упёрся?! Врезался в неё, налетел. Вонзился, словно в резину, и его засосало, втянуло куда-то, швырнуло на землю.

Он сел, встряхнув головой, та сильно кружилась. И сил в себе встать не нашёл.

Видел четверых преследователей, очень близко, да только они будто ослепли. Бегали рядом, остановились. Словно его потеряли. Крутили бородатыми головами и никак не могли понять, куда он исчез. Злились, брызгали в воздух отборной бранью. До прозрачной стены вроде не дошли, разбежались по двое в стороны, гикали и угрожали убить, сожрать всего до мошонки.

– Чего ты так испугался?.. – раздался вдруг голос сзади. – Ну, проходи, коли пришёл…

Ефим развернулся, чуть не оставив в штанах дыру – от резкого прокру́та на земле и от того, что могло выйти от страха.

Сгорбленный старый дед стоял на пороге. Маленькая избушка. Дымок поднимался из трубы. В дворовых лаптях, рубахе под пояс – серого, почти землистого цвета, из грубой ткани. Седая борода по пояс.

– В дом, говорю, проходи… – повторил раздражённо дед.

Повернулся спиной и шагнул в своё скромное жилище, собранное будто из частей леса…

***

– Знаю я про них…– устало выдохнул дед, пока Ефим деревянной ложкой черпал похлёбку – горячую, с зайчатиной, с луком, глотал её, обжигая горло.

– Давно бы извёл, да силы уж не те. Вот ты на смену и пришёл – так она захотела. Тебя присмотрела мне в помощь…

– Кто?.. – совсем ничего не понимал Ефим, и даже ел как будто не сам, а кто-то за него – а он всё был там ещё, снаружи, за кругом, очерченным вокруг дома деда.

– Кто… – ворчливо нахмурился дед. – А кого ты просил о помощи? Запамятовал?.. – Тайга-матушка, наша владычица.

Тут уж можно опешить. Хозяин избушки говорил непонятно, и вид у него был странный. Разве что, не отталкивающий, как у Матвея, скорее притягательный, и немного неопрятный. Сушёные ягоды застряли в бороде, виднелись хлебные крошки.

– А ты тогда кто?.. – спросил его Ефим, чувствуя, что в сгорбленном столетнем старце жизнь ещё не закончилась, бил её слабый ключик, способный на многое.

– Неужто лесной дух?

Дед облизал ложку и хлопнул вдруг ею Ефима по́ лбу. Тот аж отпрянул – не больно, но очень внушительно.

– Сам ты… дух бестолковый, – пробормотал он. И добавил тише: – Прошёл же как-то… Она пропустила, зелёного, неоперившегося… Они сколько раз проскочили сквозь, а ты не проскочил. Что мне роптать, если воля Её?..

Встал. Вывел гостя во двор. Сели оба на сухое брёвнышко. Весь лес был вокруг виден, но чувствовалось, что это маленькое пятнышко посреди него – избушка и крохотное подворье – словно от всего отгорожены, некой незримой защитной чертой.

В углу двора поднялся большой волк, но Ефим не вздрогнул, видя, что дед не беспокоится. Свой, видать, волчишка, прижившийся. Шумно зевнул во всю пасть, вытянул спину, передние лапы, и подошёл обнюхать незнакомого. После вернулся в свой угол, лёг, задремал.

После некоторого молчания дед хлопнул себя по ляжкам.

– Так! – сказал он, поднялся, хрустнув коленями – встал вместе с ним и Ефим. – Выберешься – всё равно беги, беги дальше от люда. Жди, пока всё не затихнет. Охотники с тобой же в лес уходили? Могут тебя обвинить…

– Откуда про охотников знаешь?

Дед только махнул рукой.

– По лесу походи год-другой, поживи под небом. Может, ума наберёшься, видеть начнёшь. Потом возвернёшься в деревню. А лет через двадцать – ко мне, Она тебе скажет, когда… Жаль, жить из-за тебя дурака дольше придётся, намаялся я уже по земле хаживать…

Посмотрел на него.

– А этих не бойся. Слабые духом не сдюжат, в тебе дух-то есть. Выпусти его разгуляться… Иначе Она передумает…

Положил затем обе сухие ладони ему на грудь. И вдруг как толкнёт – Ефим так и отлетел.

Снова ударился в незримую стену, прошёл сквозь неё. Опять был в лесу, не видел ни крохотной избушки, ни старика, ни серого волка в его дворе. Сидя на заду озирался, ушами улавливал звуки…

***

Сытная похлёбка булькала в животе. Всё ещё было горячо, тепло растекалось по телу. Сил будто стало вдвое больше, и Ефим перешёл на лёгкий бег. Продрался кустами, глотал мошкару, вышел к оврагу и краем обогнул, пока не упёрся в речушку. Вмиг перебрался по мелководью, и уже на другом берегу снова столкнулся с погоней.

Быстро с земли подобрал дубину. Гнилушка гнилушкой, но угодил метко в цель – вдребезги разлетелась о голову Ерофея, вышедшего на него с топором.

Удобный, ухватистый. Стрелять в человека непривычно, даже в такого, а вот зарубиться в ближней схватке зазорным Ефим не считал – всё же по-честному.

К вечеру места будто стали знакомыми. Появилась первая тропа – едва видимая, однако не звериная, проложена ногами человека, ягодниками или охотниками.

Он пересёк её и начал поворачивать на юго-запад, туда, где путь лежал к поселениям. Только бы дойти до людей. Дед сказал прятаться, но слишком уж много преследователей, надобно, чтоб отстали, столкнувшись с силой, вряд ли обнаглеют и попрут напролом.

Где-то через версту его нагнали ещё двое – обоих не знал, запомнил лишь топорщащиеся рыже-золотистые бороды, громче всех орали, когда начался пожар, и бегали прытче других.

Выстрелов Ефим не убоялся – никто не попал, промахнулись. Слаженно махали ружьями, пока не перебил топором одно. Обухом в лоб оглушил соперника, и со вторым пришлось повозиться.

Вреда причинить не сумели друг дружке. Заметно стало, что рыжий устал. Пятился чаще, в глазах неуверенность, злость и обида. Ноги вроде короткие. Чего уж судьбу испытывать? Ефим побежал. Скоро подоспеют другие на выстрелы.

С дедом Матвеем столкнулись один на один.

– Куда ж ты бежишь, соколик?.. Ребрышки дай обглодать…

Прыткий, как трудолюбивый подросток, двигался он проворно, с короткой и толстой жердью в руках норовил подобраться ближе, ударить по голове. Топор встречал её всякий раз, оставляя зарубки.

– Соколики твои – воробьи… – отвечал в пылу схватки Ефим. – Теперьча щипанные… Подбери их пёрышки!..

Взмахнул, перерубил жердь!

Но дед не успокоился, отступил на шаг, перехватил огрызок поудобнее – тот стал чуть длиннее топора, – и опять пошёл в нахрап. Силища у старика и ловкость были как у молодого! Так и погнал Ефима дальше спиной, пока тот не ступил ещё в одну мелководную речку, перешёл её вброд, остановился на другом берегу, а Матвей остался напротив.

Смотрели друг на друга, тяжело дышали. Драка их затянулась.

Внезапно со спины послышался отдалённый крик. Дед Матвей вслушался, но крик доносился с другой стороны, вовсе не его соколики бродили под вечер по лесу.

Затем крик повторился, ближе. И кто-то проголосил: «Ляксандара Григорьич!..»

Назвали имя Урясова.

Матвей улыбнулся. Желтозубая, хищная улыбка в начинавших сгущаться сумерках, тонкие слюнявые губы.

Узенькие глазки блеснули огоньком.

– Ищут…– сказал дед Матвей удовлетворённо. – Значит, найдут…

Отступил ещё.

– Ну, бывай… Может ещё и свидимся…

Повернулся и быстро потрусил в лес.

Ефим же ясно предчувствовал, что встреча их была не последней. Однако сейчас думал не об этом. Прав был лесной дед – могут подумать на него, он, мол, сгубил троих мужей из царской экспедиции, увёл на охоту, и где-то все сгинули, выбрался только сам.

Потому стоять не остался. Голоса поисковиков становились отчётливей. Выбрал нужную сторону, и сам растворился в тайге, покрытой вечерней росой и бросавшей первые тени…

А что, собственно, видела Она – вечная и строгая Тайга-матушка?.. Сочный Её осенний лес, дышаший силой, расцветшие бледным окрасом болота, глубокие сырые овраги и густые завалы, травы, кусты и зверьё, ручьи, озёра и реки – многое протекло перед их глазами. Худшее и лучшее, страшное ликом смерти и трепещущее каплями жизни, доводящее до полного бессловесного безумия и завораживающее настолько, что дыхание замирает в груди, а на глазах выступают слёзы.

Тайга видела всё.

И бережно хранит в своей памяти…

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

Ефим завершил подъём.

Повернув голову, глянул вниз – никто не отстал, шли за ним гуськом, карабкались по чавкающему косогору. Ветер задувал под широкие полы. Бесновался с самого утра, чередуя резкие порывы с сильным дождём, принимавшимся время от времени колотить по земле.

Первым шагал Урясов. Из Русского географического общества при императорском дворе; за ним – Кондратьев. Этот – из бывших рудознатцев, навязался с Урясовым в экспедицию. Устюжанин замыкал шествие, нёс самый большой заплечный мешок на горбу. Силой отличался нечеловеческой, ворочал в лагере в одиночку тушу убитого медведя. Зверь ночью забрёл – а Устюжанин его подстрелил, последним оставался у огня. Взяли на охоту как самого молодого, выносливого.

Ефима наняли проводником.

– Перекурить бы?..

Урясов не поднялся наверх, сбросил мешок, остановившись в десяти шагах от вершины. К нему подходили другие. Ниже не так трепал ветер, дождик к тому же закончился. Достали трубки, набили табак, долго потом раскуривали. В такую погоду и собственная шкура отсыреет, не то что табачок.

– Ну, как тебе такая охота, Иван Палыч? – спросил Урясов у Кондратьева – без всякого при этом недовольства Ефимом, сразу показался самым открытым из троицы.

– Вымокли так вымокли, Александр Григорьевич…

– Ничего!.. Отыщем дорогу и разведём огонь, – не унывал географ. – Обсушим косточки у костра…

Отыщем, обсохнем… Никогда Ефим ещё так не плутал: даже не понял, где сбились с дороги. Ходил тут не раз, знал многие речки, озёра, овраги, но ручья такого припомнить не мог. Конечно, с виду все они одинаковы, но только не этот – журчал, будто что-то нашёптывал. Вот, вышли опять к нему. Охотники из экспедиции пока не увидели, но сам-то Ефим стоял на гольце́ – вон же, курве́ц, под холмом петляет! Место иное, течение ниже, однако ручей был тот, не другой.

Снизу по спуску повеяло холодом.

«Кто ж нас так водит…» – думал Ефим. Он сделал всё, как обычно: духов прикормил хлебным мякишем, оставил им молока, повязал на ветвях ленты. Бросил в огонь кусок мяса. От лагеря экспедиции, в котором уже неделю ждали приезда начальника, не больно-то далеко отошли – вёрст десять с гаком. Самих ещё искать придётся.

«Кто же так водит…» – повторял про себя.

Через пару часов начнёт смеркаться. И ночевать там, где ходили по кругу, делом было дурным.

Ох, и дурным!..

– Чего ты там всё бормочешь, Ефим?.. – вроде как даже весело спросил Урясов. Табак бодрил дух. – Кто водит, куда?..

Подбадривающе улыбнулся – ему, простому мужику.

– Идти, говорю, надо, баре… Ночь скоро… Место бы выбрать.

По спуску холма, перейдя вершину, съезжали как на салазках. Мешок Устюжанина вывалялся в грязи, скользил впереди него, кувыркался.

Да все они перемазывались, долго потом очищали одежду водой. Громко смеялись. Встали как раз на берегу, Ефим полез за картой, которой никогда не пользовался. Думал, завсегда из лесу выведет, в родном селе бывал реже, чем в таёжных угодьях.

– Ну, что – другая речка?.. – стараясь скрыть беспокойство в голосе, спросил Кондратьев. – Не в третий же раз…

Ефим скрёб ногтем по карте – сам её выводил, натирал по старинке воском. Это-то и было малопонятным: нет тут ручья, хоть ты тресни, а он тëк, и не первый день! Вон берега какие выел, камни обкатал – русло-то не молодое.

– Другая речушка… – пришлось соврать Ивану Палычу. – Другая, не та…

Паники только не хватало. Немного передохну́т – попробуют ещё раз, пойдут по деревьям, по солнцу, по мху. Может, негожее место отпустит. Ружья с собой имелись, вышли на зверя.

Вот только не станешь стрелять в тайгу – нет у неё лица!..

Выдвинулись через четверть часа. И вроде бы стало получаться – прошли версты две, а местность как будто изменилась: исчезли резкие перепады низин и высот, что были до этого, ярче казались осенние краски. Обошли стороной гнилое болотце с подкисшей ягодой – осыпалась частично на кочки и разлетелась красными бусинами. Ефим набрал целую пригоршню, ел сам и угощал охотников – кривили лица. Сахара, вишь, им подавай!

Вскоре строй деревьев заметно поплотнел. Приходилось продираться сквозь цеплявшиеся за рукава ветви. Ветер поутих, но к вечеру похолодало, в воздухе стояла изморось.

С первыми признаками сумерек движение прекратили. День, начинавшийся так хорошо, завёл их в глухие таёжные дебри. Ночь провести на открытом воздухе не беда, разведут огонь, тёплыеые дождевики вместо постели. Угрюмый Устюжанин последним скидывал с себя мешок, когда Иван Палыч привлёк вдруг внимание.

– А это что?.. – спросил он и сделал три шага, остановился у сосен, что чуть расступались впереди.

– Похоже на край деревни!..

Следом за Кондратьевым двинулись все, Ефим прихватил ружьишко.

Экий же глазастый! Ан нет – не деревня. Не знали здесь поселений. Стояла одинокая изба: добротно подогнанный сруб, четыре небольших окошка – со ставнями, с резными наличниками. Внутри, похоже, разбито на две просторные комнаты.

И ровно две трубы из крыши смотрели в небо. Ни из одной из них дым не шёл.

– Что скажете? – географ Урясов развёл руками, обращаясь ко всем. – Попросимся на ночлег?..

Поскольку взглядом он остановился и на Ефиме, Ефим поспешил ответить.

– Хозяев нет дома…

Все трое смотрели теперь на него.

– Холодно, в ночь-то, – пояснил он, – избу давно б затопили. И жар из труб не идёт. Воздух дрожал бы, коли натоплено…

– Да что нам хозяева? – повысил голос Кондартьев.

Он явно устал и замёрз больше других.

– Не спать же в лесу – рядом есть крыша. Хозяева нам не нужны!..

– А разрешенья спросить?..

Голос, скрипучий и достаточно сильный, застал их врасплох. Раздался из-за спины, пока стояли, спорили, рассматривали жилище с прилегавшим к нему с двух сторон высоким забором.

Старик. Когда они повернулись – стоял напротив. В поношенном тулупчике нараспашку, прямо возле их вещей, на месте, куда Ефим успел швырнуть пару веток для очага. В руках – топор и вязанка хвороста. Маленькие внимательные глазки придирчиво осмотрели всех, пока в воздухе висела тишина. Остановились на последнем.

– Матвей?..

– Ефим!.. – в один голос с ним произнёс дед. – Гляжу, ты ли, не ты… Не рад что ли? Давно чать не виделись…

То-то и оно, что давно… Даже слишком.

– А я вот, как ушëл со своей старухой, – ответил дед на немой вопрос, – так здесь поселился. Век доживаем... Милости прошу! Обогреться, кашицы горячей отведать. Давно едали горячую, из печи?..

Трое из экспедиции сразу зашевелись: громко хлопнул в ладоши угрюмый обычно Устюжанин, Пал Палыч довольно заохал, Урясов Александр Григорьевич поднёс ладони к груди.

– Нам бы, к кашице, заночевать, – сказал он за всех. – А за постой расплатимся ассигнациями. Под вечер немного сбились с пути…

– Ну, вот и пойдëмте, – согласно ответил старик, – неча пар в воздух пускать!.. А денег – денег от вас не надо.

Двинулся мимо них к избе, приглашая за собой, легонько нарочито задел Ефима плечом. Пар и правда валил у всех изо рта, сильно похолодало.

Неудачливые охотники принялись собирать вещи – спешили за хозяином, пока не передумал. Тот ждал у калитки, распахнул широко, когда подошли. Провёл за собой во двор, направились к крыльцу.

***

Двор был хорошо убран. Курятник, сараи, дровник, большой оборог и хлев для скотины. Не больно большое подворье, но всё в нём опрятно и чисто – не было только баньки. Последнее Ефим приметил, как и ещё несколько мелочей.

Сени внутри обычные, уютно вмещали житейский скарб. Изба была поделена надвое, и обе части жилые. Тут стало ясно про две трубы – банька хитро́ разместилась в одной половинке. Подле лежанки, как раз под гостей. Ни разу не доводилось видеть такого внутреннего обустройства.

Хозяйская половина – с большой деревенской печью. Дед сразу двинулся к ней, задёрнул плотнее занавеску, на полатях кто-то лежал.

– Старуха моя приболела, – сказал он. – Вот, вышел за хворостом, обогреть.

Велел располагаться всем в левой половине, где баня. Убрал заслонку с печи, зажёг, достал чугунок, посадил на ухват. И вскоре запахло гречневой кашей, варившейся на свином сале. Дух сытости загулял по избе. Хозяйственный дед развесил плащи просушиться и хлопотал возле стола один. Ефим всю дорогу молчал.

Хозяйку гости не увидели. Когда еда сготовилась, Матвей наложил ей в миску, но та осталась дымиться на столешнице. Раза два подходил к печи, спрашивал тихо сквозь занавеску. И только он один слышал что-то в ответ.

Не обошлось без шуток – надо же сказать что-то хорошее приютившим их.

– А ну-ка, Дмитрий Фëдорович, – попросил Урясов Устюжанина, – попотчуешь нас байками про северных геологов?..

Устюжанин, с виду угрюмый, заросший и косматый как медведь, сразу преобразился. Рассказывал с азартом и интересно – тихо, в полголоса, чтоб не беспокоить хво́рую хозяйку. Сказанное разбавлял прибаутками, изредка вставляя ехидное словцо – Матвей пару раз усмехнулся.

К ночи собрались укладываться. Наелись, разомлели, в избе потеплело.

Урясов с трубкой вышел покурить. Ефим навязался за ним во двор.

– Какой-то ты стал неразговорчивый, – упрекнул его снаружи Александр Григорьевич. – Чего у вас с этим Матвеем было?..

Кроме них двоих во дворе никого.

– Ты вот что, барин…

– Да не барин я! – со смехом отмахнулся географ.

– Ну, значит, не барин…  –  тоже махнул Ефим.

Так даже легче.

– Отец твой – Урясов Григорий Игнатьевич?..

Александр Григорьевич пыхнул трубкой, взгляд стал внимательным.

– Бывал он в наших местах, знал моего отца. Он его тоже в тайгу водил: показывал реки, намытые породы. Было у них доверие – поверь и ты мне.

– Поверить чему?..

– Сделаешь, как скажу – и найдём завтра дорогу… Можешь потом браниться, называть меня дураком, но выполни, как я думаю.

– Да что у тебя на уме-то?.. – не выдержал Урясов, хлопнул Ефима по колену. – А ну, говори…

– Переиначь всё, скажи сейчас Матвею, что на три дня остаёмся. Дай ассигнации. Мне можешь потом не платить, но Матвею выплати… А сами уйдём рано утром. Мне неспокойно здесь… Главное, чтобы он поверил…

Кажется, на лице географа было полное непонимание. Как тут не насторожиться? Проводник, который сбился с пути и завёл их в глушь, долго не мог увести от назойливого ручья – именно он и просил довериться. Помощник начальника экспедиции Ефиму показался человеком добрым – наверное, потому проявлял к нему сдержанность, не бранился. Был старше других – поди, лет за сорок, с серьёзной сединой в бороде. Его двоим компаньоном – чуть больше тридцати.

– Я ничего не понял, – сказал Александр Григорьевич. – Но пока мы на крыльце, говори…

Пыхнул ещё раз ароматным табаком – дед подсушил его у печи.

– Ты, барин, глаза от птичьей скорлупы очисти, – тише произнёс Ефим.

Оглянулся по сторонам, подсел к нему ближе.

– Старуха приболела – а держит её в холоде: огонь разжёг, когда появились люди. Что – дров в дровнике́ ни полешка, аж за хворостом вышел?.. Зима скоро нагрянет…

– Ну, и?.. Пока не запас, привезут…

Спросить бы, кто привезёт дрова и откуда, на чём и куда. Поднимет ещё на смех раньше времени.

– Забор вокруг избы высокий, – продолжал Ефим, – а огорода рядом нет… Подворье какое вон, но тихо, как в могильнике. Ни запаха живого от хлева, ни шороха из курятника. И сено в сеннике для кого?..

– Куры же спят ночью? – спокойно спросил Урясов

– Поди, загляни!.. Я ж засветло осмотрелся – ни пёрышка во дворе, ни следов помёта… Не было тут никогда поселений. Изба стоит одинёшенька, трубы холодные. Кому-то тепло не нужно…

Урясов выколотил пепел из трубки. Вглядывался в аккуратное подворье Матвея, ловил рукой редкие снежинки. Похоже, не верил.

Однако, подумав, сказал:

– Сейчас мы ложимся, силы нужны. Сделаю, как говоришь. Ты только сам не зевай ночью, выйди потихоньку в сени. Дверь изнутри подопри. Если кого твой Матвей надумал впустить, мы тоже здесь оперившиеся – здоровые взрослые мужики. Есть ружья…

Ох, не туда смотрел Александр Григорьевич!

Ефим как увидел пропавшего деда, первым делом думал бежать. Только не бросить же этих троих – сам подвязался вывести их на охоту. Теперь бы вернуться…

– Ну, всё, идём спать, – поднялся Урясов.

Где-то в высоких соснах проу́хал филин. Снег повалил, как зимой – начиналась пурга. Ветер окрепчал в одно мгновение, он тут хозяйничал.

В избе Ефим столкнулся с хозяином – тот ждал его у порога. И снова задел плечом.

– Чего как от ве́трены шарахаешься? – спросил он сердито-наигранно. Взял за́ руку. – Потрогай – живой я, живой!..

Кашу за столом с ними не ел, всё угощал, а теперь жевал корочку. И рука – такая горячая, настоящая, точно живой! «Неужто схожу с ума?..» – думал Ефим. Побоялся осрамиться перед приезжими, сам заплутал в трёх соснах, продрог и искал теперь виноватых во всех. Отец говорил, в тайгу лучше часто не хаживать – думы в голове ложатся иначе, видишь потом по-другому: мерещится всякое, кажется, видится.

– Устал я, Матвей, пойду… – сказал старику Ефим.

Прошёл в гостевую половину, лёг с краю ото всех, а сам продолжал размышлять. Ну, мало ли, – захотел дед одиночества, собрал пожитки, жену, оставил деревню, забрался в тайгу поглубже, нашёл, что искал. Заветы не пропадать в лесах нужны молодым. Матвею, поди, далеко за семьдесят. Он не пропал, а просто ушёл…

Но дом кто-то строил?..

Урясов расположился между Ефимом и Кондратьевым. Лежанки квадратом на полу – мешки, набитые соломой. Похрустывают, слышно каждое движение. В этой половине избы было холоднее.

Александр Григорьевич лёг не сразу, сначала умял под себя постель, затем вернулся к хозяину. Тот ещё ходил по избе с масляной лампой – экое богатство вдали от людей! – гремел заслонкой, прибирался по крохе.

Долго и тихо разговаривали. Чувствуется, Урясов ничему из сказанного на крыльце не поверил. Однако стало немного спокойней, когда до слуха донеслось про «три дня ночёвки».

Уговор есть уговор. Географ сдержал своё слово…

***

Метель завывала за окном. Слышалось, как вьюжила снежными вихрями – так зима давала понять, что скоро наступит её время. Этот ранний снежок успеет растаять, даст время на сборы слезливой осени, прежде чем выпадет новый и ляжет до поздней апрельской капели.

Первая мысль – он всё же уснул! Как ни старался смотреть в оба, лежа на постели тихо и оставаясь при этом настороже, но тягучая осенняя непогода вымотала. За день прошли вёрст тридцать в попытках отделаться от ручья.

Жутко стало, когда Ефим вдруг понял, что не может пошевелиться – словно он был привязанным. Пробовал повернуть шею, двинуть рукой, ногой. Напрягал изо всех сил живот, чтобы выгнуть спину, перевернуться на бок, но усилия оказались тщетными. На лбу выступил пот. Капли, скатываясь, щекотали виски, он не мог их смахнуть – ладони из-под дождевика, которым укрылся, как все остальные, не вытащить. Изба сильно выстудилась. Изо рта снова шёл пар – будто вздремнул не часок, а прошла половина ночи.

Каша! Чего-то Матвей туда натолок.

Где-то через час послышались шорохи. Хозяин, Матвей, поднялся. Прошаркал ногами от печки до стола, зажёг лампу с маслом – слышалось, как чиркал, потом вернулся к своей старухе. Два голоса, его приглушённый и её – слабый и хриплый. О чём-то договаривались. Оба зашагали к ним.

Матвей ввёл её в эту половину дома, держа под руки. Помог, поддерживая, доплестись до лежака Кондратьева. Остановились, и муж тихо сказал жене: «Давай… Садись…»

С его помощью бабка взгромоздилась Ивану Палычу на грудь – села и вцепилась руками в шею. Начала душить.

Душила она Кондратьева, но хрип шёл из её горла.

«Эээээээ…. Эээээээ…»

Иван Палыч, кажется, проснулся. Громко и страшно засопел, испугавшись сидящего на нём отродья. И тоже не мог пошевелиться – не сопротивлялся совсем.

Потом старуха прильнула к его жилам под подбородком, вцепилась зубами и начала пить. Многие истории Ефим слышал про упырей от деда, но никогда не думал, что так вот бывает по-настоящему. От страха чуть не обмочился.

«Всё!.. Достаточно!..» – Матвей пытался стащить с тела разохотившуюся супругу.

А Ефим вдруг понял, что правая его сторона начала двигаться.

И тогда пополз.

Бабка и дед возились ещё у него за спиной, пока он передвигался на их половину. Добрался до стола, почувствовал, что может встать на ноги, взялся за грубую ножку стола и уронил лампу. Масло разлилось, вспыхнуло. Пополз от огня дальше, не слушались пока толком ноги.

Кровопийцы-хозяева не сразу вразумили, что начался пожар. Долго уж мучали умирающего. «Ээээээ…» – продолжала стенать бабка, когда Ефим вполз обратно. Видел, как Матвей поднялся, взмахнул топором и отрубил Кондратьеву руку. После начал рубить снова и снова.

– Горим! – сообразил, наконец, хозяин. Метнулся тушить, оставив старуху – та, на карачках, уже ползла к Устюжанину.

Урясов был к Ефиму ближе.

«Александр Григорьевич, подымайся, – сказал он ему, потолкал. – Нам здесь нельзя – убьют…»

Географ открыл глаза – мутные, красные, будто угорел в бане. Луна добавила белка́м неживого блеска.

Кое-как оба встали, обняли́сь, поддерживая друг друга, и направились к выходу в сени. Сзади слышались стоны и хруст – бабка вгрызалась зубами в плоть. Боязно было прибавить шагу, вдруг упадут – раскачивало, словно перебрали хмельного. Руки и ноги тряслись, ступали вразнобой. Неясно, что больше холодило и сковывало – объявший изнутри ужас или принятая с пищей отрава.

Матвей сбивал на полу огонь настольной тряпкой. Пламя лизало занавесь на полатях.

Увидев их, он едко оскалился.

– Куда?.. До ветра в темноту?.. Чего не лежится?..

Засмеялся им в спину.

– Идите-идите, далеко не уйдёте!.. Отходили своё…

Было не до его слов и угроз, вслушивались в другое. Мог встать и порешить в спину топором, начать душить, как его старуха. Но почему-то давал возможность уйти.

В сенях комом была сложена вся их одежда, вещи. Ефим пересилил дрожь и взял сапоги. Один дождевик повесил себе на шею, другой набросил на Урясова. И вместе, шатаясь, вышли во двор. Сумели с трудом на крыльце обуться, закутались. Руки и ноги были словно чужие, однако на холоде полегчало, и дурь из головы выветривалась.

«Эээээээээээээ…» – громче выла в избе старуха.

– Замёрзнем в лесу… – тяжело обронил Урясов, обведя заснеженный двор непонимающим взглядом.

– Останемся – забьют как воробьят, – тряхнул головой Ефим. –. Лучше уйти, там уж что выйдет…

Насилу справились с калиткой, открыли. И поплелись через снег, как два проржавленных маятника, – сугробов намело дай боже.

– Их ведь… нет?.. – спросил в деревьях Урясов.

– Их нет… – ответил Ефим, поняв, о ком спрашивают. – Убили… Обоих…

– Что… они? Кто?.. – спрашивал географ уже о другом.

Хотелось бы знать.

Следующий час или два показались мучительными. Теплело, буря утихла и снег начал таять. Забрезжил рассвет. На Александре Григорьевиче были его сапоги, а Ефиму достались Ивана Палыча – нога чуть меньше и сильно теснило. Продирались сквозь лес. Отрава, которой натолок в кашу Матвей, постепенно отпускала, но сожрала все силы, чувствовали себя не́мощно.

И избегали друг другу смотреть в глаза. Выбора-то у них не было, сами едва живы от страха были в избе деда Матвея, но двоих всё же бросили, одного – мёртвого, другого – ещё живого. Бабка не успела придушить Устюжанина, и ничем бы они ему не помогли, полудохлые… В общем, кроме физического бессилия, что-то внутри давило так, словно кто-то вцепился в душу и не отпускал.

Хотя бы дождевик Ефиму достался свой. Проверил – с подшитым, не пустым внутри карманом, было чем развести огонь. Без него сдохнут.

Костёр сначала был скудным: пламя не разгоралось. Затем завязалось понемногу, схватилась берёзовая кора. Всё это не дрова, прогорят в момент. Надо собирать ещё.

– Табачку бы… – рассеянно вздохнул Александр Григорьевич, думая явно не о трубке с душистым табаком. Кажется, он начинал согреваться: свёл зябко плечи, оглядывался по сторонам. Будто и сам не понял, как оказался здесь.

– Зачем про три дня сказал? – спросил географ. – Ну, чтоб с ночёвкой…

Горько было отвечать на этот вопрос – Ефим просчитался. С нечистью лучше не хитрить, а уносить ноги, видит она все расчёты наперёд.

– Хотел обмануть, что б в первую ночь ничего худого не вышло. Вас бы никого не отговорил назад в холод выйти – и так не поверили. Ни ты, ни дед Матвей…

– А почему барином меня назвал? – спросил ещё неожиданней Александр Григорьевич. – Ты вроде из местных. Иные у вас тут уклады, не было ж крепостных… Не так?..

Ефим усмехнулся.

– Так…

Наверное, он тоже был рад хоть на секунду отвлечься от случившего в пустом разговоре. Потер ветку в ладонях, вдохнул запах смолы. Вспомнил просторный барский двор, где бегал босиком летом, вместе с детьми того, кто помещиком числился лишь по старой памяти.

– Прадед мой сюда приехал с барином. Сосланным из Воронежской губернии. Чиновник, проворовался, но хозяин хороший… Вольницу сделал всем задолго до переезда, отпустил на четыре стороны. Дал серебра…

– И несколько вольных семей уехали с ним. Жили из колена в колено рядом. Барином так и звали – и его сыновей, а после и внуков. Работали у них на хозяйстве, в промысловых артелях – по-честному, по добру́. Последнего из них я помню…

– Что? Попали под милость, уехали обратно?.. В Воронеж?..

– Умерли. Кто, от чего… Род не прижился. Шестьдесят лет корни пускал, да все подморозило…

Урясов почесал голову. Расправил ладонью кудри, прошёлся по бороде. Потом взглянул на выползший из рассвета холм. Перевёл взгляд на Ефима, снова на высоту. Нечего было и говорить – оба узнали место, три раза перебирались через какую-то возвышенность и выходили к нему. И этот холм был последним.

– Ручей каждый раз был тот же?..

Ефим молча кивнул. Смотрел, как играется пламя. Скоро потухнет, а нужно согреться. Встал на дрожащих ногах, дошёл до другой берёзы и из-под листьев потянул толстую хворостину.

Затем увидел сук, доплёлся до него, пока Урясов бубнил за спиной что-то неразборчивое. Много сырого, горит крайне плохо и мох с берестой из запаса в кармане кончились. Над подсушить на угольках ещё.

– Нагонят ведь… – удручённо произнёс ото огня Александр Григорьевич.

Ефим не ответил. Кряхтя, обливаясь потом, вытаскивал ветку, застрявшую под осенним одеялом, злился, что не выходит. Прежние чувства возвращались, а сил будто стало меньше. Взмокший, упал рядом с Урясовым. Отламывал небольшие пруто́чки, бросал в костерок. Немного бересты подложил просушиться.

– Нагонят, Александр Григорьевич…

Уложил толстый сук, встал на колени, начал дуть. Может, и разгорится.

– Нагонят, но не сейчас. У них у самих время ночное. К сумеркам выйдут в погоню. Не знаю, как сейчас отпустили. Думают, может, место с ручьём удержит – будет водить, как вчера, снова к избе направит…

Урясов какое-то время молчал. Покашливал – студёным выдался ночной переход и изматывающим.

– А днём-то чего?.. Недосуг?..

Ефим на него покосился. Снова припал к огню: раздувал почти губы в угли, чтоб огоньком зацепило сырую корку. Вроде потихоньку загоралось.

– Что слышал от деда, то и говорю, Александр Григорьевич. Мощи у них сейчас меньше, чем у нас – а нам бы сил набраться…

Урясов не дослушал, резко наклонился вбок и стало тошнить. Выблевал часть непереваренного ужина, рукой отёр усы с бородой. Зажевал талым снегом.

А, может, и к лучшему? Убрать из организма яд или сонное зелье – быстрее начнёт отпускать. Как лисы с волками срыгивают отраву. Отчего-то Ефим об этом не подумал сразу, а взялся за костёр.

Начал совать три пальца в рот, отполз от огня. Тужился, тужился, с последним позывом вышло чуть-чуть, но большее нутро не отпустило, кишки успели переварить.

– Ну, что?.. Посидели и хватит? – забеспокоился вдруг Урясов, когда его проводник сел рядом с ним. – Нагонят засветло, чую… Пойдём.

Ефим уставился на него.

– Не ходят они при свете – дед мой так говорил. Что у вас там, в Тамбове, про упырей не слышали?.. Некому ж тут быть…

На этот раз острое удивление тронуло лицо Александра Григорьевича. Он вскинул брови.

– Каких… упырей?.. – спросил с непритворным изумлением.

– Каких ты сам видел!.. Я ж говорил: печку не топят, и двор пустой, без скотины… У бабки глаза горели красным. Забыл, как лакала кровь?..

Урясов смотрел на него какое-то время, затем отвёл взгляд, думал, снова смотрел. Пальцами расчёсывал бороду.

– Каши мы той переели… – сказал он. – По-разному просто сказалось на нас. Помню, как не мог шевелиться, приподнимал веки, но никаких глаз я не видел… Вошли хозяин с хозяйкой. Затем дед рубил топором, а бабка… складывала в таз. Кто кровь-то пил?..

Ефим сначала хотел возмутиться, но не нашёл сил на дальнейшие споры.

Решили, что ещё посидят немного и двинутся дальше. Вскарабкаются на холм, перейдут ручей, а там куда ноги выведут.

Пока есть силы – не останавливаться…

***

Пили много воды. Придерживались берега ручья. Утреннее солнце припекало, снег таял, но сыпала мелкая крупа, напоминая о вьюжной ночи. Думали пройти пару вёрст, потом встать на отдых. Старались, спускаясь с берега, путать след, и перешли ручей вброд, когда стало мелко. Ефим прихватил с собой палку, конец обжёг на углях. Позже отдал Урясову – географ шёл и на неё опирался.

Действительно – пара вёрст оказались пределом: от холода лихорадило, а Александр Григорьевич падал. Стойко старался не привлекать к себе внимания, порывался пройти ещё немного.

– Ну, всё, – запретил Ефим. – Потом и я дров не соберу. Надо б просохнуть, согреться…

Чувствовал он себя значительно лучше, географ начал прихрамывать, а тут ещё два поваленных дерева – есть ветви. Почиркал – и снова добыл огня. Совсем уж отчаялся после долгих усилий, как заплясали вдруг язычки и струйками задымился костерок. Подкладывал по чуть-чуть в пламя, раздувал. И ползал вокруг, пока не разгорелось надёжно, по-настоящему.

Урясов от тепла мгновенно сомлел. Бороду с подбородком уронил на грудь, начал посапывать.

А пробудился, когда на дереве рядом громко заголосили вороны. Пошевелил ногами, скривился лицом. Рукой потянулся к сапогу.

– Дай посмотрю, барин…

Ефим стянул с него сапоги. Хмыкнул, увидев – и так хорошо прошли без портянок, на бо́сые лапы, в сырую погоду. Ноги подсбили оба, до крови с мозолями. Особенно левая, у Урясова, – думали, чем обмотать.

Что ж, в дело пошла рубаха, тонкая, что на теле, – из-под шерстяного жилета. По́том разъелась, рвала́сь хорошо. Хватило на обмотки обоим.

Встали, наконец, и пошли.

Изредка разговаривали меж собой, пока ковыляли – ручей казался им нескончаемым.

– Ивана Палыча знаю давно…  – пробовал выговориться Урясов, глотая каждый раз словесную горечь. – Седьмой раз со мной в экспедиции…

– Устюжанина пригласил не я, но знал и его… Встречались на собрании в географическом обществе… Оба вроде как бобыли… Нет у обоих родителей. Нет братьев, сестёр…

Последнее было сказано им с неким безрадостным облегчением. Вряд ли успокоившим сердце.

– А ты что на привале говорил? – спросил он Ефима во время одной из коротких передышек. Ногам давали частый отдых, а Александр Григорьевич всё время оборачивался, сверяясь, не шёл ли кто за ними.

– По-нашему иногда произносишь. Откуда слова эти знаешь? Тоже не в первый раз в экспедиции?..

– Так выучился же я…  – простое дал объяснение Ефим. – Было послабление барину, было – для внука и для фамилии. Съехать отсюда не разрешили, но он отправлял сына учиться. С моим отцом сговорились – отправили и меня. Помогал проживать, следил и присматривал – я старше на четыре весны… Вот уж не думал, что так занесёт отсюда… А Афанасий – он разговорчивый, мы же дружили… Со мной все занятия обсуждал: мне интересно, а он для себя проговаривал…

– И что же?.. – проявил живой интерес Урясов. – Закончилось-то как обучение?..

– Никак… – обронил Ефим. – Умер сначала барин – и мы возвернулись. Ушёл весной, а сын его, Афанасий, следом за ним. Осенью уже схоронили… Потом и дед мои с отцом на земле не удержались, ушли под неё…

Вечером наткнулись на оставленный костёр. Угли ещё тлели – будто кто-то ушёл и забыл потушить. В тайге так огнём не балуются. Географ практически престал озираться, зато Ефим всё чаще оглядывался – ночь приближалась.

– Вот и люди недалеко, – перекрестившись, сказал географ.

Есть хотелось до одури. Да и тело, хоть и устало, а на́чало исправляться: другая это была ломота, здоровая – просто кусок бы хлеба и спать, спать, спать.

– Огня сейчас побольше, дров запасу на ночь – обложимся углями, не подойдут. Дежурство нести будем, я первый, а ты под утро…

И принялся стаскивать ветки, сучья, пока Урясов сидел, держась за́ ногу. Совсем занемог географ, мало из-за него прошли – еле двигался. Ещё и снова смотрел на него, как будто услышал какие богохульства.

– Чего ты так изучаешь, Александр Григорьевич?.. – не выдержал Ефим его взглядов. Выронил сук, сел рядом.

– Если б был обычный убыр, я б знал, что делать, а об этих дед мало рассказывал.

Вскочил, заприметив недалеко сук потолще. Шагнул – и сам удивился, с какой лёгкостью встал: вроде и утомился, а тело своё ощущал, как прежде.

– Матвей не просто тогда пропал – за ягодами уходил в тайгу вместе с женой, – продолжал говорить, собирая дрова. – Тела́ потом нашли, поеденные зверьми. Долго не могли узнать, пока кто-то из своих не приехал и сам не взглянул…

– На кладбище не упокоили, зубы у Матвея нехорошо торчали. И когти, говорят, на пальцах отпустил, остатки плоти не гнили… Тут о таких делах мало кто помнит, но научили, как поступить – хоронить далеко от селений, сказали, что в ямы класть, что на деревья повесить, как духов уговорить помочь не дать выйти им из могил… От старого народа, который давно не живёт здесь, досталось такое наследство. Ушёл или сгинул – а чёрное за собой всё оставил…

Снова сел рядом.

– Не упыри это, Ефим Игнатьевич, – Урясов перестал мять ногу, вздохнул, посмотрел в глаза. – Другой это грех – более богомерзкий…

Их разговор прервал внезапный треск веток. Рукой подать – рядом на небольшой возвышенности, смотревшей на ручей и на них. Оседавшее книзу солнце слепило глаза, не разберёшь – появился зверь, человек или треснула ветвь, обломившись под собственным весом.

Солнце моргнуло и скрылось, оставив свет.

Но раньше, чем исчезла его макушка, вспыхнул ярко огонь. Всё там же, наверху. Глазам показался силуэт, и оба его узнали – стоял дед Матвей. В своём тулупчике нараспашку, бросал дрова в огонь. Поднял над головой руки, левая – с топором. Сладко и долго потянулся, выгнул по-кошачьи спину. На них не посмотрел.

Подпрыгнул вдруг высоко в воздух. Громко выкрикнул: «Ээээх!..»

И начал приплясывать вокруг огня. Выдавал ногами, несвойственные своему возрасту, резкие неразмеренные движения. Колыхался всем телом, изгибал стан, двигал руками и встряхивал головой. Помолодел в этом танце лет эдак на двадцать. И пел.

«Ээээх, а придут мои соколики!.. Ээээх, а нарубят к каше дров!..»

Ефим и Урясов смотрели на него не переглядываясь. Чувства, терзавшие в избушке, выступили на спине ледяным потом.

«Ээээх, а разварится в котелке!.. Ээээх, а к ней маслица нет!..»

Нагнал-таки. И значения их присутствию внешне пока не придавал – был увлечён своим беснованием, проявлявшимся в этих сумасшедших прыжках.

«Ээээх, а чем сдобрим-то мы её?.. Ээээх, а наварим на култышах!..»

Темнело – в глазах, или вокруг. Ярким был только огонь деда Матвея, их – будто вовсе поник.

«Ээээх, а кровушка пусть закипит!.. Ээээх, а пусть прольётся не зря!.. Ээээх, пусть насытит нас всех!.. Ээээх, пусть насытит сполна!..»

– Огня не боится… – бормотал Ефим, чувствуя сильную дрожь и ища на груди крест. – В ночь появился – а пляшет у пламени…

– И в избе не боялся – сам тушил, – тихо отозвался Урясов. – Не упыри это, Ефим Игнатьевич…

– А кто?!... – почти в крик ответил он географу. – Дед мне про них сказывал…

– Сказывал, да не про этих, – совсем без сил, потухшим голосом сдавшегося и устрашённого человека, ответил Урясов на простом языке. – Было тут, у вас… Не слышал? Не так уж давно… Голодом когда исстрадались…

Дед Матвей бросил вдруг топор, повернулся к ним с высоты, сделал два шага и встал, схватил свой тулуп за полы, поглядел.

– А я ж вам сказал – не уйдёте!.. – крикнул он им. – Пригрел спиногрызцев на ночь! Три дня? А что ж раньше срока ушли?..

– Не упыри это, – ещё тише, уверенно, произнёс Урясов, тогда как дед Матвей возобновил свои дикие пляски. – Не уйдём мы отсюда …

Страх медленно пополз от спины глубже, к сердцу. Неприятно закололо под лопаткой.

– Он же один… Уйдём!..

– Нет, не один, – ответил Урясов поникшим голосом. – Беги… У меня нога…

«Ээээх, а соколики-то здесь!.. Ээээх, а отрубят вам руки!..»

«Ээээх, а наварим мы щей!.......»

«Жирных, нажористых – щи да после каши!..»

Ветки на земле захрустели с трёх сторон – оба обернулись на звук. Их костёр не погас, просто был бледнее на фоне костра деда Матвея, отсвечивал в синеву позднего вечера. Оттуда высветил: трое с топорами приближались, заходили с боков и со спины.

– Беги, Ефим!.. Один сможешь!..

Урясов, кряхтя, поднимал сук с земли.

– Нет, уж… Обождёшь, барин…

В его ладонях оказалось горящее полено, а трое из леса выходили на свет.

И хуже было не само их появление, численный перевес или рубящий инструмент в руках, направленный на них с недоброй целью.

А то, что Ефим их всех знал…

Часть 2.

– Я вон там засяду, – Фомич указал рукой на завал впереди.

Удобное место – наверх бесшумно не забраться. На этом кургане из камней, как думал старый охотник, он будет в безопасности, один меткий выстрел – и преследованию конец. Да, Чухпелек останется внизу. А как ещё расположить зверя удачно для попадания? Заставить его повернуться боком. Сразить, пока он в попытках выцарапать добычу, пройдёт между огнём и сосной, подбираясь к укромной выемке, где засел молодой лесничий. Третий валун, огромный, исключал нападение со спины – к нему прижимались два боковых. Словно нарочно кто-то для них постарался, создав эту нишу. Нишу для приманки из живого человека.

– Чего это ты? – остановился Фомич, заметив манипуляции руками сотоварища.

В рюкзаке всё вымокло во второй раз. Чухпелек достал краски. Провёл пальцем по лбу, сверху вниз, до самой переносицы. Затем приступил к щекам.

– Рожей его своей напугать хочешь? – ухмыльнулся дед. – Да вон же грязь! Ткнись рылом сразу, чего вырисовывать…

Покачал головой. Решил ещё собрать веток для костерка, дождь, похоже, не собирался, прогорать будет быстрее.

Зубы с наслаждением впились в корешок – третий за последние полчаса после того, как остановились здесь. Ноги превратились в отмершие палки, и Чухпелек их почти не чувствовал. Правая ступня раздулась.

Треснул валежник. Ближе к реке, что протекала тут тихо, без громких привычных переливов. Местами в низменностях Буртуг мелел и разливался широко, быстро бежало только течение посередине.

Затем тихий хруст повторился дважды, почти одновременно и с разных сторон.

– Черти резвятся, – отмахнулся старый охотник, тоже слышавший их и не проявивший при этом беспокойства.  – Кому тут кроме нас быть? Медведя ты не услышишь. Да и не так он ходит, не хуже меня знаешь…

В рот отправился четвёртый корень. Слишком много, но пока ещё недостаточно, едва только начинало кружить голову.

– Скоро, Ваня, скоро, – устало вздохнул Степан Фомич, складывая последние дрова рядом. – Не спешит он – нарочно так поведенчает. Знает, что никуда не денемся. От жилья далеко, и пока он сыт. Однако загнать – загонит, если не остановим…

Правда в его словах, скупых и точно описывающих, звучала увесисто. Зверя старый охотник знал хорошо, с рождения здесь ходил, более полувека провёл в тайге. Но с хищником, что шёл по их следу, не встречался никто, а кто встретился – не сумел с ним разойтись. Повезло только первым двоим, Савелию и Никите, старшим сыновьям Парамона. По лесу косолапый погонял их знатно, провёл буераками и болотами, после чего тем не менее отпустил.

На этот раз не отпустит – не своей волей идёт. Знает, кого преследует, а Фомич в такое не поверит…

– Смотри не усни, – буркнул дед. – Я-то гляжу за тобой, да и ты буркала не закатывай. Опять нажевался своей травы?..

Чухпелек уже не скрывая взял в рот корешок – последний, иначе можно не вернуться обратно. Сжал крепче топор.

– Ноги болят, – пожаловался напоследок. – Не усну я, не усну…

Охотник постоял над ним в нерешительности. Сам подбросил ветку в огонь, помешал, что б занялось ярче, хорошо раззадорилось потрескивающими искорками. Крякнул что-то недовольно и быстрым шагом удалился, двинувшись в сторону груды камней метрах в двадцати от них. Начал по ней взбираться.

А его одного – оставил глупо пялиться на язычки пламени, что рьяно взялись за полусырое дерево.

Губы почувствовали, как улыбка тронула лицо. Расползлась коромыслом вверх – глупее зрелища не придумаешь: весь перемазанный и с ложной гримасой безвольного веселья. Дым поднимался от земли к холодным звёздам. Сознание постепенно угасало. И, наконец, оно устремилось вверх – за уходящей вьющейся струйкой из маленьких виты́х клубочков.

Под звуки бубнов, что слышались в голове. Под хор голосов. Не позволяя забыться во сне окончательно.

***

Холод – сродни ледяному дыханию снежного склона – обдул его плоть. Ещё не открыв глаза, Чухпелек ощутил его, с одной лишь разницей – чувствовал всей кожей, но тот не мог заставить поёжиться. Этот мир был особенным. Миром теней, вечного полумрака, холодного снега, дождя. Голых, обглоданных промозглыми ветрами скал. Не Низ и не Верх, не сумеречная живая Середина, а где-то спрятавшаяся между ними «червоточина», прожилок, питающийся от всех них и в то же время не зависящий. Которого и быть-то здесь не должно, но усердиями неизвестного шамана он был продлён и дотянулся краем до новых отдалённых уголков севера. Зачем и для чего – уже не важно.

Топор лежал у самой тропы, куда его выбросило. С резами на потёртом ладонями топорище, с глубокой длинной бороздкой и выжженным рисунком. Не его собственный – для рубки дров такой не пригоден. Зато он знал, ЧЕЙ. Своё орудие перетащить в этот мир не удалось. А вот шаман, из-за которого всё заварилось, видимо сумел. Слишком поздно понял, что дух ему больше не подчиняется, в попытках остановить его поднялся сюда, однако…

Собственно, чем ещё это могло закончиться? Клим сам сказал, что старый шаман умер. Силён был, раз так легко забрался в Долину Душ, ещё и не с пустыми руками. Тело теперь гнило где-то в тайге. А душа заблудилась в путах великой паутины, сотканной из чужих страданий, страхов, боли, обид, осколков разума, фрагментов отражений прошлой жизни. Мутные зеркала всего тёмного и тайного – вот как описывали этот мир те, кто больше о нём слышал, нежели видел и побывал здесь.

Чухпелеку он показался немного другим.

Он взглянул на свои руки. Почти как настоящие. Жаль, свой топорик не смог перетащить, маленький, зато удобный.

Осмотрел себя целиком. Ноги – в тёплых сапогах, шерстяные штаны, но далее – голый по пояс. На голове меховая шапка. Два амулета на груди – их нити туго переплелись, как раз на выбитой иглами медвежьей голове. Тело оставалось внизу возле костра, а дух, воспаривший сюда, принял такой вот необычный вид. Наверное, каким он сам себя помнил, танцуя вместе с дядей возле камней и повторяя за ним слова, те самые, что позабыл давно, однако всплывавшие теперь в оживающей быстро памяти. Бубны тихо набирали ритм. Отражение в мутной луже с талой водой подёргивалось. Начинался танец. Последний его танец – смерти, на которую пошёл добровольно…

Все чувства здесь невероятно обострились. Боль, мучившая его, отступила. Ноги, словно он превратился в молодого оленя, скакали по валунам, позволяя взбираться выше и выше. Чухпелек знал, зачем поднялся в Долину Душ, но не знал, что делать дальше: кого искать, как он явится перед ним и явится ли вообще? Слышит ли свой тёмный мир, чует ли в нём изменения, присутствие постороннего? Старого шамана Дух встретил и отправил к праотцам. Сумел ли уловить более осторожные колебания? Не было острого желания немедленной схватки, хотелось сначала осмотреться.

Уже у самой вершины, – когда казалось, что вот она, взобрался-таки на хребет двух сросшихся скал, – он оступился и упал. Ощутил кровь на губах. Надо же, вкус и цвет – почти как настоящие. Щемящее чувство саднения. Смерть, вероятно, тоже будет яркой и ощутимой.

Вскарабкался на самый верх. Жадно впился глазами вниз, где тусклое плоскогорье утопало в расплывчатом сумраке, и долго наблюдал за блеклыми просторами межмирья.

Видел стада. Плетущихся оленей, без пастухов и собак, с перебитыми спинами, торчащими костями – ни мёртвые, ни живые, растянулись далеко-далеко, к тусклому, зловеще мерцающему «никуда». А потом закончились вовсе, исчезнув в том хмуром виднокрае.

Стоять бесконечно, дивясь всему, что являли собой отблески созданного Духом мира, было неразумно – времени, отмеренного ему на поиски здесь, Чухпелек знать не мог. Не знал ничего, и действовал согласно внутренним позывам. Просто бежал ве́рхом, перебираясь с одного хребта на другой, испытывая гнетущее давление странного местного неба. Вроде рукой до него подать, протяни – и коснёшься тяжёлых туч, но всё это было обманом зрения.

Две чёрные точки, которые он заприметил сразу, где-то за плечом и смотревшие ему неотступно в спину, следовали за ним, не приближаясь и не отставая. И даже когда воздух вокруг стал гуще, а низкие скалы мрачнее, он видел их, оборачиваясь – те будто горели тёмным светом.

После седьмого-восьмого хребта, спускаясь и взбираясь на них, Чухпелек ощутил усталость. Вереница плоских верхушек холмов уходила в горизонт, сверху посыпал снег, и холод, не пробиравший его до этого, дал о себе знать. Временно обретённая плоть знала боль, прикосновения. Нет, он не парил крылатым орлом, просто двигался лучше, как если бы отдохнул пару недель после всех странных скитаний по таёжным тропам, едва его не погубивших.

Внезапно, почти над ухом, раздался сиплый писк. Чухпелек успел пригнуться. Взмахнул над головой топором – и удар угодил в пустоту. Две точки, следовавшие за ним, исчезли – их не было там, вдалеке, теперь они были рядом и превратились в двух хищных птиц, похожих на соколов. Одна его только что атаковала.

Вот и другая камнем упала следом за первой. На этот раз не так повезло, клюв или острые когти задели щёку, брызнула горячая кровь.

Увернувшись от новой атаки пернатых, чёрных, как вороны, с загнутыми хищными клювами, сильными крыльями, Чухпелек кувыркнулся через голову. Затем поскользил вниз, по склону того, что называл здесь хребтом – вплоть до широкого выступа, где упал, перекатившись, но сразу встал на ноги. Крест-накрест взмахнул топором, отбиваясь от странных птиц. И, жмурясь от яркой темноты оперения, начал медленно отступать. Вот привязались-то!

Выступ вскоре закончился. Пришлось спускаться намного ниже – туда, где длинные по́лосы на горе напомнили козьи тропы. Ноги искали удобной опоры. Надо же, вознамерился сражаться с духом, а сам не мог совладать с пичугами, попусту лишь махал топором. Ни разу не попал – те будто чуяли удары заранее, и ловко уклонялись, угадывая траектории, оставляя между тем на голых плечах, руках и спине противника новые ссадины.

К тому же снег повалил огромными хлопьями. Глазам он мешал, а вот птицам, похоже, пришёлся в помощь – нападали из-за круживших вихрей внезапно.

В один миг удалось изловчиться. Чухпелек спрятался за камень, сумел подгадать атаку, выпрыгнул из засады высоко, выбросив руку с орудием вверх, и выбил из птицы перья.

Приземление после столь успешного трюка оказалось неудачным. Проклятый снег, набивавшийся в глаза, укрыл под ним от взгляда расселину. Ноги в неё провалились, за ними – он сам. Не успел зацепиться руками за камни, и дальше начался полёт в тянувшую за собой пустоту.

Болезненно ощущались удары спиной. Руки хватались за всё подряд в темноте, и очень скоро он рухнул на землю.

Внизу – тишина. Сырость и нечеловеческий холод. Разбитое вдребезги новое тело, как показалось в момент падения на дно узкого каменистого ущелья, замерло, затем беззвучно растеклось, превратившись в бесформенную лужу.

И запахи, которые здесь неожиданно вернулись. Смердело так, словно он провалился в могильную яму…

***

Ощущения распластанности постепенно сменились осознанием того, что тело на части всё же не разбросало, конечности отозвали́сь одна за другой. Мир Долины Душ был иллюзорен, и всё, что в нём происходило, имело меру своей иллюзорности.

В одном Чухпелек был уверен – свернуть куда-нибудь не туда у него не получится. Там, в реальном мире, его постоянно кто-то подгонял: старый хромой медведь, охотник Клим и его волкадавы, другие звери, из лесных. Здесь на него напали два мёртвых коршуна. Все они его куда-то гнали, и он знал к Кому. А, значит, приход его был ожидаем. Хозяин направлял нежданного «гостя».

Топор грохнулся рядом с головой. Слух угадал его в кромешной темноте по звукам железа и дерева – тот зацепился за камень выше, но долго не удержался и съехал. Темно хоть в глаз коли шилом. Рука осторожно дотянулась до единственного оружия. Чухпелек собрался, поднявшись на колени, и встал на ноги.

А, впрочем, нет: темно оказалось не везде. В одной стороне как будто бы виднелся далёкий отблеск, маленький, едва различимый. Направление было выбрано. Изодранный, побитый о камни в кровь и снова прихрамывающий, он двинулся к этому «маячку».

Шаги тем не менее с каждым разом давались легче. Слабый отблеск, замеченный впереди, переставал казаться обманом для глаз – действительно, что-то там непрерывно мерцало, зва́ло к себе.

Через полсотни метров стало заметно светлее: взор различал стены справа и слева, над головой измеримая бездна уходила высоко вверх. Чухпелек скатился сюда почти по отвесному склону, падения как такового не было, это и спасло его новую оболочку. Возможно. Здешних правил он не знал, лишь слабо угадывал.

Птицы больше не преследовали: вероятно, он попал куда нужно. Зато по мере продвижения видимые блики, отбрасываемые источником света, становились ярче, глаза улавливали колебания. Словно что-то металось при его приближении, спешно расползалось, дабы не угодить под ноги идущему.

Души... Так они выглядели? Плоские, бесформенные и боязливые тени, стелющиеся по полу, тоньше опавшей листвы, забивающиеся в углы и шуршащие давно увядшей жизнью. Отсюда пыталась докричаться до него Уенг?..

Трещины в стене слева – вот откуда исходил свет, там дальше горел огонь. Протиснуться сквозь эти щели Чухпелек не мог, они были шириной с ладонь, и напротив первой он остановился.

В полумраке проглядывался свод пещеры, валуны размером с конскую голову, кости животных. Огромный медвежий череп – будто с картинки палеонтологического музея, слишком большие загнутые клыки и крупные глазницы – такой зверь мог ходить по земле тысячи лет назад. Край каменного столба был на пределе обзора, и Чухпелек двинулся к следующей прорехе. Присутствие по ту сторону кого-то он уже ощутил.

Шагов через тридцать, возле четвёртой трещины, из горла вырвался несдержанный вздох изумления. Мёртвый пейзаж в пещере за стеной изменился. Живым он не стал, даже танцующие пламя большого костра – и то выглядело мёртвым, холодным. Однако серость неподвижности была нарушена – как языками пламени, жадно лизавшими толстые брёвна, так и фигурой, сидевшей возле костра и лишь казавшейся каменным изваянием.

– Не стой там... – услышал он голос. – Подойди к огню.

Старик. Лета его стёрлись, сразу и не сказать, сколько на вид, здесь всё вокруг было без возраста. Волосы заплетены в две косы, сединами свисали на голые плечи и ниже, на грудь. Рисунки на теле, на лбу, на обтянутых кожей ску́лах. Некоторые из них Чухпелек узнавал, помнил из раннего детства и видел вчера, в подземном гроте возле столбов, где в ручейках на плато зарождался Бурту́г.

Стоило только подумать о воде, как тут же послышалось тихое журчание. Где-то внутри, за стеной, растрескавшейся и словно покрывшейся сквозными ранами.

Зато пламя огня бесновалось бесшумно. Шум зарождался в голове – вновь начинались шаманские пляски, слышалось пение.

– Что?.. – опять произнёс голос. – Собрался сразиться со мной, а не знаешь, как пройти?

Сидевший возле костра усмехнулся. И в первый раз посмотрел на него.

Он был в таких же штанах. Сапогах из оленьей шкуры, и даже топор, лежавший рядом с ним, походил на тот, что сжимал в руках Чухпелек.

– А ты выйди… – предложил он незнакомцу.

Сухой гулкий смех перекрыл звук воды, а вместе с ним – и шуршание робких душ, суетившихся внизу, вдоль стен этой глубокой расселины, смердевшей падалью и вечностью беспощадного плена.

Где же они? Уенг явилась ему такой, какой могла вырасти, став взрослой женщиной. Здесь он видел только тени, сгустки воплощённого страха.

– С чего ты решил, что она здесь?  – спросил старик, читая его, будто зарубки на стволах деревьев. – Твоя Уенг осталась там, на Урале. В дальних моих чертогах...

Грудь Чухпелека заходила ходуном. Гул в ушах нарастал.

– Ты врёшь, – ответил он. – Я слышал её голос.

– Нет, молодой шаман, – последовало возражение. – Ты МОЙ голос слышал.

И сразу заговорил как она:

– Не твоя тропа! За мной следуй…

Чухпелек только улыбнулся на эти ехидства, теперь-то он был уверен: обманывал его бессмертный дух, пытался запутать.

– Я слышал… её. Не тебя.

Старик хмыкнул. Покачал головой и ленно отвёл взгляд.

– Понимаю теперь, насколько жаждешь узнать о ней, – медленно и торжествующе произнёс он, словно разгадал одну из самых сокровенных тайн. Повернулся, наконец, к Чухпелеку – не весь, в пол оборота, позволив лучше разглядеть своё лицо.

Блеклые безжизненные глаза. Не отражающие ничего, кроме бликов мёртвого огня. Однако взгляд этот пронизывал насквозь и холодил не меньше, чем мёрзлый воздух на дне расселины. Он будто пронзал его суть. И, продырявив, поскрябывал стену сзади, царапал и ощупывал у него за спиной камни.

– Так хочешь или нет? – последовал вопрос. – Увидеть. Если да – послужи мне. Дам тебе много сил. Будешь умелым, хорошим шаманом. Стань моим глазом, рукой, ногой. Моей волей.

Чухпелек не двигался. Молча изучал говорившего, смотрел на ту оболочку, в которой Дух предстал перед ним. Или всегда был таким, кто бы к нему ни поднялся в чертоги Долины Душ.

– Будешь служить мне – и ей хорошо будет здесь, – продолжал он. – Не хуже, чем там, где живые... Может, однажды и отпущу её дух вовсе. Займёт чьё-нибудь тело, оба будете среди живых… Хочешь такого исхода?..

Конечно, хотел. Старая эква, родной дядя и бойкая соседская девочка Уенг – три вехи, что были с ним всегда, вехи, которые останутся навечно, сохранят свою видимость. И в непроглядной тьме, и в злую снежную бурю, и через многие-многие годы, живы они или нет. Близкое и родное из памяти, из живого сердца не вытравить.

Жаль, цену назвали непомерную.

– А что… если откажусь?.. – спросил Чухпелек. – Не стану тебе служить. Побью тебя и прогоню обратно. Границы твоего мира вернутся до прежних…

Хохот сотряс свод пещеры за стеной. Старик даже запрокинул голову. И звук, сильный и мощный, исходил из его горла, будто смеялась сама гора, с гулким скрежетом сдвигаемых каменных пластов. Боязливое шуршание по бокам усилилось. То разбегались испуганные души, в панике натыкались на себе подобных. Явного присутствия Уенг Чухпелек не ощутил, но знал, что девушка была где-то здесь – мысли о ней отдавались внутри пульсированием.

– Выйди сюда и сразись, – предложил он.

После чего шагнул в сторону, остановился у следующего разлома в стене, увидел, что и тот в ширину был не больше ладони. Должен же быть где-то вход?

– Тот, кто поднялся раньше тебя, был намного сильнее, – звучавший голос стал твёрже горных залежей. Обманчиво поскрипывал надломленным снежным настом, который вот-вот провалится, не выдержав веса, но всё же оставался крепок.

– И где он теперь?.. Его топор держат твои руки. А кости растащили звери в тайге, душа порвана в клочья. Если ты откажешься, тебя ждёт худой удел. Тебя и всех, кого любишь, помнишь…

На этих последних словах железо в голосе говорившего ощутилось особенно. Скорее, всё сказанное прозвучало как обещание, как чёрная неотступная клятва – зарок того, чьи слова никогда не расходятся делом.

Новая щель оказалась ещё уже. Старика Чухпелек больше не видел, лишь отблески ледяного пламени, танцевавшего внутри грота-пещеры. Но слышал по-прежнему голос.

– Если не согласишься, худо случится не только с духом Уенг. Ты понимаешь, о ком говорю?.. Великую боль моего мира, терзающий голод, нескончаемый страх – всё это в полной мере ощутят души твоих родителей…

Впервые здесь, в тёмной Долине Душ, вместо ощущения холода, в груди появился жар. Вспыхнул как яростное пламя из жерла вулкана.

– Да-да! Я до сих пор их не трогал – берёг, ждал тебя…

Того, что произошло дальше, в миг самого свершения, Чухпелек осознать не успел. Он стоял уже возле седьмого разлома, ладонью примерялся к нему. Не лезла даже рука, слишком узко. Но когда голос смолк, ярость, переполнявшая его, устремилась вдруг вперёд, превратившись в огненную комету. И вместе с ней пролетел он сам – мгновенно проник сквозь щель, оказавшись за стеной в просторной пещере.

Топор ударил впустую – высек из камня крошку. Место возле костра, где сидел старик, опустело.

Тишина, воцарившаяся в пространстве после удара, давила на слух. Даже тревожный шëпот истерзанных муками душ, оставшихся метаться снаружи, за стеной пещеры, перестал быть слышен. Лишь призрачное пламя костра плясало безмолвными отсветами на стенах грота, не в силах дотянуться до дальних его концов.

Звуки возобновились столь же неожиданно. Сначала это был лëгкий хруст. Чухпелек успел отойти шагов на двадцать в своих поисках, обернулся к огню – и там будто бы треснул камень. Тот самый валун, на котором сидел старик.

Вернувшись, он подошёл к нему – а тот хрустнул вновь.

И вдруг весь камень вдоль раскололся надвое: разверзлась большая трещина, что превратилась в пасть – смердящую и пышущую белым жаром, разбрызгивающую каплями похожую на смолу слюну.

Это нечто прыгнуло на него, и Чухпелек отскочил.

Затрещало справа и слева.

И вот он уже уворачивался от нескольких яйцеподобных валунов, наскакивающих на него, словно лягушки без лап, лязгающих зубами и издающих утробное рычание.

Свист чужого топора в какой-то миг прорезал воздух – он оказался громче клацающих челюстей.

Чухпелек уклонился, взмахнул в ответ, но старик, появившийся из ниоткуда, успел отступить назад, в темноту. Мëртвый огонь большого костра внезапно сник, погрузив пещеру в бо́льший полумрак.

И снова этот хохот, эхом отдававшийся от всех отдалённых уголков просторного грота.

– Покорись... – прозвучало глухо и мощно одновременно. – Нет у тебя другого пути. Делай как говорю. Пока даю возможность...

Возле соседней стены камни вроде не бросались – лежали смирно. Добежав до неё, удалось подняться на первые из них, затем на другие. Глаза почти не видели, Чухпелек угадывал чутьëм, куда наступить, за что уцепиться, дабы не сорваться, и продолжал взбираться выше. Пламя костра между тем внизу разгоралось. Теперь он видел, куда карабкался. С этой стороны грота, напротив узкого разлома, через который влетел сюда, свод потолка раскалывался и тоже уходил вверх. А что? Возможно, это другой подъëм. Подъём на те самые вершины хребтов, откуда провалился в расселину. Метрах в четырёх над головой уже виднелся выступ, и шëл он карнизом вдоль всей стены. Залезть бы на него! Предательские силы то возвращались приливом, то вновь покидали оболочку: Чухпелек пока не разобрался, как их контролировать. Внизу же, метрах в пятнадцати под ногами, прыгало с десяток каменных существ, тщетно пытались подняться за ним, утробно рычали и злились. Грохот от их скачков стоял как в горах при камнепаде.

"Шалтай-Болтай... Сидел на стене… " – шептал Чухпелек, подтягиваясь руками на выступ.

"Шалтай-Болтай... Свалился…"

Вот этого не хотелось бы.

И да – могло показаться странным, в приступе гнева и ярости суметь пролететь в грот сквозь узкую щель, но теперь конечности еле двигались, слышалось собственное натужное кряхтение и пот заливал глаза.

Наконец, он выпрямился, достигнув цели. Посмотрел вниз, где камнезубые яйца-прыгуны отчего-то вдруг успокоились, сбились в единую кучную стаю. И двинулся вдоль отвесной стены по узкому карнизу, не уделив им должного внимания. Слух, зрение, все остальные чувства он держал в максимальном напряжении. Ступал осторожно, помня о том, где находился. И вскоре приблизился к месту, где можно было повернуть – новый разлом в стене. Там, за поворотом, куда уводил всё тот же выступ-карниз, сверху забрезжил свет. Похоже, что выход наружу был близко.

На него напали, когда он уже выбирался – снова оказался на вершине того же хребта. Наверное, метрах в стах от места, где рухнул вниз, сражаясь с птицами – обе глубокие расселины шли параллельно. И только начал разгибать спину, по́днял, осмотриваясь, голову – как тут же получил удар из ниоткуда. Перевернувший его и едва не сбросивший вниз по горе, на верхнюю из подъëмных троп.

Пинок пришëлся по лицу, обутым меховым сапогом. Сотрясло не меньше, чем во время падения в пропасть. Руки, однако среагировали: одна уцепилась за камень, не дав сорваться, вторая выбросила вперёд орудие.

Короткий вскрик удивления. Кажется, старик не ожидал такого отпора. Более того, лезвие топора Чухпелека задело носок его ноги.

Но самое странное – весь местный мир при этом точно вздрогнул: качнулся и вздохнул в момент удара.

Дальше пришлось спасаться от жёсткого натиска – хозяин Долины Душ уверенно наступал, Чухпелек с трудом успевал уворачиваться. Азарт схватки и ярость вернули скорость и силу, однако всё вокруг словно обернулось против него. Задул сильный ветер, пурга закружила снег, падавший крупными хлопьями, а капли ледяного дождя хлестали беспощадно.

И снова эти птицы: два пернатых чучела, вынудившие час назад сорваться на дно расселины, явились на неслышимый зов. Слаженно атаковали сверху, издавая при этом хриплый противный клёкот.

Даже стадо оленей, прошествовавшее вдалеке, опять объявилось в долинах и возвращалось к гряде холмов; некоторые из них начинали подъём в гору, к месту сражения. Бо́льшая часть мёртвых животных просто собиралась у подножия, задирали рогатые головы и смотрели белыми безразличными глазами, стояли в немом ожидании – вот-вот тело поверженного смельчака сбросят им вниз. Тогда уж они разорвут его оболочку, перемелят ударами кости и втопчут в каменистую землю.

Съехав по склону метров на десять вниз, Чухпелек и не ждал, что сможет избавиться от преследования. Старик – не старик, а вечный Дух. Долго ж его «кормили», коли обрел здесь такую силу. Но когда он нагнал жертву, набросился на неё вместе с кричащими птицами, то встретил неожиданный отпор. Дерзкий противник ушёл от атаки пернатых и сумел ударить хозяина в живот. Тот вдруг опешил.  Качнувшись, отступил на шаг.

И снова, как и в первый раз, только намного сильнее, тряхнуло всю округу.

Чухпелек не устоял на ногах, упал на зад. Олени, успевшие взобраться высоко, тоже валились на́ бок, их нелепые туши съезжали по горе, с мяса сползала шкура, рваные её ошмётки оставались на камнях. Да и сами камни, здоровые валуны и глыбы – словно их кто-то выдавливал – выскакивали из плоти скал и катились вниз.

Топор вернулся в руку. Взгляд держался на противнике – тот не сделал ни шагу вперёд после их столкновения. Дышал тяжело. Удар по нему пришёлся не самый сильный. И всё же появилось ощущение: хозяин Долины Душ держал на плечах непомерную ношу.

И тут Чухпелека осенило.

– Ты же… не ОН… – сорвалось вдруг с его губ.

Перевернулся с бока на живот, встал рывком на одно колено.

– Ведь ты… не ОН!!! – криком уже прозвучала догадка, пока ноги поднимали тело.

Старик попятился. Начал проворно отступать, взбираясь обратно на хребет.

А Чухпелек устремился за ним. Птицы, растерявшие боевую прыть, перестали быть помехой, слабо нападали, он вяло отмахивался от них и продолжал преследование. Боли в рёбрах больше не чувствовал. Утёр только ладонью кровь, струившуюся из разбитого лба, и ускорил подъём…

Часть 5 – ФИНАЛ

Конечно! Никакой это не собиратель душ, не жнец. Ду́ха здесь не было!

Старый шаман, призвавший его, действительно устрашился: понял, что когда-то не сможет сдерживать вызванную им сущность, и сам окажется на привязи. Следовало отдать ему должное: не было обратного ритуала изгнания, потому он поступил достаточно смело, поднялся в Долину Душ сам, поднялся, чтобы сразиться с тем, кого столь опрометчиво призвал.

Однако не проиграл ему, а сумел победить! Изгнал древнего духа обратно за Лену, за Обь, туда, где в межмирье простирались его владения испокон веков.

Вот только малый и новый кусочек Долины, невидимой, неосязаемой, отпускать не захотел – решил удержать для себя. Долина должна была стянуться назад, вслед за бежавшим хозяином, но шаман случиться этому не позволил, удерживал её край всячески. Отгородил от древних владений Ду́ха, желая оставить «вотчину» лично себе.

Зачем?.. Всё просто. Мысленное стремление многих. Обеспечить для себя вечность – ту самую, в которой он навсегда сможет остаться полновластным хозяином. Наберёт собственных душ к тем, что уже пришли вместе с Ду́хом, и будет проникать в мир живых, через чьи-то тела, звериные, человеческие – ровно так, как позволил сделать с самим собой в обмен на часть силы.

Не важно, кто из них первым присмотрел его, Чухпелека, отпрыска древнего шаманского рода – сам пришлый Дух, или тот, кто его вызвал. Главное, что стало всё ясно. Шаман был силён. Вместе с тем недостаточно, чтобы удерживать край долины и одновременно сражаться с осмелившимся подняться к нему молодым шаманом. Схватка показала это. При каждом пропущенном стариком ударе мир здесь сотрясался, дрожал. А, значит, он скоро рухнет, если усилить натиск и попробовать одолеть противника в столкновении. Долина ужмётся до прежних пределов, останется с единственным хозяином, как и должно быть.

Что станет потом с ними, с двумя?.. С их душами после завершения столкновения.

Мысленно Чухпелек был готов к худшему – уже когда решился подняться в Долину и покинуть своё тело, оставив его возле разведённого Фомичом костра. Рядом с таёжной речкой Буртуго́м, журчащей по камням живой водой. Теперь уж будь что будет – он воистину воспрял сердцем, всё ещё можно исправить и прекратить! В мире духов забрезжил отнюдь непризрачный шанс на победу. Увидеть бы ещё раз Уенг. По-прежнему ощущалось её отдалённое присутствие. Видимо, девушка была среди тех душ, что появились здесь вместе с призванным Духом, но были вынуждены остаться после его изгнания.

Не чувствовался только «след» родителей. Шаман мог соврать про них. Он завладел этой частью Долины Душ и научился читать «следы» – след каждого, кто попадал в неё и оставался навеки узником оков безвременья, созданного когда-то по причинам, что невозможно понять простому смертному... Может, и это удастся выяснить напоследок? Куда смотрят Боги, позволяя существовать таким «пустошам» между мирами?..

Вот и вершина хребта. Ноги остановились. Опять неудобный спуск, почти отвесный – третья уже расселина. В ней и исчезла голова преследуемого шамана. Птицы остались сидеть наверху. Чухпелек подвинул одну из них, небрежно отпихнув ногой, сбил с неё часть перьев, осыпавшуюся как листва. Маленькая гнилая тушка, всё с тем же отвратительным клёкотом, насупилась на него, злобно кольнула глазками и уступила дорогу, быстро перебирая лапами. За хозяином вглубь ни один из питомцев не последовал.

Изумление, вызванное увиденным после спуска вниз, сравнить можно было разве что с чудом северного сияния – когда оно впервые предстаёт глазам не слышавшего о нём никогда человека. Чухпелек даже оторопел на миг, встал как вкопанный. От дяди и бабушки он слышал, как могут выглядеть такие места, но близко не мог дорисовать в своём воображении истинную и видимую природу подобных «живых миражей».

Тропа, уводившая вперёд, не имела привычных каменных стен, зажимавших её. Здесь всё выглядело иначе. Слева и справа, и далеко вперёд, словно в картинной галерее, тянулись вместо стен полотна. Держались в воздухе, соединённые между собой незримой нитью. Без рам, без табличек с надписями, с неровными краями, обрамлёнными слабо колышущейся каймой, эти живые картины напоминали окна-зеркала, уводящие взор вглубь. Они позволяли рассмотреть внутри себя всполохи и отражения того, что давно минуло или ещё не совершилось. Будто живые миражи, или события, действия, записанные на киноплёнку, они повторялись и повторялись в глубине, насколько зрение позволяло заглянуть в такое «окно». Не всё происходящее виделось отчётливо, приходилось вглядываться. В некоторых из них едва удавалось уловить движения образов, теней, находящихся далеко-далеко за зыбкой поверхностью окна-прохода, где-то на иных просторах, но отражающихся ликом будущего или прошлого здесь.

По левую руку, насколько сумел разобраться Чухпелек, он видел отражения давних событий. Шёл долго, на время забыв, для чего оказался здесь. Иногда поворачивал голову вправо, и образы, которые мог видеть на этой стороне, казались более расплывчатыми – будущее всегда было менее ясным.

Он видел не только много странного, но слышал при этом различные звуки, доносившиеся из миражей. Возле одного слева остановился, потому что стук оттуда превратился в узнаваемый грохот. Там, за поверхностью, всё было близко и действие происходило на переднем плане. Одна рука, пойдя на поводу у любопытства, невольно потянулась вперёд, коснулась дрожащей поверхности «зеркала» – и пальцы ощутили упругую силу. Мираж лишь выглядел зыбким, от прикосновения он напрягся.

Зато человек, образ которого явился в этом мираже, будто почувствовал чьё-то присутствие. И, прекратив своё занятие, повернулся к гостю.

Волосы – стрижка под горшок – слиплись на лбу. Светлые, пшеничного цвета, слегка завивающиеся и перехваченные голубой ленточкой. Лицо гладко выбрито, простая и пропотевшая рубаха, верёвочный пояс. Это была мастерская или кузница – горела печь, Чухпелек почувствовал слабый жар изнутри видения. В руках мастера был молоток. Рядом, на деревянном верстаке лежала железная утварь, выкованная, видимо, руками умельца, некоторые предметы украшены каменьями. Искусник поднял одну из чаш и показал Чухпелеку.

«Хочешь, и тебе такую выкую?.. – спросил он его. – Скоро сменится моя хозяйка. У новой спрошу позволения – и управлюсь за два дня…»

– Не спросишь, – тихо ответил Чухпелек. – Ты умер. Давно…

Говоривший – с улыбкой, немного стеснительной и неловкой – пожал широченными плечами.

– Думаешь, если ты по ту сторону зеркала, то ещё живой?.. – спросил он с некоторым сомнением.

И сразу же вернулся к своему занятию: поставил чашу и молоток обратно, взял клещи с верстака, после чего шагнул к печи. Достать из неё раскалившееся железо.

Чухпелек двинулся дальше.

Следующий пейзаж поразил яркостью происходящего уже справа – в отражениях грядущих событий. Событий, которые должны случиться где-то, с кем-то, когда-то. Не все они ясные, ибо не определены, но этот мираж просто сиял.

Пологий склон горы, заснеженный. К тому же опять начиналась пурга. Внизу по склону – хвойные деревья. Ветер слабо колебал их вершины, ещё не разгулялся, однако крепчал заметно – слышалось его тихое упреждающее завывание. Среди деревьев были люди. Много людей, кто-то из них сидел, кто-то лежал. Опасение вызывали те, что оставались на ногах: у двоих в руках были охотничьи ружья и, кажется, в разгаре наблюдалось некое противостояние, достигшее апофеоза. Местные и пришлые.

В самой глубине миража-видения действие разворачивалось стремительно. Двое из местных подхватили с земли третьего – кажется, женщину или девушку, или хрупкого сложением юношу. Взяли за руки, за ноги, и начали раскачивать на весу, возле стоявшего рядом кедра. Чухпелек знал, зачем. И потому непроизвольно дёрнулся свободной ладонью вперёд, дабы остановить удар, уготовленный жертве: её бок был должен с размаху встретиться с деревом. Вскрик последовал женский.

Но стоило руке коснуться миража, ужасное видение прекратилось. Поверхность «зеркала» пошла разводами, и звуки расправы быстро стихали.

В следующий миг Чухпелек, чрезмерно увлёкшийся происходящим в недалёком будущем – место он точно узнал, его родной Урал – неожиданно получил удар в висок.

Он отлетел, встал на ноги. И, не успев увернуться, пропустил второй тычок в зубы.

Взмахнул в ответ топором. Однако шаман не стал продолжать нападение – удар уже встретил пустоту.

Старик вновь отступал, впереди замаячила его удаляющаяся спина. Стены с полотнами со стоном задрожали, и гасли одно за другим зеркала-миражи. Земля уходила из-под ног.

Чухпелек нагнал его в конце тропы, у подъёма наверх. Чуть-чуть не успел ударить по ногам, и выбрался на поверхность вслед за ним. Там уже старик развернулся к нему лицом. Грудь его тяжело вздымалась, он дрожал от внутреннего перенапряжения – такое чувство, будто сейчас вывернет наизнанку.

– Остановись! – сказал он и легко отпихнул Чухпелека ногой – тот вновь пропустил тычок, упал на спину.

Шаман попятился. Медленно отходил от поднимавшегося соперника, тогда как невысокие горные хребты подрагивали сильнее, низкое тёмное небо прогнулось и норовило раздавить своим брюхом обоих.

– Помоги мне! – сказал твёрдым голосом старик. – Я этот мир один не удержу. Хотя бы не препятствуй, дай мне возможность завершить начатое. Обретёшь вместе со мною вечность, обещаю…

Снова сблизились, обменялись ударами, с громким звоном столкнулись топорами и опять разошлись.

Вокруг задрожало сильнее. Камни стали осыпаться с хребта, на котором завязалась их схватка.

– Помоги! – сверкнув злой молнией из глаз, повторил старик и отшвырнул от себя соперника далеко.

– Помоги, дурень!

– Сейчас… – отозвался Чухпелек, вставая тяжело после очередного падения. – Сейчас помогу…

Взмах орудий навстречу друг другу – и оба уже покатились по склону. Мир будто сам был готов перевернуться вместе с ними вверх тормашками: воздух разрезали кривые полосы, небо трещало огромной нависшей парусиной, плотной и наполнявшейся сверху водой, быстро набухавшей. Камни, размером со взрослого кабана, скакали рядом. И ни один из противников не обращал внимания на крах вселенной вокруг себя – сцепились по-настоящему.

– Дурак!.. Дурак!.. – твердил без остановки старый шаман, катаясь вместе с Чухпелеком по голой каменистой земле.

Трещина разверзлась внезапно. В миг, когда поединщики разошлись, скалистая боковина горы разошлась, прямо между ними. Навзничь опрокинула обоих бойцов. Небо прорвалось, и из него потекли не реки тяжёлых мёрзлых вод, а метеорами прожигали воздух огненные нити.

Чухпелек подобрал свой топор. Он собрал, наверное, последние силы, чтобы перепрыгнуть через быстро растущую трещину – оболочка его иссякала.

Ветром перенёсся через пропасть. Набросился на старого шамана, который был всё ещё сильнее. Что ж, цель достигнута. Край Долины Душ уйдёт из этих мест навсегда, а его новый хозяин падёт.

– Мы оба станем его рабами! – с обезумившими глазами орал на него шаман. Повалил на спину, вцепился пальцами в шею. – Ты лишил меня сил!

Чухпелек, задыхаясь, усмехнулся.

– К тебе… у него… вопросов больше…

В глазах темнело. Вся боль, которую он испытывал внизу, в настоящем мире, вернулась трёхкратно. Рушилась его оболочка. И отчего-то наступавший конец казался теперь избавлением. Пусть всё исчезнет. Тлен, небытие – лучший покой…

И вдруг свет прорвался к нему в сознание. Заставил шире открыть глаза.

Два ярких луча пронзили небо. Такие не похожие на молнии, которые оно изрыгало.

Эти лучи ударили шамана в грудь. Пробили её насквозь, и он разжал пальцы, горло высвободилось.

Чухпелек, перевернувшись на бок, откатился в сторону. Едва не свалился вниз, оказавшись на краю трещины, ухватился за выступ и остался так висеть над становившейся шире и глубже бездной. Раскачивался словно маятник, движимый диким ветром мертвецов, и тратил остатки сил, что б удержаться хотя бы недолго. Крутил головой.

Он не знал, что случилось. Просто нечто пробило стенку этого мира и выжгло в ней проход, сразило дух старого шамана, отправив его в никуда. Край Долины продолжал сжиматься, однако проход оставался. И ду́ши, бывшие здесь пленниками, начали появляться отовсюду – выползали из подземелий на поверхность, превратившуюся в дырявый сыр. Вспыхивали яркими звёздочками и уносились в открывшийся для них выход.

Одна из таких ярких точек отделилась от общего потока и подлетела к нему.

Как же тепло стало на душе!

Коснулась его нежно. Пыталась поддержать, не позволить сорваться. Звала за собой. Хотел бы он улететь вместе ней…

– Не надо, Уенг, – вопреки своему желанию произнёс Чухпелек. – Скоро здесь всё схлопнется. Лети, ты свободна!

– Давай же! Лети! Велю тебе! – повторил он подруге детства, колеблющейся оставить его одного.

Уенг нехотя подчинилась. Одарила его напоследок теплом души. И исчезла, стремительно уносясь в проход за последними душами.

А в следующее мгновенье пальцы Чухпелека разжались. Он так и не смог подтянуться вверх, чтобы увидеть, погиб шаман или нет, остался его дух жизнеспособным или был сражён навсегда, превратившись в тлен. Тело его самого, лёгкое и невесомое, сорванным осенним листом начало опускаться вниз, на дно пропасти. Гул голосов и бубнов в ушах стихал. Холод становился неимоверным. Где-то в полёте руки ухватились за выступ, но пальцы сразу разжались, падение в бездну продолжилось. Кто знает, быть может, это ещё не конец и тленная оболочка выдержит, вновь соберётся из маленьких клочков, станет единой и будет возможность подняться наверх? Нужен один лишь миг! Короткий, как вздох! Всего лишь получить успокоение, увидеть собственными глазами, что стало с духом старого шамана.

Хлопок – и слабую оболочку стало рвать на части. Она ещё не достигла дна, но уже разрушалась.

Вот и всё. Сознание распадалось на молекулы, атомы.

Не будет подъёма. Не будет больше ничего. Смерть. И покой.

Если настанет…

***

Ноги, а вернее ступни, горели огнём. Это было первое ощущение, когда Чухпелек неожиданно для себя вернулся в мир живых. Тело трясло и лихорадило, но хуже всего – чем-то придавило сверху. Вонючая шерсть, набившаяся в рот, запах разложения – от этого мгновенно стошнило.

Он едва не захлебнулся, потому что голову вбок повернуть не смог. Пришлось помогать руками: тяжёлая медвежья башка лежала на нём, с неё стекало что-то мерзкое, тягучее, холодное.

– Бегу, Ваня, бегу!.. – спешил на помощь Фомич.

Дед быстро оказался рядом, помог ему выбраться. Едва-едва совладали с увесистым передком медведя, рапростёршимся после выстрела возле костра. Вдобавок пахло горелым – одна из передних лап зверя угодила в тлевшие угли.

Над тайгой занималась заря – бледная, пока неуверенная. Долго ж он отсутствовал здесь, внизу. Про себя Долину Душ почему-то хотелось назвать «ве́рхом». Наверное, оттого что в памяти отложилось, как восходил, поднимался, покинув ослабшее тело. Вернувшись же, ощутил всю прежнюю боль и бренность бытия.

– А ведь я говорил – в голову бить надо! – хлопотал возле него неуёмный Фомич. – А ты всё – «ду́хи, ду́хи». Глянь, как раскурочило! Чем же болел он?.. Смердит что от твоей дохлятины…

– Я… не успел… – обронил Чухпелек, заваливаясь на бок у камня, к которому его прислонили спиной. – Рано… Рано вернулся…

Полной уверенности, что шаман пал, у него не было. Хотя собственными глазами видел, как начинал рушиться край Долины, как она, ужимаясь, отступала, и как протянулся путь, которым уходили души людей, пленённые в этой ловушке тёмной сущностью. Вот бы и дух шамана застрял в этом капкане. Уенг в нём оказалась случайно. Да, собственно, все попадали туда против воли: злых духов много, и каждый из них желал иметь слуг, создавал в тёмных зонах мироздания собственные закутки, отгораживался от более сильных и могущественных.

– Эээх, – сердобольно вздохнул старый таёжник, повернувшись к измождённому соратнику. Припо́днял и помог усесться. – Чего рано, чего ты там не успел?.. Худо б было, если б МЫ не успели – ты-то возьми и усни! Тоже мне, сторож…

– МЫ?.. – переспросил его Чухпелек.

Старик гля́нул на него.

– А ты думал, я его с одной пули? Помощник же отыскался!

Дед бодро по́днял с земли сухую хвойную ветвь, сунул в огонь, дав ей заняться, и отвёл руку в сторону.

Чухпелека аж передёрнуло, когда свет выгрыз кусочек пространства из темноты. Клим! Не погиб, доходяга…

Охотник сидел, прислонившись плечом к сосне, метрах в пяти-шести от них. Одной рукой прикрылся от огня, другой опирался на ружьё. Дышал тяжело и прерывисто. Вид у него стал хуже прежнего. Из уха густо сочился гной жёлтого цвета, струйкой стекал по правой щеке; вторая же, изодранная, почернела краями ран, кожа на ней свисала большими ошмётками. Череп, с глубоко ввалившимися глазницами, был туго обтянут, нос заострился. Живыми оставались только глаза, смотрели из-под бровей затравленно и щурились на яркий огонь.

– Зараза тут какая-то завелась – гниль что ли телесная? – ткнув подбородком в Клима, вынес Фомич неуверенный вердикт. – Несёт мертвечиной как от медведя. К доктору сразу обоих, как возвернёмся. И сам покажусь. Чать не подохнем от этой «чумки»?..

Последнее прозвучало скорее с любопытством, нежели из страха, Степану Фомичу, похоже, это чувство был незнакомо.

Вот так вот…

Когда совсем рассвело и деревья выплыли из серой предутренней мглы, выяснилось, что Чухпелек не может идти. Ночной отдых не помог его ступням. Лихорадка усилилась, левая нога подламывалась, слабость во всём теле недолго позволяла держаться в положении стоя.

Решили сколотить небольшой плотик. Спускаться на нём по Буртугу́, до первой дороги к деревням.

Топориком работал один Фомич. Ругался на короткий инструмент, и пуще всего бранился на нерадивую «молодёжь», решившую, что в тайгу можно выходить как на прогулку. Клим молча сидел в сторонке. Передвигался он самостоятельно, однако выглядел хуже, чем его дохлые псы. Тело сотрясало крупной дрожью. Было слышно, как звонко выклацивают его зубы. Ладонями от солнца прятал глаза. Может, просто закрывал ими уродливое лицо, чтобы не рассматривали, и Чухпелек перестал пялиться.

Когда дело дошло до сплава, на плот Клим не полез – не поддался ни уговорам Фомича, ни обещаниям разобраться во всём. Мычал лишь что-то в ответ и тряс головой. А после, как от него отстали, будто поломанное чучело, нелепой трусцой последовал за ними берегом. Степан Фомич один правил связкой коротких брёвнышек.

Временами увечный охотник исчезал вовсе – там, где деревья и заросли подходили к воде вплотную. Потом появлялся. Чухпелек наблюдал за ним с плотика. Думал каждый раз, что тот, свернув от реки в лес, больше уже не вернётся, однако Клим возвращался. Шёл шагом, когда течение замедлялось, где нужно переходил на бег. Откуда-то у него появились силы. Хотя порой со стороны походило, будто охотник нарочно растрачивает последний внутренний ресурс, чтобы просто закончиться.

И, наконец, это случилось. Во время одного из привалов после полудня.

Фомич подогнал связанный плот к берегу, помог Чухпелеку перебраться на сушу, уложил. В повязки на ногах добавил собранных целебных листьев и развёл небольшой огонь. Подумывал уже, не отойти ли с ружьишком в лес, подстрелить что-нибудь из дичи. А Клим вдруг разбежался, пронёсся мимо них ошалело и прыгнул в воду. Нырнул с головой. Течение быстро понесло его вниз, попеременно выталкивая и снова окуная.

Старый охотник преследовал его по берегу. Кричал сердито вслед, махал руками, и вскоре они оба исчезли из виду.

Где-то через час Степан Фомич вернулся – один, в вымокшей одежде. Сел возле огня, вздохнул. Нашёл остатки табаку, закурил.

– Утоп, гнида… – произнёс он потухшим голосом. – Вот и думай теперь, чего он за тобой тенято́м по лесу шлялся. Не было ведь у вас уговору, чтобы нагнал тебя?..

Чухпелек покачал головой.

Фомич затянулся, поделился окурком свёрнутой цигарки.

– Ты это, Вань… – серьёзно сказал он, – нашему участковому Сыровойтову ничего не говори. Не надо. Он будет опрашивать.

И поднял палец вверх.

– Не видели мы Клима. Тело, может, куда и прибьёт, я потом поищу. Но так оно проще будет, чем объясняться. С ума съехал – а мы за него отвечай? Не знаем – и всё тут. Понятно?..

Забрал назад цигарку, сделал последнюю тяжку и затушил.

Ушёл затем на целый час. Стрелял два раза – звук доносился издалека. Вернулся с подстреленной птицей, зажарили на огне.

Дальше продолжили сплав без Клима.

Чухпелек безразлично лежал на плоту-вязанке и смотрел в небо. Изредка опускал руку в холодную воду и лил себе на лоб, жар поднимался.

Где-то под самый вечер, когда солнце спускалось к кронам, сделали остановку на ночь. Бурту́г стал широким, течение – более спокойным. Молодой лесничий сам выбрал, куда им пристать.

А едва оказались на берегу, сердце вдруг застучало, взгляд вперился в кустарник, силясь прожечь его насквозь.

– Давай!.. – пришлось просить Фомича. – Оттащи меня туда! Надо…

– По нужде большой что ли? – не понял старый охотник. – Так тут же мы – никого акромя́…

Но сделал, как ему сказали. Взял аккуратно за шиворот и волоком потащил через кусты.

На месте, куда раньше тела так рвался мятежный дух, в глазах вдруг начало темнеть. Вовсе не оттого, что солнце ускорило по небосклону свой ежедневный спуск, погружаясь в лес. Но именно то, что предстало перед ними, и вызвало такое возмущение в картине – она будто поплыла.

– Фьюуу! – присвистнул изумлённо Фомич, отпустив воротник своей ноши. – Ты… как учуял? Собачий нюх что ли…

Да, запах разложившейся плоти – уже довольно слабый. Мелким речным камушком выложен круг, четыре столбика, вкопанные в землю, посередине – большой валун. И мёртвое тело спиной к нему.

Звери не растащили: место намоленное, ходу неразумным тварям на поляну нет – отпугивает обитателей. Знаки на столбах Чухпелек тоже узнал; и выложенную внутри круга фигуру, бубен, колотушку, свёрток из оленьей шкуры. Некоторые атрибуты показались немного странными, и одеяние мертвеца выглядело необычным. Меховая шапка сползла с черепа, лежала рядом. Спе́реди на ней – ленточки, которых не должно быть, пришита голова куницы. Похоже, что здесь столкнулись несколько верований, близких, и в то же время различающихся.

Сколько он так просидел тут?..

Чухпелек возбуждённо ползал внутри выложенного круга – и вправду внюхивался как пёс, долго осматривал расписанный валун. Коснулся одного рисунка рукой, провёл пальцем по другому. Вот откуда старый шаман поднялся в Долину Душ, дабы обрести бессмертие. Оставил тело, и духом устремился в неизвестность…

– Он же – как ты, да? – нарушил молчание Фомич. – С твоего Севера…

Тоже сделал шаг в сторону иссохшего трупа, склонился над останками, разглядывал какое-то время.

– Ханды́бин, – выпрямившись, наконец, произнёс он уверенно.

Поймал вопросительный взгляд Чухпелека.

– Давно тут жил. В соседнем селе, за Леной. Охотник-промысловик. Обратно вроде как уехал на Урал, лет восемь уже тому, после войны... Помнится, кого-то помогал ему из местных стариков разыскать – навроде этих, ваших шаманов. Не знал я, что он вернулся. Сюда-то как занесло? Он же такие цацки на шее таскал; и волос на голове егойный – толстый, как конский. Сапог глянь, как пошит – наши так не шьют! Он это – Хандыбин!..

Лицо, ввиду разложения, распознать было невозможно. Оставалось надеяться на внимательность Фомича: не упускал мелочей старый таёжник, был весьма наблюдательным до них. Признал – значит, признал.

Только проку от этого? Что могло побудить шамана с далёких Уральских гор вызвать Духа здесь, вдали от его мест обитания? Наверняка теперь не узнать.

Впрочем, можно и догадаться – а получалось, что очень уж умно́ этот Хандыбин решил добыть для себя бессмертие. Там, в горах Урала, с древней силой он бы не совладал; зато сумел вызвать сюда. Дух, тропами своего тайного мира, совершил переход, вытянул для этого Долину Душ, пробиваясь на чужой зов, а затем – питался от жертвоприношений. Постепенно крепчал, осваивался на новом рубеже. И вряд ли остался доволен: его, могучую бессмертную сущность, словно дворового пса, посадили на «привязь», мало кто мог отважиться на такое, расплата за подобное есть всегда. Шаман, вероятно, изначально задумывался о бессмертии, потому принял опасный риск. Съездил на Урал, выведал у стариков заклятья, о которых мало кто помнил, и провернул всё здесь, вернувшись за Лену. От Духа возрос силой. Потому не очень боялся последствий. Высокой оказалась цена – множество загубленных жизней...

– Пойдём, – позвал Фомич, заметив, что его подопечный замер, погрузился в размышления. – Хватит нам на сегодня мертвецов…

Перед тем как убраться с поляны, Чухпелек нарушил выложенную на земле фигуру, сбил на валуне несколько рисунков и попросил помочь сдвинуть с места огромный булыжник. Степан Фомич спорить не стал. Утешил «блажь» человека, по его мнению, готового вот-вот впасть в безумие. Все вещи в свёртке оставили на полянке как есть. И ушли.

На душе стало сразу спокойней. Может, никто сюда никогда не забредёт, но защита была снята. Сильно поживиться нечем, труп слишком иссох, и звери растащат скудные останки хотя бы из любопытства. Остальное – припрячет тайга. Тайн от чужих глаз в ней скрыто много. Она же – была бережлива, не каждому позволит заглянуть в свои недра…

На берегу, вблизи от покинутого места, не задержались. Сплавились ещё на полверсты вниз. И пока не стемнело, развели костёр.

Чухпелек вытянулся. Озноб к ночи только усилился, хотелось целиком залезть в огонь, свернуться на углях калачиком, чтобы немного согреться. К тому же взбудораженный рассудок не позволял забыться. Всё думал и размышлял. Фомич лишь вздохнул, осматривая его ноги.

– Не отпилили б, ядрёны шишки… – озабоченно проворчал он, оставшись недовольным увиденным. Достал из сумки половинку птицы и заставил есть, не смотря на все упирания.

– Жуй, говорю… – запихивал ему в рот еду как малому ди́тятке. – Что всё глаза-то мечутся? Из головы, глядишь, выпрыгнут…

Чухпелек отстранился рукой от последнего куска. Привстал на локте.

– Уенг я помню, – сказал он. – Почуял её там. И видел, как её дух потом уходит вместе с другими.

Не просто ушёл – а прикоснулся к его сердцу, поблагодарив за освобождение.

– Но те мужики – четверо, в лесу – их я в Долине Душ не почувствовал. Я же их раньше повстречал в лесу, чем мою Уенг, первыми явились. Кто они?..

И снова рассказал Фомичу про своё вчерашнее видение.

– Они не пленные души Долины! Кто же тогда? Чего хотели?

Степан Фомич задумался. Пошарил по привычки в сумке в поисках табака, вспомнил, что у обоих закончился, перестал теребить мешок. Почесал подбородок.

– Сказал бы, что не знаю… – произнёс он задумчиво. – Да больно уж похоже описываешь. Были же трое – пропали в тайге. Шесть лет назад. Ушли на старую заимку на Лене и не вернулись. Может, и сам про них слышал? Из наших деревень. Ты-то уже был здесь, не мог не слышать. Четвёртого не знаю, ан тоже, поди, из местных. Кто знает, тайга прибрала их всех, стали её духами после?..

Чухпелек встрепенулся ещё больше.

– Так ты веришь мне?! Веришь, что всё не придумано? Я поднимался в Долину, я сражался с духом шамана…

И тут Фомич не сдержался – засмеялся хрипло, со старческой незлобливой ехидцей, сузил маленькие глазки.

– Опять ду́хи… – выдохнул он с трудом. – Хватит жрать свои корешки, Ваня! И спи уже давай. Ноги ж сгниют, пока лежим тут, с рассветом поднимаемся…

Снова насмешки…

– Эква подлатает ноги… – запрокидываясь без сил на бок, пробормотал он.

– Вернёмся – щей зелёных в печи сготовит… Ааах, как сготовит! – духом одним пресытишься… Слюной захлебнёшься…

Похоже, начинался лёгкий бред.

– Корову не доили долго, в тайге пропадала… Выменем настрадалась, бедная… Перегорело молочко…

Оставшийся путь Чухпелек помнил плохо. Выныривал из какого-то вязкого болота и снова в него проваливался, едва успевая откашливаться.

Видел пейзажи родного Урала, лица бабушки, дяди, Уенг. Заснеженные склоны и летние долины рек с пасущимися оленями.

Запомнился один поворот на реке – когда стряхнуло с плота. Фомич его вытащил из холодной воды на берег и долго потом ворчал. Разводил огонь, сушил их одежду, «выстиранную» разрезвившимся Буртугом.

А после из леса вышло трое охотников.

Оказывается, на поиски молодого лесничего их снарядил сам участковый Сыровойтов, несколько дней назад, пока Чухпелек бегал в беспамятстве по тайге, после того удара молнией. И как ни странно, но после купания в реке немного полегчало, сознание стало проясняться.

До поселения его тащили волоком, на сооружённой из веток лежанке. Медленно продвигались к дому верста за верстой. Крепкий северный организм отстаивал своё право на жизнь: уже на подходах к деревне, ставшей почти родной, на одном из последних привалов хватило сил приподняться на локте. Он долго осматривался, и узнавал каждый кустик, травинку, деревце, маленький земляной холмик или рытвину, оставленную копавшим её зверьком. Даже голоса птиц – и те стали казаться знакомыми.

Не хватало лишь игривого лая Краюхи…

Метров за десять до ворот дома, когда мужики, попрощавшись, разошлись, и Фомич один продолжил тащить Чухплека, лёгкого, измождённого, сильное беспокойство внезапно вернулось. Торкнуло в груди и сердце стало искать выход наружу.

– Быстрее! Быстрее!.. – торопил Чухпелек.

Как оказалось, не напрасно. Скрипнула калитка, его вволокли во двор, и то, что предстало глазам, заставило глубокую трещину разделить и покачнуть привычный мир сильнее.

Следы обряда говорили сами за себя. Старая шаманка сражалась вместе с ним в тот день – была рядом, о чём пообещала перед уходом внука в тайгу. Теперь она лежала на спине: неподвижно, запрокинув голову. Добрая славная милая эква! Выжженные до дыр глаза, сухие руки, сложенные замочком на груди, и тело, согнувшееся в дугу, да так и остывшее в этой невероятной изломанной позе. Чёрная слизь, вытекшая из пустых глазниц, сохранилась на впалых щеках, походя́ не то на гудрон, не то на потемневшую древесную смолу.

Вот свет чьих очей пробился сквозь пелену двумя лучами спасения! Проник аж в Долину Душ – в безмирье и безвременье, чтобы прийти на выручку внуку, помочь одолеть неизвестное. Выплеснула последние силы, и … вся иссякла.

– Да стой же ты!.. – удерживал его Фомич, когда Чухпелек, взревев раненым зверем, силился дорваться до худенького изувеченного тельца. – Пусть участковый осмотрит первым…

Оттащил кое-как, совладал с ним. И долго сидел молча, держа Чухпелека в плену, позволил ему вдоволь выплакаться.

Похороны прошли на следующий день. Тлен не коснулся плоти женщины – лежала в гробу, будто уснула. И если б не лицо, которое накрыли тканью, думали б, что хоронят живую.

Так для молодого лесничего начались чёрные дни.

Фомич вскоре уехал. По́был с ним два или три дня, сам ответил на все вопросы приехавшего с опозданием Сыровойтова. Прибрался в избе, во дворе, наготовил щей впрок, закоптил убитой им птицы, спустил тушки в погреб. И о́тбыл восвояси.

Первое время Чухпелек совсем не выходил из дому. А потом начал захаживать в сельский магазин. Покупал водку.

Пил много. И, к слову, чего только не мерещилось ему во время этих возлияний: то тени мерцавшего в сумерках Духа, то облик старого шамана Хандыбина, то бабушка, стоявшая возле дверей, смотревшая на него с немым укором. Пил не в себя, всё больше и больше пропадая за околицей, уходя глубже в лес – без ружья, без собаки, и теперь – без благословения старой эквы, которой дорожил больше всего.

Так он шатался без дела до первого снега. Ни наставления Сыровойтова, наведывавшегося к нему трижды, ни высокого начальства из лесничего хозяйства не помогали. Пока вовсе однажды не застрял где-то в тайге.

Последовала неделя поисков. Многие охотники сошлись тогда, в ноябре 53-го года, чтобы разыскать странного северянина с Урала, так полюбившегося сельчанам соседних деревень, но близко и тесно не принимавшего никого из них. Разве что Фомича.

Всё напрасно. Если уж тайга решила забрать, вряд ли отпустит. Так спрячет, что в жизни не отыщешь: знает все свои кладовые, что и где у неё сложено, оставлено для других времён или скрыто от посторонних глаз навсегда. В этом краю она единственная полноправная хозяйка, ни зверь, ни человек не могут с ней посоперничать. Тайга – мать всего живого. И колыбель для тайного.

А что же люди?..

Люди скоро забыли о Чухпелеке.

Ну, как забыли? Не совсем, был, дескать, некогда лесничий – Спичкиным Иваном звали, жил сначала, а потом сгинул. Пьяным ушёл в тайгу и не вернулся. Жизнь на нём не закончилась, всё в деревнях текло по-прежнему: промысел, хозяйства, охота, лес, горести, радости, совместные хлопоты. Пожалуй, через пару лет вовсе перестали вспоминать о молодом лесничем, искусном следопыте-охотнике.

И как же был удивлён Фомич, когда однажды вновь повстречал его – случайно, долгое время спустя. Заплутал как-то за Леной в болотах – не мог их обойти после затяжных ливней, и сам угодил в сильный дождь. Сбился с дороги, что прежде с ним не случалось. И когда через сутки небо стало светлеть, выбрался на какой-то пригорок меж двух бесконечных топей, зажавших его и не выпускавших из вязких заводей, простиравшихся далеко на север. К тому времени над головой прорезалось солнышко, весело засвистали птахи. Старый охотник только и успел вскинуть ружьё, обернувшись на шорох, прицелился. Вспомнил в тот же миг, что оно не заряжено, а тут хоп – и стрелять-то не надо!

Сидит. На поваленном дереве. Смотрит на него, улыбается, покуривая трубку, «считает коростелей» – как нарочно там поджидал.

«Ваня… Ты что ли?..» – спросил Степан Фомич.

Протёр глаза – не померещилось. И вправду Спичкин! Улыбка у Ивана сразу стала шире: в поношенной охотничьей безрукавке, рубахе под ней, с загорелым лицом, испещрённым морщинами, и полностью теперь с седой головой – не в половину, как раньше, когда всё случилось.

«А ты здесь… как?» – снова спросил неожиданного встречного.

Бывший лесничий не ответил. Пожал плечами, повёл глазами вокруг, на верхушки деревьев, потом махнул рукой. Задрал голову и коротко указал пальцем на шею.

Шрамы. Медведь или волк, может, рысь. Кто-то прошёлся по горлу когтями, за́жило грубо, неровно – некому оказалось сшить в неудобном месте. Отметины говорили о давней схватке, голосовые связки повреждены: стало быть, не мог говорить.

Оно и ладно. Ванька-то, он и раньше был немногословен.

Немного посидели, покурили. Хороший был табачок. В деревни пропащий «лесовичок» не захаживал – и слухов-то о его появлении не было, но где-то же разживался куревом… Не сам ли высаживал в тайге? Разве ж тут вырастет…

Позже, как насмотрелись друг на друга, налюбовались живописным местом, Иван его вывел.

«Вот, значит, ЧТО покоя тебе не даёт – ду́хов всё своих ищешь…» – сделал на прощание вывод Фомич.

Ответа какого-то от лесничего он не ждал. Само по себе возникло некое понимание ситуации: понял и сказал о догадке вслух.

«Ладно… Бывай. За дорогу спасибо…»

На том и простились.

Степан Фомич обернулся потом, хотел ещё что-то сказать своему пропащему давнему знакомцу. Но на полянке уже никого не было.

И был ли вообще? Не привиделся ли в воспалённом рассудке? После двух-то дней скитаний по местности, где не всякий зверь в поисках дороги пройдёт через заводи, продерётся сквозь густые заросли.

Нет, не привиделось. Уж больно много мелких подробностей запомнились от этой встречи. Такие просто так не выдумать…

Видел ли ещё кто когда-либо Чухпелека? Сгинул он навсегда в таёжных просторах Сибири или бродил до сих пор по лесу, оврагам, болотам? Об этом Степану Фомичу ведомо после не стало.

Да и надо ли вызнавать, когда человек обрёк себя на одиночество добровольно, на одному ему понятные поиски… Нашёл свой «язык» с тайгой, обрёл себя в ней – и в этом казался счастлив. Слова́ привычного языка тайге не нужны.

А если кто и видел его, кроме птиц и зверей, деревьев и белой луны, жёлтого сибирского солнца, то это будет другая уже история. Подсмотренная случайными свидетелями, поведанная ими мне, и…

Вам пересказанная, дорогой мой Читатель.

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

На окрики пёс никак не реагировал. Выбрался из грота, отброшенный туда в очередной раз, а человек задом отступал прежней дорогой – к подъёму возле каменного столба на плато, откуда спустился в расселину.

Зверь пробовал атаку ещё четырежды. Под утихающий дождь прыгал с хладнокровным остервенением, получал отпор точными сильными тычками, останавливавшими его ненадолго.

Потом между ними возникла передышка: молчаливый пёс замешкался отчего-то, остановился возле тушки мёртвой куницы, склонил над ней голову и начал с любопытством обнюхивать. Грех было не воспользоваться этим.

Словно юркая белка Чухпелек на одних руках выбрался вверх по камням, швырнув наперёд ружьё. Слышал, как под ногами щёлкнули зубы Бурана, и, оказавшись наверху, тут же глянул вниз.

Ну и чудовище! Собаку словно раскатали брёвнами. При полном дневном свете зверюга – солнце пробилось сквозь тучи – выглядела прямо-таки неважно. Карикатурная картинка, смеха при этом не вызывавшая. Тоскливо посмотрела на него снизу вверх, развернулась. И, прихрамывая, побежала по дну расселины.

– Вот, бл.дь...

Терпеть не мог сквернословия, брезговал им, но слово вырвалось само собой, когда откинулся на спину и с облегчением выдохнул.

Что это вообще было?!

Трупы людей, двоих из которых он знал, изрисованные стены, давящая тишина и нарастающий в ушах гул, мёртвая или полумёртвая собака, пляшущие тени…

Немного полежав, он всё же сел, раздумья отложил на потом. Ружьё нужно перезарядить: мало ли, сколько ещё выходов-подъёмов из этой трещины в земле.

И только достал из мешка коробку с порохом, нашёл пыжи, закинул в рот машинально «жвачку», как снова увидел собаку.

Чёртов Буран! Лёгок на помине – где-то уже выбрался, и от другого края плато, метрах в двухстах, размашистыми неуверенными скачками мчался на него.

Чухпелек вскочил. Затянул мешок, забросил за спину и, подхватив ружьё, побежал сам. Пёс нёсся ему наперерез.

Они сошлись на нижнем краю плато, перед спуском на другое. Тело спиной почувствовало, что не успевает на долю секунды, пришлось остановиться, чтобы встретить зверя лицом. Как раз вовремя – собака сбавила скорость и подходила.

Буран проявлял осторожность – помнил силу удара приклада. Теперь в руках человека появился топорик, рюкзак и ружьё плюхнулись на камни. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Глазами не встречались, больше – как два бойца, прицениваясь, следили за движениями конечностей.

И пёс прыгнул первым.

Вперёд, ответом, пошёл взмах топора.

Хруст черепа. Чухпелек отошёл, увернувшись в очередной раз от клыков волкодава, а следующим ловким движением вернул рюкзак в руку – хоть какой-то щит. Кость собачьей башки от удара треснула, и было не похоже, что Буран испугался. Как тень самого себя продолжал нападать.

Дважды он вцеплялся зубами в толстую ткань: защитный мешок спасал от ранений. Прямых столкновений приходилось избегать – зверь норовил сбить с ног, отталкивался мощно задними лапами, прыгал. И вскоре по спине побежал холодок. Удары сыпались на собачью голову, уродуя её неимоверно: крошили словно тяпка кочан капусты в колоде. Зверь даже не взвизгнул ни разу, и натиск его не ослаб.

Наконец, Чухпелек допустил ошибку. Отпрыгнул, не бросив взгляд под ноги. Нога всегда найдёт ямку, особенно когда это не нужно. Упал. Откатился, пропустив мимо себя исчадие. Пёс живо приободрился, увидел соперника на земле.

И вдруг – щелчок. Крошево камней обдало левую щёку. Пуля врезалась в камень – грохнул одиночный выстрел.

Для атакующей собаки это была словно команда: Буран развернулся и начал неуклюже улепётывать. Всё же, прыти он подрастерял, скорость его замедлилась.

– Вот же… – выругался во второй раз Чухпелек, с чувством наступившего облегчения.

Сел, и начал глазами искать стрелка.

***

Дымок…

Тягучий и ароматный, едкий до слёз в глазах, он поднимался вьющимся столбиком. А выше, над головой, расходился широкими кольцами, словно из сопки попыхивающего вулкана. Костёр разгорался медленно: пламя, казалось, не было голодным – чуть ли не отпихивало поначалу сухие дрова, лизало их настороженно.

Пальцы взялись за ветку и обугленный конец оказался у носа; настолько близко, что кожа почувствовала жар. Ноздри втянули воздух – но ничего. Дым, хвоя, подпорченное сало из рюкзака – никаких запахов. Сразу и не ясно, когда отказало обоняние, в гроте, в расщелине чувствовался ещё смрад мертвечины. Или нос лгал уже тогда: глаза видели трупы, но ощущения при их виде выдавала память, подсовывая знакомые обонятельные образы.

Клим с жадностью жевал остатки испорченного сала, грыз заплесневелый хлеб.

– Дальше я ничего не помню, – продолжал говорить охотник – Будто по голове ударили. Два дня лазал болотами. Сегодня вышел к Бурту́гу…

Всё очень похоже. Он тоже не помнил, где был, до сегодняшнего утра, по времени – намного дольше, чем Клим. И молнией того не било.

– И как же ты от них отделался? – Чухпелек перевёл взгляд на охотника. Швырнул ветку обратно в костёр.

– А никак, – вздохнув глубоко, ответил Клим. Закинул в рот последний кусочек.

– Их будто отозвали. Не видел, КТО, но чувствовал его присутствие. Словно появился некто и поманил моих собак, не в голос, как-то иначе. Они послушали. Надо же, сам до сих пор не верю…

Доев, охотник потёр ладони, рассеянно глядя в разгоравшийся огонь. Чухпелек только сейчас понял, насколько сам продрог. Протянул обе ладони к пламени. Схватка с собакой взбодрила его, однако свежесть раннего утра сменилась настоящей прохладой.

На Клима страшно было смотреть. Выглядел чуть лучше Бурана, чей труп они разыскали – пёс всё же издох. Левая щека охотника была вспорота, свисал подсохший лоскут. Пока не загноилось, но возле мяса наружу роились насекомые. Он изредка отгонял их рукой. Кажется, отложили личинки – в ране что-то шевелилось. Весь грязный, исхудавший, одежда местами разорвана. И бородой будто прошёлся по всем кустам. Назастревало в ней всякого, а он даже не обращал внимания.

– Уенг было тринадцать, – рассказывал о своих призраках Чухпелек. – Лавина сошла с гор. Её и старшего брата так и не нашли. Душа Уенг застряла, затерялась. Она в ЕГО долине, просит меня освободить её...

Про четверых мужиков, которых увидел в полубреду первыми, он даже не знал, что сказать. Все четверо – не живы, не мертвы. Но и в Долине их нет, звали куда-то за собой.

Да и Клим, похоже, его почти не слушал. Может, не понимал, о чём ему говорят. Потому Чухпелек спросил про другое.

– Медвежий след попадался? Из свежих…

Охотник покачал головой. Не сводил взгляда с огня, танцующего на сучьях и рисующего в воздухе фигуры, которые быстро таяли, сменяясь одни другими. Сидел молча, как завороженный, сжал плечи. Простыл грудью и немного покашливал. Ничего, на следующем привале заварят ему травы – была с собой жестяная кружка.

Чухпелек осмотрелся вокруг и негромко мелодично свистнул. Мало ли, вдруг Краюха отзовётся?

– Не надо! – встрепенулся вдруг Клим, и глаза его испуганно вытаращились. – Тихо сидим! Не шумим...

Боязливо огляделся.

– Их водит кто-то, – сказал он, перейдя на самый тихий шёпот. – Медведя и моих собак… Теперь и нас двоих.

Всё он слышал и понимал: просто был напуган, потому редко отвечал.

Выходит, не показалось, – права была старая эква. Что-то здесь не так: не медвежьи это дела, и не духа в отдельности. Был ЧЕЛОВЕК. Кто-то же связывал тех несчастных в гроте? Мучил их потом, истязал, приносил в жертву чужому духу, и делал это не первый год. Злой дух может свести с ума, заманить в глушь, в гиблую топь, подтолкнуть к краю обрыва, но не такое вот вытворять. Его вызвал некто из мира живых, а после – «кормил» долго. Питал, укреплял силы, свои и ЕГО. Имя, накарябанное бабкой, вспомнилось сразу – знал и без неё сущность, которой оно принадлежало. А также то, что не следовало ни произносить его, ни даже чертить на земле, обычной, не намоленной – можно ненароком привлечь. Мысли об этом духе – и те вызывали видения. Под призрачное пение шаманов в гроте, на один миг на стене отразилась Долина Душ. С её унылыми пейзажами, полными страданий и боли, мрачные тёмные скалы, никуда не ведущие тропы, овраги размером с глубокую пропасть, мёртвые леса, безжизненные пастбища.

И… слышались стоны Уенг. Молила, просила забрать её оттуда.

Вот только как чужой дух сумел дотянуться до этих мест? Кто проложил ему дорогу сюда? Зачем и для чего?..

Вслух Чухпелек говорить ничего не стал. Согрелись у костра, он сам затушил огонь, закинул в рот корешок, чтобы унять боль, и вставил в ружьё патрон. Знаком показал охотнику, что пора уходить.

Клим подчинился. Сгорбился, поднимаясь, сильнее ссутулил плечи – стали как у худого огородного чучела, с одеждой не по размеру. В каждом его движении сквозила неуверенность, не ясно, как вообще стрелять отважился. Ведь далеко ушёл по реке от плато. Сказал, что ещё ночью, под утро, услышал крики. Вернулся. Так они и встретились после рассвета, вовремя успел, что б спугнуть собаку.

– Ты здесь многих знаешь, таких, как… я? – раз уж не вышло долгого разговора о странностях, тихо спросил его Чухпелек. – Людей моего народа…

Клим вздрогнул от его голоса. Перевесил ружьё на правую сторону.

– Нет вроде. Да и местные сильно похожи, всех не различу.

И снова молчком.

Так они прошагали версты две или три. После охотник начал замедляться: чаще цеплял носками землю, спотыкался на ровном месте. Несколько ручьёв к тому времени добавили Буртугу́ ширины, и речка журчала уверенней. Где-то через час должен был показаться плотик, Клим сам сколотил его. Сидя можно сплавляться вниз, берегом обойти пару порогов, заночевать и снова плыть по течению. Доберутся до первых поселений. На своих двоих такое расстояние не осилить: одного мотало как маятник в ходиках, другой через боль наступал на пятки – чёрт его знает сколько времени бродил по тайге без подошв.

Намеченный час растянулся на полтора. Последние полверсты Чухпелек почти-что тащил охотника, взял его под руку, забрал себе ружьё.

– Всё… Сил нет, – сказал тот, наконец, остановившись. – Плот за поворотом. Мне бы поспать и согреться…

Дело хорошее. Солнце подбиралось к полудню, можно вздремнуть. Пока разгорается огонь, закипает трава, надо бы одному сходить, проведать, не унесло ли брёвнышки. Вообще, чем дальше они спускались вдоль реки, тем отчего-то становилось спокойней на душе – будто бы всё предыдущее почудилось и привиделось, не было никакой собаки, грота в расселине, мертвецов, каменных столбов. Жаль, что неправда. Над Бураном Чухпелек стоял долго, нашли его не так далеко от плато. Прыгая вниз, пёс вспорол себе брюхо о корень, и до места смерти волочил за собой внутренности. Сизые, склизкие, кишевшие червями, как если б гнил заживо и что-то не позволяло ему умирать. От головы почти ничего не осталось, череп треснул в шести местах. Человека с топором не боялся, зато после выстрела нападать перестал. Может, просто узнал хозяина, потому отступил?..

Клим не ошибся. Место указал верно. Метров через триста Буртуг поворачивал западнее, и там, за изгибом, виднелось подобие плота́. Стоял у берега, два колышка и верёвки. Сам плот – одно лишь название: четыре сцепленных обрубка ствола, а рядом – следы строительства. Поваленное дерево было высоким, охотник, вероятно, потратил последние силы, работая топором. Мог бы не расходовать сутки, ушёл бы вдоль русла вниз. Скорее всего, знал лучше эти места: иной раз в тайге не продерёшься, и так вот, сплавом, спуститься легче. К тому же помог ему – за это спасибо.

Плот оказался крепче, чем был на вид – даже стоя выде́рживал одного. Ноги Чухпелека сразу его опробовали. Запасливым оказался Клим: топор, верёвка, пара гвоздей, скоба. Охотник был, правда, по весу тяжелее, но ничего, рассядутся аккуратно, будут управлять вдвоём.

Глаза приглядели молодые деревца. Вёсел не сделать, но два багра подлиннее и «руль» на задок необходимы.

Подойдя к ним довольно бодро, Чухпелек чувствовал, что тоже начинал уставать. Израненные ноги горели, через какое-то время будут подламываться. Крякнул, замахнулся и одним ударом перебил небольшую со́сенку под самый корешок.

А после второго взмаха в глазах неожиданно потемнело. И будто бы в душу подуло холодом. Он аж присел. Огляделся. Нет, потемнело не в глазах – небо как-то неестественно нахмурилось. Морозцем обдало́ лицо.

Внезапно – негромкий вскрик. И сразу за ним – одиночный выстрел, со стороны, где остался кемарить Клим.

Рука сжала топорик…

***

Холод обжигал гортань. Ветер засвистел в ушах и ощущение проникающего страха на миг пронзило от головы до пят. Лишь ноги почему-то послушно семенили, быстро приближая к месту костра.

Поляна. Его собственное ружьё лежало возле огня, на рюкзаке – там, где и оставил. А вот Клима и оружия самого охотника рядом не оказалось.

Чухпелек замер. Пар как шальной валил изо рта клубами, лёгкие горели от сбитого дыхания, воздуха не хватало. Глаза обвели их стойбище трижды, уши навострились. И эта тяжёлая тишина, полусумрак, объявший вдруг часть леса, давили неприятным предчувствием. Что происходит?

Наконец, захрустел валежник. Кто-то приближался. Шёл быстро, в раскачку, путаясь в земле ногами. Руки мгновенно подхватили ружьё с рюкзака, навели ствол на шум, но только кому здесь было появляться, кроме них двоих?

Собственно, Клим и вышел. Глаза охотника лихорадочно блестели. Лицо побледнело больше, отчего рана на щеке смотрелась ужасней. Дышал тяжело, рукой опёрся на дерево, что б не упасть.

– Ты… чего?..

В ответ тишина.

– В кого стрелял-то? За кем бегал?..

Никаких чужих следов на месте их стоянки не было видно.

– Да так… – не сразу ответил Клим. – Показалось…

Вернувшись к огню, закашлялся, сплюнул. Чухпелек успокоился, сел рядом возле огня, подбросил немного сучьев. Дал остатки отвара в кружке, и охотник жадно глотнул. Обжёгся, снова глоток.

– Тень будто набежала, – сказал он, оторвавшись от пития. – Тёмная. Сразу как в погребе стало зябко. Думал, медведь…

Тень эту, получается, они видели оба. И холод ощутили вместе. Однако медведи по́ небу не летают.

– Плыть надо отсюда, Клим. Потом отоспимся.

Охотник промолчал, допил осадок отвара. Обнял, оставшись на земле, ноги руками и уткнулся в колени бородой – сгорбился, как старичок.

– Посидим немного, – пробормотал он, борясь с приступом кашля. – В себя чуть приду…

Чухпелек кивнул.

Снова вышло солнце, от тени, холода не осталось и следа, даже птицы засвистели над головой. Если какая жуть сюда и являлась – ведь не причудилось же обоим – то оставила их на время в покое. Захочет нагнать – догонит и на плоту. А силы нужны здесь и сейчас, их бы поберечь, сплав вниз по реке будет непростым и долгим.

Когда ноги немного отдохнули, Чухпелек встал и снова взялся за топорик. Приметил два небольших деревца, хотел завершить начатое на берегу. Даст ещё пару минут Климу прийти в себя, и заодно не придётся оставлять его без присмотра. Совпадение или нет, а пока они держались вдвоём, странного с ними не происходило.

Срубив первую со́сенку, Чухпелек начал соскабливать сучья. Поглядывал на охотника, сидевшего у огня всё в той же позе – тот лишь немного поднял голову, услышав рубящие звуки топора. Наблюдал за работой лесничего.

– А что, если… – заговорил он неожиданно, в пространство, – не плыть? Встретиться с Ним здесь. Он же нас выследит вдоль реки. Есть два ружья, отобьёмся. Устроим засаду…

Плохая идея – похоже, не совсем понимал, что пули не остановят.

– За столько дней не выследил – значит, и сейчас можем уйти, Клим. Хотя бы попробуем…

Чухпелек с жалостью посмотрел на поднявшего выше голову охотника.

– Может, просто не знал, где мы: рыскал вслепую, искал след? – последовало слабое возражение. – Теперь-то он знает… Разве убежать?

Тру́сит. Устал от всего просто. Да и знобит его сильно – вон как потряхивает! Хочет, что б быстрее всё закончилось, а как уж – неважно.

– Ты сам понял, не медведь это, – подбадривающе произнёс Чухпелек, бросил на землю стёсанный ствол и принялся за второй. – Да и в воду он не сунется – там есть другие духи. Берегом пойдёт за нами, а мы – по реке.

Сначала Клим дышал в ответ тишиной.

– Ага… – прозвучало потом слабо и неуверенно.

Немного опять помолчал и добавил:

– Не стоит всё же Его недооценивать. Сил у него здесь, конечно, меньше – он из твоих краёв. Только на нас с тобой хватит.

Последние слова насторожили. Чухпелек не подал виду, глянул только в топорик на отражение Клима – тот позы не изменил, так же сидел, понурив удручённо голову, пялился на огонь. Вроде не обсуждали с ним этого – откуда был призван неместный дух. И тем не менее охотник приподнёс это с убеждённой уверенностью – словно знал, а не догадывался.

– Тот, кто Его вызвал, накрепко привязал затем к этому месту, – продолжал говорить деревенский охотник Клим. – Зачем – не знаю, но сам вызывавший не так давно сгинул. Был сильным шаманом. А ведь и его тело не выдержало долго, твоё – намного прочнее. Ты ж тоже из шаманского рода, не позабыл?..

По спине прошёлся холодок.

Откуда он это знал?..

Голова повернулась, но запоздало – Клим уже сидел в руках с ружьём.

– Ты чего? Не дури...

Чухпелек отступил. Замер, видя, как дуло поднялось, нацелившись ему под ноги. До своего ружья не дотянуться, в руках только топорик и необтёсанный до конца багор.

– Знаешь, как тяжело дать духу сил, когда он далеко от своих мест обитания? – сверкнув глазами и сведя брови, негромко бормотал Клим, глядя на него будто с укором. – Одними молитвами, танцами и курением не обойтись. И резать оленей бесполезно. Нужны человеческие жертвы, много.

Ухмыльнулся.

Да, в прорванной щеке что-то шевелилось, личинки жрали его заживо.

– Я был у Него, в Долине Душ. И вот что скажу: плохого там ничего не увидел. Если согласишься – увидишь свою Уенг. Это Он мне пообещал. Красивой выросла девка. Ей легче будет сносить свой удел, когда ты объявишься, – будут поблажки. Не так тяжко станет, как остальным душам…

Ружьё в руках не двигалось: выше не поднималось и в сторону не уходило.

Вот оно что! Шаман умер. Нужно новое тело. Эх и дурак! Призвал злого духа в каких-то собственных интересах, но тот перехитрил его: за несколько лет высосал жизнь и искал теперь другую плоть. А, значит, смертельного выстрела не будет – его тело ценный товар. Отец и вправду был из древнего шаманского рода, никто в окрестностях Лены об этом не знал. Знание это можно было получить лишь одним способом: спросить у того, кто чует шаманов как собака. У призванного Духа.

– Когда он… завладел тобой впервые? – спросил Чухпелек Клима. – Сколько прошло дней? Недель?..

Глаза тем временем оценивали обстановку, прикидывали. Смерили все пути отхода, где и как можно быстрее укрыться. Жаль, ноги еле держали.

Ответа на вопрос не последовало – кусты в этот миг зашевелились. И на поляну вывалились две полусгнившие собаки, огромные, как телята.

Конечно! Обычную плоть дух умерщвляет быстро, начинает разлагать ещё живой, проникая ненадолго. Будь то животное или человек.

Псы, появившиеся так некстати, дальше невидимой черты не зашли – ждали команды. А Клим усмехнулся.

– Сила будет неимоверной, соглашайся. Плохо ли? Поговори с Ним. Он обещал меня отпустить живым. Я жить хочу. А ты ослабишь путы Уенг, станешь могучим…

Ну, всё. Ждать больше нечего.

Чухпелек сжал зубы в предвкушении боли. Резко рванул, швырнув перед этим багор в Клима. Рукой подхватил с земли рюкзак, ружьё и пробежал мимо охотника, поймавшего стёсанный ствол и выронившего своё оружие.

Сразу за спиной послышалось рычание.

– Куда ты?.. – насмешливо и хрипло крикнул вдогонку Клим. – Не́куда здесь бежать!.. Не́куда!..

Слёзы текли из глаз. Ноги подламывались, и Чухпелек чувствовал, что оставляет за собой кровавый след. Не падать, не спотыкаться!

Только бы дотянуть до воды …

***

Буртуг.

Не останавливаясь на берегу, он прыгнул сразу на плот. Едва не опрокинул шаткую конструкцию, развернулся, и быстро, двумя движениями, обрубил обе верёвки. С силой оттолкнулся шестом. В висках заломило.

Небо к тому времени вновь потемнело и холод спустился над водой, над землёй. Тяжёлый, будто ледяное одеяло зимнего озера.

Из леса появился Клим с собаками. Встали на берегу, провожая взглядом – а он продолжал орудовать единственным шестом, отталкиваясь всё ближе к середине течения.

Они не преследовали его, просто смотрели молча, как удаляется маленькая связка брёвнышек. Берег по обе стороны становился каменистым. Теперь он был значительно выше, а русло стало уже, зажатое между камнями, бурлило словно строптивый ручей, раскачивало плот.

Дальше из леса стали выходить другие обитатели. Появился лось с развороченным боком, вышли два кабана. О последних от местных охотников слышать вообще не доводилось, да и самому следы секачей на известных таёжных тропах ни разу не попадались. Однако глаза не врали. Более того эти двое казались просто огромными – с мутными невыразительными глазками, гниющими на теле ранами, свисавшей лоскутами шкурой.

В воду никто не заходил. Останавливались и поворачивали голову в сторону набиравшего скорость плотика, наблюдали сверху.

Боль в затылке между тем становилась нестерпимой. В ушах, точь-в-точь как в подземном гроте, вновь слышались отголоски шаманского пения, звуки тумрана, бубнов. Десятки неясных теней заметались по осквернённой суше, с обеих сторон, сдерживаемые лишь живой рекой и не решающиеся по этой причине наброситься, лишь тихо плещущие на него равнодушной злобой.

И вдруг, на камнях сверху, по правому берегу, что-то зашуршало. Чухпелек едва услышал это – из-за шума реки и бьющих в голове бубнов. Брёвна под ним вихлялись, он повернул голову в миг, когда это нечто соскользнуло вниз с трёхметровой высоты, шлёпнулось небольшой тушкой возле воды и осталось лежать неподвижно.

Сердце тут же защемило.

Он узнал бы её из сотни собак – Краюха. Буртуг в этом месте шириной был не больше двенадцати метров, и глаза увидели лайку в подробных деталях. Свёрнутая шея, переломанные лапы, разорванное горло.

А следом за собакой сверху посыпались мелкие камушки. Резко вокруг стало вдвое темнее, огромная чёрная тень нависла над каменистым берегом. Мёртво и тускло сверкнули глаза.

Выстрел Чухпелек произвёл с колена, мгновенно. Попал, практически не целясь. Негромкий, похожий на медвежий рёв прозвучал удовлетворённо в ответ.

Попасть-то он попал, но помнил про Бурана – урон причинить подчинённому зверю практически невозможно. Так вышло и с медведем.

Начал быстро перезаряжать; злился, что выронил патрон, вставил быстро другой. Вскинул ружьё. И в этот момент, когда выстрелил во второй раз, под шум шаманского пения в голове, перекрывшего остальные звуки, плотик под ним качнулся. Вздыбил зад вверх, заставив потерять равновесие. Съехал с речного порожка, который человек проглядел, и сбросил с себя обузу в воду.

Ружьё Чухпелек выронил. Успел рукой ухватить рюкзак. Холодная речка водоворотом утянула на дно, закружила внизу. Выплюнула неожиданно через пару метров, и, будто помогая ему, с силой толкнула в спину. Дала возможность прокашляться. После чего понесла за плотом, разваливавшимся на глазах на отдельные брёвнышки.

***

– Ванька!.. Спичкин!.. Ты чего?..

Да что ж вас тут – целая тайга собралась что ли, все в одном месте?!

Выбравшись из реки на противоположный берег, сначала он долго бежал. Холодная вода помогла унять боль. Конечно же – и корешок. Все снадобья промокли, нетронутым остался лишь порох в жестяной банке, закрытой герметично. Но и он был бесполезен – ружьё после падения с порога реки ушло на дно; ладно хоть сам живым выбрался. А через пару часов бегства послышался этот голос: окликнул его – кто-то появился справа.

– Ванюш, это я!..

Фомич! Ещё и с его винтовкой стоял – той самой, что осталась в деревне.

– Эква твоя дала, – пояснил мужичок. – Я ж сразу сказал, за тобой пойду. И разрешенья на это мне не нужны…

Закурили его махорку. Старый следопыт сам свернул две самокрутки, прижёг обе и протянул одну.

Пыхнули, глядя друг на друга. Пошли. Тут уже не до злости: наоборот, в радость – теперь хотя бы не один. Вроде не как Клим, на вид живой, не изгаженный.

– Ну, ты и прыткий! – хохотнул Фомич. – Вроде криволапый, а еле нагнал. Не первые сутки бегаю за тобой по тайге.

– И сколько же?.. – спросил Чухпелек.

– А сам не знаешь? Пять дней, четыре ночи. От места, где молния землю оплавила. Собака твоя в одну сторону, сам ты – в другую. Я сразу понял, что где-то прямо перед вами шарахнуло.

Рассматривал с интересом его седую голову. Ничего не сказал.

Через час-полтора остановились. Ступни больше не выдерживали. И пока Фомич разводил костёр, пришлось размотать верёвки и снять сапоги.

Да уж… Всё в мясо. Придётся рвать рукава, иначе не дойдут. Плотик бы другой попытаться сладить, да мал топорик, большие брёвнышки таким не вырубить. Вовремя успел сунуть его в рюкзак, иначе б остался совсем безоружным.

– А что, если не зверь? – спросил Чухпелек Фомича осторожно в разговоре о случившемся. Оба сидели у огня: один снова курил, другой сушил одежду, сжав зубы натягивал сапоги.

– Ты сам-то… кого видел?..

Нечего и ответить. Разве что рассказать про грот под землёй? Так дед туда один потом попрётся, попробуй удержи. За ним же пошёл, рыскал как волк по тайге, пока не выследил.

Поведал ему всё же про мертвецов из видений. Про Уенг, про бородатых мужиков. Про то, как темнело в воздухе, и как они с Климом нехорошо разошлись.

– Ты чё пережрал-то, Вань? – Фомич дёрнул неодобрительно подбородком. – Эква опять корешков положила? Слышал я, что жуёшь всякое. Балуешься, люди давно говорят...

Нет, корешки здесь ни при чём. И молния тоже. Он знал, ЧТО чувствовал, слышал, видел – после всего пережитого представление сложилось чёткое. В кои веки жалел, что не остался дома на час дольше, не расспросил до конца бабку. Имя-то, начертанное ею на земле, он знал, но всё остальное, чему учился когда-то у дяди, угадывал теперь какими-то детскими воспоминаниями. Ду́ху нужно и можно противостоять.

– Не зверь это, не зверь, – тихо повторял Чухпелек. – Мясо и шкура медвежьи, а помыслы не звериные…

Старый следопыт кхекнул.

– Ты это, – Фомич покрутил у виска пальцем, – если дятел тебе дупло расколошматил, меня в это не тяни. Медведь, говорю. Следы видел. И Ваньку, ски́товского, он же задрал…

– А Клима кто клюнул в голову? Дятел или медведь?..

Дед махнул рукой.

– Ефим с ума сошёл – пятьдесят лет не выходил из леса – и ты скоро за ним. Нечего в тайге жить потому что, не дело одиночничать. В неё ходить по надобности нужно: не из села в тайгу возвращаться, а из леса в село, после грибов, охоты. Разницу чуешь? Как только чуять перестаешь, дятлы всякие в голове и заводятся...

Молчание. Мысли.

– За тобой шёл косолапый. Ты хоть и в ударе был, а шустрый, сметливый: след хорошо за собой путал. Я как Ваньки… тело нашёл, двинулся дальше. Где-то через день и твою тропу опять обнаружил… И Клим со своими собаками – за тобой следом. Вот ведь пёс шелудивый, всегда на шаг впереди бежал! Я ж ведь сначала радовался, думал, с добром тебя ищет…

Помолчали немного.

– Ты шибко-то не переживай, Ванька, – сказал потом Фомич, доставая сухари и сало – эква и ему наложила, дала старый «заспинник», окромя́ ружья, что б шёл приглядеть за её внучиком.

– Тут все, кто подолгу в лесу, с чудинкой…

– С чудинкой? Как Ефим-отшельник?..

О старом следопыте-отшельнике, живущем в одиночестве в лесу, больше ходило толков. Редко появлялся в селениях, мало разговаривал. Что-то менял на пушнину, потом опять исчезал; не лезли к нему, а он к людям не лез.

Фомич затянулся самокруткой.

– Ефима я давно не видел. Лет пять или семь. Помер, поди, тайга прибрала.

Подумав, добавил:

– А то и живой, кто его знает. Раньше бывало – подолгу не появлялся...

Снова погрузились в размышления. Молча жевали последний харч. Слушали тишину.

Где-то высоко в ветвях застучал настоящий дятел. Свистели вечерние птахи, гудела мошкара, потрескивали сучья. Пока всё это временное перемирие не прерва́лось приглушенным сдавленным криком – издалека.

Чухпелек вздрогнул, схватился за топорик. Похоже, что кричал Клим. Не справился, не привёл ду́ху новое тело – вот и стал бесполезен!

– Вставай! – одёрнул его за плечо Фомич. – Пока он на другой стороне реки. Успеем отойти, выберем местечко поудобней… Дым-то мишка учуял, скоро переберётся к нам.

Подбросили ещё дров. Пусть зверь отвлечётся на огонь их костра, тогда подойдёт не сразу, будет бродить, огибать, наворачивать круги. Сообразит, что обманули, и станет искать следы.

Так мыслил Фомич – охотник на обычного таёжного зверя. Жаль, не объяснить, кто шёл за ними и как находил их каждый раз. Отправить бы его от себя, да старик не отвяжется: бабушке обещал вернуть внука домой.

– Вставай, говорю! – повторил дед строже и протянул руку.

Чухпелек подчинился. Зубами прикусил губу, когда ступни вынужденно вернулись в опорное положение, опробовал, сделал первый шаг. Вроде ничего. Боль можно стерпеть. Медленно пошли, набирая скорость. Легонько накрапывал мелкий дождь, а в голову возвращались звуки плясок шаманов….....

Странно, но зверь давал им передышку. Не то нарочно игрался, не то всерьёз заплутал, и будто бы ненадолго оставил в покое.

Спустя какое-то время, когда подошли близко к реке, увидели тела двух собак, сносимых течением. Знакомые зверюги, Клим долго ходил с ними в тайгу.

Чухпелек понимал, что обоим им, со Степаном Фомичом, скорее всего конец. Ду́ха убить невозможно. Сущность бесплотная, и может управлять плотью других. Проникнуть на время в шкуру медведя, лося, других зверей, человека.

Разве что попробовать самое крайнее? Почти верная смерть, но только его, Фомич сможет уйти.

– Да вставай, не лежи! – шипел каждый раз следопыт, поднимая его с земли, слабеющего всё больше и больше.

Нельзя убить, нельзя… Но, если попробовать… одолеть? Победить в схватке, не на его территории. Это означало отвязать духа от нового для него места и отправить восвояси. Вспомнить своё происхождение, сразиться и разорвать эту привязь, созданную неизвестным шаманом. Для этого придётся подняться к Нему, в Долину Душ, растянувшуюся теперь далеко, до Лены и за неё. Подняться туда, где Дух запер Уенг и многих других…

Вот только сумеет ли? Ослабленный и полумёртвый, какое тут может быть противостояние?

Сил явно не хватит. Даже в Его долине, где Дух уязвим для тех, кто поднялся к Нему по собственной воле, шансы невероятно малы. Лазейка виделась скорее в другом. Не во всеобщем спасении, а в том, что древнее порождение воспримет поднявшегося как добровольную жертву. Насытится им ненадолго и у старого следопыта появится возможность уйти живым. Фомич не понимал, во что впутался, глупо умирать просто так, по незнанию.

– Ну, что ж ты за Ванька-Встанька?!

Снова падение. Рука соскользнула с плеча охотника, и тот, оглядываясь в наступавшем сумраке, терпеливо поднимал его на ноги.

– Чутка ещё, Ваня, чутка! Камушки помню там удобные! – кивал дед вперёд. – Что всё бубнишь?.. Хватит ли сил? Донесу!

Не об этих силах бормотал Чухпелек. Оба уже спотыкались от усталости, падали, вставали.

Вокруг, с привычной для этих мест быстротой, на землю спускалась ночь. Накрывала неравномерно. Местами, в просветах между деревьями, отыгрывали своё веселье последние лучики – днём у них, из-за туч, времени порезвиться не было.  

– Давай, Ваня!.. Вон уже – там!.. От Буртуга́ в стороне…

Часть 4

Воспользовавшись передышкой, они двинулись дальше. До скита ещё идти и идти, одежда обсохнет возле печки. Киримовы – а это были они в лесу, братья Фрол и Игнат – симпатии вызывали больше, чем остальные жители. Марья, жена хозяина дома, куда его пригласили, жила когда-то на Лене, была разговорчивой. Фрол забрал её замуж лет десять назад. С тех пор народили троих детишек. Большая изба, хозяйство, держали ульи, мёд и пушнину меняли в деревнях на нужное. Детей всех учили по старым церковным книгам, работали с родителями сы́змальства, лентяями не были с люлек. И лес знали не хуже взрослых, однако от края поселения одни не отходили, так были приучены. Еремей с сыном Иваном были соседями Фролу с Марьей. Ванька – большой мужик, лет двадцати. Широкоплечий, ручищами мог согнуть подкову – ну, точно без зверя не обошлось, если уж случайно не сгинул в болоте или оврагах, которых здесь было множество. Надо бы поспрашивать, куда ходил за берестой.

Чем дальше уводили ноги к скиту, тем светлее становилось, и вскоре сверху уже только прыскало – природа фырчала, омытая после дождя. Где-то чуть дальше ореховая балка. За ней поворот к первым жилищам. Краюха вильнула хвостом, чувствуя близость местных собак, знакомилась с ними и вроде не ссорились. В отличие от привычных деревенских, скитовские казались равнодушными. Разумными что ли вроде людей, впустую драк не затевали.

Неуверенные перемены погоды быстро закончились. Новые тучи набежали мгновенно, словно кто-то нарочно стащил их руками и пикой дырявил бока. Вот оно, позднее лето, – иногда в меру засушливое, а иногда, как осень, сырое и щедрое на поливы. Хуже не придумаешь, овощи начинают подгнивать в огородах, почитай уже третью неделю льёт с небольшими перерывами.

То, что скит он проскочил, Иван понял, когда не дождался появления балки. Вроде вот-вот должны были выйти к ней, но давно не ходил тут, мог чутка ошибиться.

Остановился. Двух упавших сосен тоже не увидел. Что, впрочем, не удивительно: скитовские утащили на дрова, всё, что падало близ поселения, годилось в хозяйстве – лишний раз не стучать топором. Тут иногда, роняя, вырывало с корнем, особенно если сосны старые и часть корневища оголялась – стояли на порожцах, на спусках. Таёжные ветра бывали суровыми.

Вот же старые ветки! Значит, деревья лежали здесь. Север тогда вон там.

Пришлось повернуть назад. Неудобно окажется, заявится позже Фрола, сказать вслух не выскажут, но подумают про себя: сумел заблудиться в лесу с собакой. И ведь бывал здесь каждой весной, в последний раз – месяца три назад. Как раз, когда заприметил два поваленных дерева. Лесничий ещё, называется… Тьфу!

Вся непогода, казалось, лишь раззадорила его. Ноги шагали без устали, легко перепрыгивал ямки, продирался кустами. Дождь, на самом деле, – моменты весьма благодатные: никто не сосёт кровь, не жалит хоботками в шею. Тучи чернотой заполонили верхний мир, смеркалось быстро. Кажется, в направлении на этот раз не ошибся – ленточка, похожая на те, что вплетают в волосы, валялась на земле. Кто-то обронил. Девчушка. Значит, рядом жильё.

– Краюха!.. – позвал он негромко собаку, постоянно отстававшую от него и нюхавшую низ деревьев, поросшие мхом пни – всё, что звери привыкли метить. Охотиться выйдут с рассветом завтра.

Внезапно ярко ослепило. Вспышка в воздухе разверзлась прямо перед ними. Глаза успели зажмуриться, руки взметнулись к лицу – а в следующий миг послышались жуткие треск и грохот. Похоже, что впереди ударило молнией, развалило дерево. Запах горелого воздуха, жжёной сырой сердцевины, мокрой коры. И лёгкие, что судорожно искали вздоха – выжгло кислород. Ноги перемещались наощупь – быстрее встать за соседние сосны, пока не раздавило! При этом как ни пытался он проморгаться, не видел ничего, на слух лишь определил, что отошёл вовремя. Ломая чужие ветви, верхушка берёзы упала рядом – отпрыгнул ещё дальше и попятился задом.

Упал, покатился.

Вскочил.

Пальцами тёр глаза, ковыляя куда-то в сторону.

Взвизгнула его лайка.

– Краюха!.. За мной!..

Ступни не желали стоять на месте, всё тело ломало и словно в каком-то танце он продолжал движение – отходил, спотыкался, налетал грудью и спиной на стволы, отталкивался руками и шёл снова.

Пока опять не покатился кубарем… что б оказался в воде.

Неужто… Гремиха? Это ж от скита далеко! Скит стоял на озёрце, а озеро питали подземные ключики. Гремиха петляла как змея, бурная холодная речка. Кольца её, из-за разных высот на местности, поворачивали во все стороны, дно было каменистым, с выемками и ступенчатыми порогами. Не больно широкая в берегах, а руслом больше похожа на вырытые вслепую траншеи. Копала сама тайга.

Бурное течение подхватило тело. Размотало, оторвало от выступа пальцы и понесло. Несколько раз переворачивало водоворотом: погружало с головой и плескало в лицо, едва удавалось выныривать. Плевки воды с кашлем вылетали из горла обратно. Правая рука держала оружие; мешок за плечами сидел надёжно, а вот ружьишко – его едва не потерял.

У первого же изгиба вышло изловчиться. Ноги нащупали дно, шаркнули носками по камням, согнулись и, выпрямившись резко, оттолкнулись с силой. Рывок получился стремительным, ожидаемый подъём высоты ближе к берегу позволил к нему приблизиться. Обманутое течение хлопнуло по спине, и тут бы надо быстрее выбираться – однако глаза помочь не смогли, и руки замешкались: вовремя не уцепились. Новый толчок воды оказался сильнее.

Опять закрутило, стащило с камней, перевернуло в реке по оси, и волоком сбросило на повороте с порога. Тело выполнило нелепое сальто, упало плашмя, верх поменялся с низом. Ещё и голова встретила что-то твёрдое, пока руки спасали ружьё, а нижние конечности пытались выгрести за пределы воронки.

И вот началась настоящая борьба – человек и стихия. Речка, которую в засуху перейдут куропатки, в сезон дождей становилась коварной и игривой, немало потопила живности. Бросок, бросок, ещё бросок, пороги пошли каменной лестницей. Теперь кто кого пересилит…

***

Тишина. Эхо беззвучия в голове распирало виски – подобно пустоте пропасти, что в немом противостоянии плечами раздвигает стены ущелья.

И яркий свет – раннее утро.

Правый глаз видел, прищурившись. Левый не мог открыться, словно под веко набили песку. Плечи чуть двинулись, руки и ноги сумели пошевелиться, но на этом движение прекратилось: туловище намертво прижало к земле. Упавшее дерево, пролежав долго, покрывается мхом, и сочный ствол, будучи ещё живым, иногда пускает корни. Сколько ж он сам пролежал, что сумел прорасти?..

Мгновения пробуждения, тихие и безмолвные, сменились чередой звуков. Один за другим они заполняли мир и делали его осязаемым. Защебетала птичка, за ней – другая. Где-то негромко журчала вода. Впереди, метрах в пятнадцати – голый невысокий обрыв, на вершине которого сосны покачивали головами. Если он скатился с него, то повезло – ноги и руки ощущались, спина не сломана.

Движение наверху заставило повторить попытку подняться.

Ничем, кроме боли, она не закончилась, однако из-за деревьев выходили люди, по одному. И все останавливались на краю обрыва.

Сначала их было трое.

Затем, немного в стороне, появился четвёртый. Все четверо – бородатые, в простой деревенской одежде, у кого в руках топор, у кого ружьё; последний же, державшийся поодаль, опирался на подобие трезубца.

– Иван!.. – крикнул он, сойдя за старшего. Голос его прозвучал глухо – словно не мог пробиться сквозь разделявшие полсотни шагов.

– Вот тропка!.. К нам поднимайся!..

Да, если присмотреться, по этому откосу взобраться можно.

Для начала бы встать. Что, сами не видят, что человек упал? Могли бы спуститься и помочь ему. Лица-то у всех казались знакомыми, вот только припомнить, где их всех видел, Иван не мог.

Внезапно, другое движение отвлекло от тропы на косогоре. Взгляд ушёл в сторону – ближе, совсем рядом с ним. Песок в глазах болезненно осыпался. Веки недоверчиво моргнули – и эта другая картина, значительно чётче, ярче, закрыться им уже не позволила.

Дыхание из груди вырвалось со стоном.

– Уенг…

О, ду́хи – как же она стала красива! В последний раз он видел её лет двадцать назад, двенадцатилетней девочкой. Теперь она сильно повзрослела.

– Ты ли это?..

Конечно, какие тут сомнения? Глаза, коса толщиной с руку – кто ещё мог так порадовать сердце своим присутствием, заставить забиться, трепетать?

Уенг, Уенг…

Неожиданно девушка исчезла в том месте, где стояла. И появилась вновь быстро, но уже совсем возле него – немощного и лежащего на спине. Склонилась. Придвинулась лицом близко. Ничуть не изменилась, стала старше, краше, но всё та же Уенг – её милая родинка над губой, ямочки на щеках!

– Не ходи, Чухпелек!.. – прошептала она с жаром. – Не твоя тропа! За мной следуй…

С ними не разговаривай!..

Он улыбнулся, узнав этот голос.

И как ни странно, появилось чувство, что рад был видеть не только её, но и тех четверых наверху.

– А… кто они?.. Не ходить… почему? – спросили губы о том, что больше всего вызывало удивление – знал лица людей, но никак не мог вспомнить.

– Нет их, нет! – глаза Уенг вспыхнули испугом. – Они не люди! Ду́хи!

Лицо девушки было бледным, словно неживая.

– А ты?.. Ты – есть?.. Я не сплю?..

– Вставай, не лежи, Чухпелек! – закричала она на него.

Вскочила на ноги в меховых сапожках, протянула ладонь.

– Давай помогу!

– Иван!..  – голос с обрыва стал будто тише. – Не прикасайся к её руке!..

Девушка тоже стояла в нерешительности.

– Я не одна… Не трогай, иди за мной осторожно… Ты сможешь…

Земля под спиной в этот миг дрогнула. Он не успел подать Уенг руку – её фигурка качнулась и отступила, свет вокруг стал постепенно меркнуть. И кашель, тугой и скрежещущий, приступом начал выворачивать грудь, раздирая гортань.

Затем всё изменилось резко. Руки и ноги стали послушными. Со спины удалось перевернуться на бок, встать на колени и приподнять голову – тяжёлая, как чугун с водой, она просто раскалывалась. Глаза, сквозь резь, пытались вглядеться в темноту. У правого это вышло – он различал деревья, кусты, первые тени раннего утра. Солнце пока не взошло, но уже пробивалось сквозь ветви, восток начинал розоветь и просвечивал кроны, туман прохладных испарений низко стелился по земле. Место вроде похоже…

Не было только Уенг. И тех четверых.

Как девушка растворялась в воздухе, он видел, но не успел бросить взгляд на залитый дневным светом обрыв. Теперь лишь шум воды неподалёку связывал эти видения с явью.

Когда рассвело по-настоящему, в памяти события начали восстанавливаться. Не все, но некоторые из них: гроза, вспышка молнии, падение в речку, водоворот. А дальше – сплошной пробел, не помнил, как оказался здесь.

И, собственно, «здесь» – это где?

Местность на первый взгляд незнакомая, какая-то низменность. С одной стороны – ручей метра в два шириной, целая речушка даже. Русло посередине глубокое, а по краям – мелкое, вода в ней звонкая, прозрачная. Справа же – ничего, кроме сосен. Местами свежий бурелом и настоящие запруды из валежника. Через такие надо ещё пробраться, что б забрести сюда!

На сапогах, кажется, сгорели обе подошвы. Ноги израненные, зудят, саднят. Шея, лоб, щёки, руки – все в укусах, как только не сожрали кровососы. Стопы намяты долгой ходьбой. Единственное свидетельство о многих передвижениях.

Сел и стащил обувку за голенища, размотал портянки. Неподалёку под деревом мешок и ружьё – обычно сам так укладывал, когда отдыхал.

– Ну, всё… Встаём! – велел он себе.

– Краюха!.. Ты где?..

Руки уцепились за ствол ближайшей со́сенки. Ноги-то тело подняли, но тут же подломились, осел.

Что ещё за ерунда, всю ночь что ли в беспамятстве шарахался?

«Иван… Чухпелек…»

И эти видения… Соседская девочка с уральских гор. И четверо мужиков. В глаза никогда последних не видел, но чувствовал так, словно прожили целую жизнь рядом: знакомое в осанках, движениях, даже в их нестриженных взлохмаченных бородах.

Он осмотрел ступни. Покрылись волдырями и сильно кровили. Хотел доковылять до воды, чтоб охладить жар подошв, но не вышло.

Подполз тогда к своим вещам, пошарил в мешке. Хлебнул из фляги воды и долго жевал корешки; не те, что положила бабка в новый кисет, а другие, нужные – носил их с собой заместо аптечки. Смочил из баклажки портянки, выплюнул пережёванное, разровнял на руке. Потом налепил. А после уже туго заматывал. Сумел протиснуть ноги обратно в паголенки, достал верёвку, разрезал ножом на части, и начал обвязывать вокруг стоп. Крепче стянул узлами, и получилась замена подошв.

На этот раз, поднявшись, он устоял. Низ сапога верёвкой с портянками не заменишь, и всё же можно идти. Шагнул.

– Фьють!.. – снова свистнул собаку.

Краюха не откликнулась.

Ну, ничего – найдутся-встретятся! Живы же были оба, когда всё случилось, лайка бежала позади. Зверь буйства стихий боялся, любой, домашний или дикий. Да что говорить о животных, люди – и те ушли ненамного дальше животных. В местах, откуда он был родом, кланялись до сих пор духам ветров, горным хребтам. Любое необъяснимое явление толковали в меру, доступную пониманию.

Ручей. Всё же это не Гремиха – русло слишком узенькое для знакомой речушки. Куда ж занесло-то?

На бережку опустился на колени. Начал умываться одной рукой, обдал пригоршней лицо – холодная водичка, почти ледяная! Глаза болели не меньше стоп, и левый почти не видел. Ручей бежал резво, значит, можно попить. Хлебнул несколько раз, утёр губы и… задержал взгляд на собственном отражении.

Склонился ниже, разглядывая зыбкий лик. Ладонью потянулся к голове.

Коснулся. Да разве определишь по прикосновению? С виду волосы словно окрасили: одна сторона оставалась тёмной, другая – посветлела до цвета пепла.

Провёл от макушки пальцем ко лбу и сделал ровный пробор. Достал нож, посмотрелся в лезвие.

Ба! – седина ему даже к лицу!

Что ж… Пусть рано, и немного смешно, зато теперь как два человека: слева – ещё молодой, а справа немного старше.

И, собственно, какой он Иван?

Чухпелек.

Давно себя так пристально не разглядывал. А ведь и правда старел: морщины даже появились, особенно возле глаз… Теперь ещё серебро в космах.

В ветвях свистнула белка, самосозерцание пришлось прекратить.

Всё! Хватит сидеть. Седи́ны оплачет потом – никто не виноват, что ударила молния. Поиски временно придётся отложить, теперь бы самому дохромать до первых жилищ. Север, юг, запад, восток никуда не подевались.

Сориентировавшись по сторонам света, он принял решение идти на юго-запад. Местности не узнавал, однако от скита вряд ли ушёл далеко, ближние жилые поселения, малые заимки – все они лежали в этом направлении. Немного потерпеть – ноги куда-то да выведут.

В бабкин кисет пришлось заглянуть. Много чего понасовала эква, туго набила его и разложила по крохотным кулькам. Нужный корешочек он сразу узнал. С ду́хами разговаривать не собирался, а вот боль утихомирить не мешало бы, не на карачках же ползти до людей.

Для опоры срезал хорошую толстую ветвь – попробовать передвигаться с помощью неё. На всякий случай, прежде чем покинуть местечко, ещё раз посвистал свою лайку.

Постоял, не дождался.

Ничего – зверь как никак, не заблудится. Переживёт страх и вернётся сама. Вспомнилось, как к ним попала – выпивали с мужиками на Лене, откупорили ещё бутыль, а закусывать нечем, остались только соль и лук. Михеич сказал ему, поди, мол, там сумка стоит у разделочной, принеси краюху ржаного. Он в сумку ту заглянул, достал каравай, и только потом заметил щенка, тихо спавшего там же. Так и забрал.

А имя – само приклеилось…

До скита всё же было далеко. Почти версту пришлось отшагать, прежде чем понял, что местность не меняется – всё незнакомо, от малой травинки до здоровенных ям, оставшихся после корневищ упавших деревьев. Те догнивали рядом – никто не распилил на дрова, не развёз. Хотя бы идти стало легче, разжёванный корешок подсобил – боль в голове и ногах стихала.

А позже путь вывел на каменистое плато. Редкие деревья посередине и длинные нити тонких ручьёв – били ключики. Целое родниковое поле.

Остановился, окинул округу взглядом. Два каменных столба, естественного происхождения, возвышались метров на десять справа и слева. Тут он точно никогда не бывал, однако в голове всплыли рассказы другого лесничего, с его слов походило на то самое место. Уголок, куда он никак не мог дойти за одну лишь ночь – это ж более ста вёрст к северу, ещё и в условиях постоянно менявшей высоту местности.

Метров через четыреста узкое плато закончилось. Новый порог. Спустился, и точно – стоял третий столб. Подпирал собой низкое небо и был выше двух предыдущих, всё как со слов его предшественника. Впереди – шумели наперебой струи воды, ниспадавшие вниз, в выдолбленные ими колыбели другого плато ниже, откуда расползались по нему и где-то дальше сбивались в небольшую речку. Так начинался Буртуг – один из бесчисленных малых притоков Лены.

Какое-то сумасшествие.

Он сел. Ощупал себя руками. Да, рёбра торчали ду́гами, словно бродил не ночь, а несколько дней к ряду. Провёл по лицу рукой – и понял, чего не заметил раньше: щетина была многодневной. Порылся в мешке. Весь хлеб был чёрствым, один кусок – плесневелый, сало вспотело хоть выжимай, скорчилось и скукожилось. Варёные яйца не тронуты. Голода не ощущал, но штаны подтянул ремнём на последнюю дырочку – и то сидели на бёдрах свободно.

Вот же бывает! Видать, так шарахнуло перед ногами молнией, что память отшибло напрочь. Как только шею не свернул в одном из оврагов и не увяз в болотах, просто какие-то чудеса! Может, уже жевал чего из кисета – съел лишнего, потому из головы всё и вытряхнуло? Боль прекратилась полностью. Ссадины выше лба были приличными, но это от удара под водой – его он помнил.

Уенг, мужики.

Как пить дать хватал и тянул в рот бабкины корешки из кисета, больше ни одного кусочка! Вставать и двигаться, пока оставались силы. Немного перед этим поесть.

Хлеб с салом показались безвкусными. Одно яйцо – и запил всё водой, что б суметь проглотить.

Хватит, иначе зарежет в животе.

Давай уже, поднимайся!..

***

Всю помощь от бабкиных снадобий ноги ощутили, как только пересекли второе плато. Понятно, почему в своих хождениях он беспрестанно жевал корень – кисленький, густивший слюну и окрашивавший её в бурый. Без этой терпкой жвачки боль вернулась быстро. Голова гудела, перед глазами плыло, а ступни чувствовали каждый неловкий шаг.

Следующий порог оказался весьма высоким. Глаза присмотрели спуск, вроде несложный, однако что-то заставило обернуться. Когда ещё побывает здесь? Громадный каменный столб пялился в спину. Сначала он миновал его – тот будто был воткнут в землю, чьей-то могучей невидимой дланью, и трещина, уходившая от него в сторону, показалась глубокой. Один из тоненьких ручейков стекал в неё.

Что ж, худшее время для любопытства.

А другого – возможно, не будет. Решил подойти, вернуться.

Вблизи трепетное ощущение мощи и величия глыбы рассыпалось: стояла с лёгким наклоном, вся в сколах и выбоинах, разъеденная дождями, ветрами, температурными изменениями. Вот-вот рухнет. Как именитая башня в одном из европейских государств – накренилась, но пока держалась.

Злясь на себя за впустую потраченное время, Чухпелек хотел было повернуться, не в его положении расходовать понапрасну силы. Однако лёгкое дуновение ветра заставило повременить. Дождь собирался вновь, в воздухе свежело, тогда как от земли, из трещины, идущей от столба, пахну́ло ощутимо животной гнилью. Нет ничего хуже, чем лазить возле скотомогильников, заглядывать в ямы с останками зверей. И всё же это глупое решение созрело само собой. Он почему-то решил спуститься и проверить: чего бы животным забиваться туда и устраивать для себя кладбище? Смертью тянуло определённо, с примесью чего-то сладковатого. Трупы, похоже, старые. К тому же в расселину попасть хотелось больше, нежели увидеть кости – она расширялась книзу, уходя далеко за границы плато. И он начал спуск.

Голова ещё была над поверхностью, тело спускалось вниз медленно, осторожно. Но услышав шорох камней, руки на мгновенье дрогнули – из расселины выпрыгнула куница. Дура шальная. Известные в лесу падальщики, сильно лежалую мертвечину не едят, а, значит, какой-то зверь свалился недавно. Приманил её запахом.

Он выбрался назад. Сел на край, ещё раз посветил фонарём в расселину. Вот же взбудоражила, ноги чуть не поехали! Вроде невысоко, метра два, но ступням досталось изрядно, к чёрту внезапные приземления. Выдохнув напоследок, начал повторять спусковой манёвр.

Глупо себя почувствовал уже внизу. У самого начала трещина, расходившаяся в земле, глубиной была чуть больше его роста с поднятыми руками, шириной – метра в полтора. Выбраться назад по камням легко. Сыро, но и не мокро – маленький тоненький ручеёк стекал по стенке немного дальше, как раз, где полость в земле расползалась обширнее и прибавляла в высоту. Фонарик потух. Тут он и не был нужен, хватало света сверху. Запах стал сильнее. Бо́льшая его часть всё равно выветривалась и негде было скопиться ядовитым газам, стоило ли вообще спускаться? Соткнул только руку и наступил неловко на острый камень, отдёрнул от боли замотанный сапог. Додумался ведь калека: тут бы живым сто с гаком вёрст прошагать, а он в трупную яму полез!

Через два шага запах мертвечины усилился. Оно и понятно – ещё одна куница. Только мёртвая, свёрнута шея. Кто-то сдавил зубами – просто убил, не ел. Должно быть, пришла за добычей, оставленной зверем покрупнее, здесь и осталась. Но кто тот зверь – волк, лисица, медведь, росомаха?

Не суть. Сначала он хотел бегло осмотреться; потом, возвращаясь к подъёму, можно задержаться и возле тушки, интересно же, кто спускается сюда кроме куниц. А главное – каким образом. Пути для себя он определил два. Один оставался за спиной, второй терялся где-то впереди.

По мере продвижения, расселина расширялась и становилась выше, над головой прибавилось метров до трёх с половиной. А немного дальше, глубоким гротом, влево уходило целое подземное пространство. Свет в нём мерк, и угадать, каких оно размеров, было невозможно.

Пальцы из кармана выудили фонарик. Потряс им, постучал по ладони – тот кое-как заработал. И, повернув за своим любопытством, Чухпелек шагнул на каменистое дно грота.

Пещера была чуть ниже уровнем. Больше веяло сыростью. Похоже, весной тут заливало хорошо, но было куда уходить воде по стокам, она здесь не задерживалась.

Луч света едва скользнул по ближайшей стене грота, и ноги опять остановились. Новое любопытство – стена вся изрисована.

Чертили не так давно. Однако письмена и рисунки «старые», «правильные». К одному из них он подошёл ближе и долго рассматривал. Раньше доводилось слышать о шутках геологов и прочих исследователей-учёных – где-то под Пермью, в одной из пещер, стену разрисовали египетскими иероглифами. Возраст художества определили быстро, и даже нашли шутников, сделавших это. Здешние же рисунки, фигуры показались знакомыми – запомнились с детства. Видел подобные на Урале, на Енисее, и понимал, что они означают. С трудом правда верилось, что когда-то здесь побывали его земляки-охотники, и больше походило на чьё-то остроумие и хорошую память. Царапали совсем недавно, в прошлом или позапрошлом году.

Немного постояв возле росписей, Чухпелек повернулся вправо. Боль в ступнях становилась невыносимой – не так ощущалась, пока сохранял движение. Чёрт с ним, ещё один корешок, и надо выбираться отсюда. Быстро достал, разжевал, направил фонарь на дальнюю стену. И… тут же отступил.

– Вот, ведь…

Луч света не достал до стены – встретил опорный столб. Каменный, не сложенный руками, а выросший из недр вверх, навстречу своду, нависшему над головой. Немного был похож на тот, от которого побежала трещина, породившая всё это подземелье – разве что меньше в обхвате.

Треклятый столб! Ну и напугал же: тоже весь исчерчен знаками, снова знакомыми, но главное – словно два глаза мерцали камушки, поблескивали яркими пиритами. Потрогал их, поцарапал ногтем – железный колчедан. Вот и рождаются о тайге сказки, где всякое неопознанное может привидеться при возбуждённом рассудке.

Он подошёл ближе. Рукой осторожно коснулся верёвки, оплетавшей столб, чуть потянул – не поддалась. Крепкая, хотя на вид почти прогнила.

Направил тогда луч света в потолок.

Объёмная пещера – метров шесть вверх, и дальше, вглубь, высота подземного грота не изменялась. Где-то впереди, в своде, виднелась отдушина – слабо просачивалось сверху солнце. Какой это подземное пространство было длины, выяснять не захотелось: смрад здесь стоял заметно сильнее, а это уже было опасно. Следовало повернуть назад. Двинуться к выходу из грота-пещеры, чтобы дном расселины вернуться обратно на плато. Чухпелек окинул быстрым взглядом уголки, которые не успел осмотреть, и был опять удивлён немало – новое недоразумение напоследок.

Что это вообще такое? Похоже на ложе. Чуть в стороне, ближе к другой стене слева. Неужто здесь кто-то ночевал? И, кажется, достаточно долгое время: скромная глиняная утварь, место для открытого очага, плотный многослойный настил. Эдакое пристанище, для ищущих уединения или прячущихся от других людей, от самих себя. Чухпелек даже наклонил голову, рассматривая необычный грубый быт нашедшего себе приют неизвестного, и, видимо, давно уже покинувшего его. Свежих следов не наблюдалось.

И вдруг позади послышался шорох. С негромким треском.

Он резко развернулся. Как оказалось – всего лишь лопнула веревка, та самая, которую пытался тянуть. И что-то с другой стороны столба упало.

Вот же злосчастное место – не отпускает!

Сделав два шага, Чухпелек встряхнул мигающий фонарь.

И тут уже озадачился не на шутку, когда посветил вниз. Из-за столба выглядывала истлевшая кисть руки: голые кости пальцев, остатки почерневшей плоти, тонкие лоскутья манжета рубахи.

Выдох из груди вырвался с шумом. Поперхнувшись слюной от корешка, он сплюнул «жвачку» по́д ноги, медленно обошёл столб и присел. Тот самый сладковатый запах, который почувствовал ещё перед спуском. Этот букет из подгнивших фруктов, смешивающийся со всем остальным, ни с чем не перепутать – так гниёт только плоть человека.

На самом деле труп перед ним уже почти высох. Можно сказать, рассыпался: лежал, упав, бесформенной грудой костей и остатков одежды. Кто-то его привязал, мёртвого или живого, к столбу, и сделал это давно. Потому разноситься за пределы расселины запах мумии не мог, был слишком слаб.

Фонарь, побитый ещё раз, потянулся светом к другой стене. Не добрался до неё, и всё же удалось разглядеть силуэты ещё двух столбов. В спине нехорошо защекотало.

По мере приближения к этим опорам, запах мертвечины усиливался и детали просматривались чётче. Ещё двое привязанных – на этот раз не такие давнышние. Ноги погрызли мелкие звери, разодрали сапоги. Плоти почти не осталось, но волосы, одежда – всё это было узнаваемо.

Зажав рот и ноздри рукавом, Чухпелек подошёл близко. Начал изучать.

Привязывали за верхнюю часть тела и за нижнюю, а вот животы, судя по разрезам на одежде, похоже, вспарывали чем-то острым. Двое крепких мужиков, широкие в кости́. Кто ж учудил такое в тайге? Тру́сы по лесу не ходили, таких ещё одолеть надо, прежде чем мучить. Может, сначала убили и измывались над мёртвыми?

Первый из людей, похоже, –  Антип. Охотник из Зазимовья. Второй – Игнат, пропал вместе с ним. Осенью, меньше года назад, ходили в тайгу с ружьями, должны были через несколько дней вернуться, но так их и не дождали́сь. Позже, в октябре, нашли возле болота сумку, думали, увязли в топях. Так и забыли, оставив горе семьям. А они – вот тут.

Ноги отступили назад, дышать рядом было невозможно. Угасающий и вспыхивающий попеременно фонарик скользил по верхушкам столбов и дальней стене. Теперь не показалась: большинство знаков и резов он мог объяснить, читал их как буквы и перед глазами вспыхивали картины. Снежная буря, идущие на лыжах охотники, дикий олень, роняющий кровь, волки, медведи, лоси. Вторая ладонь скользнула за пазуху, нащупала амулет из оленьего рога. Единственная вещица, что оставалась от отца.

Пол, свод и стены подземного грота дрогнули под беззвучным эхом. Словно невидимое прикосновение – так они отозвались на начинавшуюся снаружи грозу. Дождь метрах в сорока справа забил крупными каплями по тропе – дну узкой расселины, которой шагал Чухпелек, пока не свернул в грот. Струи стучали громче, звуком наполняя вокруг пространство подземной пустоши.

Но ещё отчётливей в голове зазвучали голоса. Вернее, слышался их тембр – слов было не разобрать, лишь гласные, тянувшиеся нараспев, под монотонные звуки тумрана, нарс-юха, бубна. Они нарастали по мере того, как он приближался к дальней стене. Кровь громко шумела в висках, и где-то в глубине грота заплясали тени, вокруг других столбов из камня, которых в пещере оказалось не менее десятка. Всполохи огня, мрачного и холодного, словно дыхание Севера, сопровождали бешеный танец теней, слепили глаза. И очень быстро грохот в ушах стал нестерпимым. Барабанные перепонки гудели, вынудив сжать зубы и скривиться от боли.

Пока всё внезапно не прекратилось.

У спуска в грот ощутилось чьё-то присутствие. И Чухпелек, остановившись, повернул голову.

Как статуэтка, там, на тропе, сидела собака. Её силуэт был виден хорошо, свет падал в расселину сверху. Но видела ли она его здесь, в темноте? Погасший фонарь был убран в карман, ружьё перетекло с плеча в руки, откликнувшись на внутренний призыв к осторожности. И медленно он двинулся к ней.

Шагов за десять Чухпелек остановился. Может быть, волк, но больно уж лохматая голова – сидела и смотрела на него неподвижно. Вгляделся в серого зверя.

– Буран?..

Похоже, пёс Клима – один из троих.

– Буран... Где твой хозяин?

Сделал ещё пару шагов. И тут увидел то, что в глаза бросилось не сразу – сначала было далеко.

Щека пса, от левого уха вниз, была разодрана. Правое – висело лохмотьями, передние зубы обломлены, словно грыз камни. Из пасти стекала слюна. Здоровая псина выглядела так, будто её переехали тягачом: несколько рёбер, обломками, прорвали шкуру и торчали наружу, над ранами роились мухи. Дряблый отвисший подгрудок покачивался пустым коровьем выменем.

Пёс нервно ощерился.

– Где твой хозяин, Буран?.. Кто тебя так?.. – мысли невольно вернулись к медведю.

Зверь Клима между тем поднялся на четыре лапы. Всем видом показал, что последует нападение, в готовности склонил искалеченную голову.

Выхода не было. Добить раненого – не более, чем акт милосердия. Ствол был нацелен в грудь, палец нажал на спусковой крючок без колебаний.

Однако выстрела не произошло – об отсыревшем патроне времени подумать не нашлось!

Воспользовавшись заминкой, пёс бросился…

Часть 3