Сейчас я всю поездку строила из себя недоторогу, гордо держась за поручни у сиденья, а не за мужчину. Я знала о том, что держаться за пилота безопаснее, да и приятнее, учитывая, что это был пилот с фигурой, буду предсказуемой – Апполона. Он, конечно, этого не прочтёт, поэтому:  это была лучшая мужская фигура, которую я встречала в жизни…Высокий, длинноногий, с рельефным торсом, талией, а какая осанка, плечи, венки на руках, ммм, сама себе завидую, что когда-то в этих руках бывала. И вот ехала я, значит, преисполненная невесть откуда взявшейся важности, держась вывернутыми руками за поручни. Нет, мне не было удобно, мне было принципиально. Возможно, в тайне я надеялась, что в случае моего падения как приличный мотоциклист он своё обязательство выполнит.

Километры проносились один за другим, а мы продолжали мчать, углубляясь в северное, катящееся в вечер лето. Вскоре мы нагнали ещё несколько пар, мчащих на мотиках и я, позволив себе минуту лирики, провалилась в мечты. Ах, как было бы чудесно и восхитительно ехать так с любимым человеком: прижиматься, напитываться счастьем и любовью друг к другу и миру вокруг. Влажные девичьи мечты. Оставим их и продолжим продолжать, переходя на иную ветку реальности.

Прекрасно то, что есть в жизни люди, которые просто есть. Вы живёте разные жизни, наполненные своими радостями и проблемами, но иногда ваши пути пересекаются и вам просто хорошо вдвоём. Может ли быть так вдолгосрок и с одним? Хотелось бы верить, но практика, статистика и другие серьёзные вещи, сжав губы, машут в отрицании головой. Поэтому, иметь мужчин разных и на разные активности без обременений и ограничений в свободе – дело приятное.

Цепочка мыслей пронеслась, выветрившись, а мимо продолжали мелькать бесконечные сопки болот, уходящие за горизонт пропитанной моей любовью Севера.

Проехав нужное место, мы развернулись и съехали с асфальта, обозревая, насколько можно углубиться внутрь, не слезая с коня. Обзор показал, что нисколько. Прошедший дождь превратил дорогу в скользкую, с колдыбинами, подвывертами  и лужами в конце-концов, дорожку. Ехать было себе дороже, поэтому, спешившись, мы разэкипировались.

Как только я потянула шлем с себя, я тут же вспомнила, почему отказалась ехать сегодня на речку и была дома – комары. Я открестилась от поездки со словами: не поеду на природу, там заедят. И была права, тут же окунувшись в пищащее на все лады, облако. Отступать было нельзя и я, кивнув товарищу, что всё нормально, поспешила следом навстречу приключениям. А они обещали быть.

Оскальзываясь на влажной, чавкающей земле я шла, огибая лужи и думая, как скоро мой насквозь треснутый ботинок напьётся влаги. Спойлер: никогда. Впереди меня, прыгая с кочки на кочку по колени в мотоберцах, поскрипывая, двигался товарищ.

Некоторые из луж были разлиты настолько, что нужно было заходить в лес, примыкающий с обеих сторон дороги, и то это удавалось не всегда. Перед одной из я остановилась в раздумье: ноги мочить не хотелось, а вариантов как обойти не было. Перестав слышать за спиной моё задорное чавканье, товарищ обернулся и, тут же поняв суть проблемы, вернулся. Я начала было предлагать варианты, как он, не слушая, подхватил меня на руки и словно пушинку переставил на сухое место. Я опешила. Меня на руки не брали эдак так почти никогда. А оказалось это очень приятно и, задумавшись, что я много упускала/упускаю, я продолжила топать, погружаясь всё больше в размышления и визгливый ор комаров.

Идя, мы, конечно, перекидывались моментами из жизни, но это было настолько формально, что я больше запомнила подберёзовик, гордо стоящий у дороги, подбоченившийся налившейся шляпкой, чем суть разговора.

Вскоре, вернее, спустя минут эдак двадцать пять, перемахнув через лужу, которую я рассматривала как металлическое покрытие, позарившись на её блеск, мы свернули на тропинку в лес.

Тут же я выкрутила дыхалку на полную, позволяя густому аромату леса проникать на всю глубину моих лёгких. Тропинка вилась, пытаясь ускользнуть меж деревьев, а я шла, всё больше замедляясь. Дыхание растворялось, смешиваясь с тихим шорохом берёзовой листвы и шептанием еловых иголок. Пряный запах напитанной влагой земли и опавших листьев, перемежался с витающим, манящим ароматом тихой, грибной охоты.  Под ногами, попадаясь, задорно похрустывали шишки, а где-то впереди, светлела выходом опушка.

Ещё пара шагов и я вышла на пригорок. Как потом узнала, это был не просто пригорок – он носил гордое имя – Лысая гора.

Слева оказалось обустроенное место для отдыха – навес, два кресла и столик, а справа…обернувшись так, что косичка хлестанула меня по щеке, я впилась взглядом в расстилающиеся внизу озеро! Довольно ахнув, я поспешила вниз. Там оказались ещё строения: место для хранения инструментов, большой стол и…домик, куда мы предварительно постучали. Ответом послужила тишина. Войдя, мы обнаружили, что домик это ничто иное как баня с печкой, деревянным полом и полками. Ах, как там дышалось! Нагретыми смолистыми брёвнами, дубовой, берёзовой листвой и совсем тоненько свечным воском.

Оглядевшись, мы оставили вещи и подошли к озеру. Прозрачность и глубина. Я оглядела лестницу, уходящую в далёкое, мерцающее бледно-голубым дно. Окунув руку, я рассмеялась, вода прохладой лизнула мою ладонь.

Обернувшись, я встретилась взглядом с приятелем. Мы не были уверены в купании, но оба хорохорились в глазах друг друга.

- Ну что, голышом?

- Голышом.

Волнение от сказанной фразы вспыхнуло в груди. Это было обговорено раньше, но сейчас, когда всё было озвучено и утверждено…отступать было уже некуда.

В бане мы разделись и, распахнув дверь, слились в обнажённом единении с природой. Смотреть друг на друга мы избегали.

На цыпочках подойдя по мосткам к воде, я замерла. Было очень волнующе – неизвестное место и сразу такая близость. Мужчина, встав рядом, деликатно уступил мне право окунуться первой – не могу сказать, что я этого хотела. Расхрабрившись, я повернулась спиной к озеру и опустила ногу, нащупывая первую ступеньку. От неожиданности прохлады, я судорожно хихикнула. Первый позыв был – вылезти, но, гордый птиц внутри меня протестовал – как это я и вдруг на попятную, ну уж нет. И, собравшись с духом, я спустилась ниже и ниже, пока вода прохладным обручем не обвила мою талию. Я не любила и не люблю медленности ощущений, привыкания, нечего тянуть, если можно не тянуть и с этой мыслью, я расцепила пальцы, погружаясь в глубину  далёкого, спрятанного в лесу озера. Вскоре, спутник последовал моему примеру и вот мы уже поплыли вдвоём, рассекая зеркало вод.

Плавая, я оглядывалась, то любуясь солнцем, цепляющим макушки деревьев, то болотом, покрытым золотистой дымкой заката. От переизбытка ощущений меня пробирал смех, и я хохотала, запрокинув голову, в голубую высоту Северного неба. Это было счастье – такое незатейливое и такое бесмятежное-вольное на вкус. Мы болтали, шутили, и я продолжала смеяться, восклицая с периодичностью, что вот-вот утону – этого не случилось, да и не могло – я слишком сильно одаривала мир любовью, что бы он был готов попрощаться со мной.

Вскоре, мужчина засинел губами и собрался на выход. Я отказалась составлять компанию и продолжила плавать, наслаждаясь тем, как вода, рассекаемая руками и грудью, обволакивает, не встречая сопротивления, тело. Купаться обнажённой особое удовольствие – тотальное единение и принятие. Ты сливаешься со стихией, ты и есть она – такая же прохладная, ласкающая, прозрачная в ладони и бездонная, если заглянуть вглубь.

Я плыла, ощущая себя любимым дитём матери-Природы. Дитём, храбрящимся и пытающимся не думать о том, что или кто таится в этой многометровой глубине озера, с тёмной, берущей соки с болот, водой.

Пока я любовалась, плавая в мыслях, мужчина не терял времени и добыл из кустов что-то напоминающее металлический плот на пластиковых поплавках снизу. Конструкция выглядела ненадёжно, но мужчина, спустил её на воду, взгромоздился и, поплыл ко мне, гребя руками. Наблюдая эту картину, я хохотала так, что чуть самолично не отправила себя на дно. Если бы так случилось, то последней моей фразой было бы «не надо меня на ЭТОМ спасать» - типичная самодостаточная женщина в моем лице. Но мужчина доплыл быстрее, чем я утопилась.

Наш план был в его отсутствии. Вблизи плот оказался чуточку массивнее, и не было понятно, как именно на него залезть из воды. Именно тогда я и поняла, зачем каждое утро мучила себя упражнениями на укрепление глубоких мышц живота и мышц пресса. Ведь из воды я вылезла, уперевшись руками и изящно подтягивая бедра и ноги за счёт проработанных мышц. Это было красиво, это было элегантно, рельефно и обнажённо. Гордилась ли я собой в моменте? Абсолютно. Взобравшись на плот, я уселась на металлическую прохладу, напоминавшую помесь стиральной доски с тёркой и мы поплыли.

Первой остановкой было болото. Почему бы и да, решили мы и припарковались. Я шагнула было с плота на землю, как тут же моя нога с чавканьем погрузилась почти по щиколотку во влажный, жулькающий мох. Ощущение было неожиданным и не могу сказать, что приятным, поэтому я тут же взвизгнула и, погрузив вторую ногу, залилась хохотом от новизны чувств. Мужчина в это время затащил нос плота повыше на сопку, и мы отправились исследовать. Не успев сделать и пары шагов, я наклонилась, обнаружив самую что ни на есть северную ягоду, хитро глянувшую на меня из-под кружева своих листьев – морошку. Обрадовавшись находке, я тут же отправила её в рот, ощущая, как лопаясь на языке, стекает она водянистым искисла-терпким соком в моё нутро. Север был теперь не только снаружи, но и внутри. Я была им по сути, по праву рождения. В моих артериях била горячая, морошковая кровь.

Наклоняясь раз за разом, продолжая шлёпать по болоту, погружаясь в хлюпающую влагу, я не могла поверить. Как такое может быть, что вот прямо сейчас я абсолютно голая стою на болоте, жую морошку, нежась под закатным июльским солнцем на Крайнем Севере, как, как такое возможно? И, закидывая очередную ягоду в рот, утверждала – возможно.

Присев  в очередной раз, я заметила ещё ягоды, зелёными бусинами раскинувшиеся на моховой подушке – это была клюква! Так радостно было вернуться на Север, вернуться…домой. Впитать в себя всю прелесть, весь простор и богатства Родины.

Нагулявшись, мы вернулись на плот и поплыли дальше. Мужчина привлёк к гребле и меня, правда, пока я отхохоталась от предложения, пол пути он уже прогрёб самостоятельно. Следующей остановкой по плану был лес. Так же высадились и прогулялись, найдя облагороженную полянку. Так необычно и странно было спускаться обратно. Казалось, я откатилась на несколько тысяч лет назад и сейчас выхожу в своей естественности из леса, словно нимфа. Промелькнула мысль об одежде: она казалась такой…непривычной, чуждой. Словно никогда раньше она не обвивала мою талию, не стекала с плеч и бёдер, словно всегда я была естественно нарядна в своём природном обличии.

В лесу мы наелись голубики и, взяв палку для гребли, выломанную откуда-то, отправились дальше. Проплывая мимо ещё одного берега, мы заметили под водой стволы поваленных деревьев и обилие кувшинок. Я тут же захотела коснуться ствола ногой и, свесив её за борт, начала усиленно тянуться. Мои усилия привели к результату, но не тому и я, не удержавшись, соскользнула в воду и вот там уже я коснулась ногами холодных и склизких стволов. Это было неожиданно и не могу сказать, что желанно. Спустя пару мгновений, не помня как, я уже вновь сидела на плоте – не думаю, что у меня получилось залезть так же эстетично как в прошлый раз, тут важна была скорость и результат.

Медленно гребя, мы вскоре выплыли на середину озера и легли вдвоём на прохладный, влажный настил плота. Два человека – молодые мужчина и женщина, обнажённые, лежали на плоте посреди лесного озера. Над головой высоко сияло чистой голубизной небо, лучи закатного, но не заходящего солнца скользили по влажной коже, слизывая капельки воды, слева стеной раскинулся, огибая бесконечностью, лес, а справа, уходило за горизонт болото. Мы лежали вдвоём, задумавшись каждый о своём. Мужчина положил руку мне под голову, и я удобно устроилась, прикрыв глаза. Это великое счастье быть с человеком рядом без предрассудков, без мыслей, без ничего, касаться лишь душами, не нарушая, а лишь дополняя, покой друг друга.

Мы лежали долго, пока не услышали отдалённый разговор. Поднявшись, принялись лениво оглядываться, ища источник звука и насыпая, словно из рога изобилия, шутки о том, как странно, наверное, подойти к озеру и увидеть в центре его плот с двумя лежащими голыми людьми. Наши поиски не дали результатов, вероятно, охотники или грибники были далеко, а их голос просто хорошо слышался через болото.

Стало прохладнее, и мы приняли решение плыть к берегу. Отчего-то мне захотелось взять инициативу в свои руки и, забрав у мужчины палку, я принялась грести. На удивление, мне понравилось, и я усердно гребла, перекладывая влажную с облезающей корой палку из руки в руку. Мужчина в это время стоял позади, деликатно смахивая с меня подлетавших комаров и уворачиваясь от моих внезапных поворотов с палкой. Несколько раз он, конечно, не успел, но, что ж поделать. Бить мужчин пусть и внезапно - занятие приятное.

Весьма пикантно было чувство касаний. Я понимала, что комаров было в разы меньше, чем прикосновений, но минусов я не наблюдала, так как ощущала взаимность, периодически упирающуюся мне в бедро. Естественность, природа, куда уж нам против её зова… А нам было к берегу.

Подплыв, мы выгрузились, вернули плот на место и, заспешили в баню. Забравшись на полог, мы уселись и, начали болтать. Завёрнутая в полотенце, и объятия я слушала о горах, воображая. Мы сидели двумя мокрыми пичугами в не натопленной бане, прижавшись к другу и, вдыхая древесные ароматы, хохотали, ахали и охали над рассказами друг друга. Было хорошо, уютно и спокойно. Два человека, раскиданные по свету, сейчас сидели, найдя временный оплот друг в друге. Приятно было ощущать у себя на плече мужскую голову, прильнувшую в моменте. В моменте нежности. В моменте и моментах, из которых состоит жизнь.

Просидели мы так, наверное, около двух часов. Стало прохладнее, и было принято решение собираться. Одевшись, мы покинули баню, приютившую нас. Уходя, я обернулась, вновь окинув взглядом, словно застекленевшее озеро. Поднявшись на гору, огляделась вновь. Теперь моё внимание привлекло болото, видневшееся в низине за пролеском.

-Я хочу.

- Как скажешь.

Пожалуй, мой любимый диалог с мужчинами. И мы пошли туда. Уже подходя, я увидела, как издалека, приближаясь, к нам ползёт туман. От радости перехватило дыхание. Мне очень хотелось оказать в нём, но как? Идти по болоту – сыро, а иначе никак… Мужчина решил эту проблему быстро и, подхватив меня на руки, ступил на зыбкий мох. Я даже не успела высказать своего сопротивления, а лишь крепче прижалась, обхватив за шею руками. Пока мужчина меня нёс, я думала о том, как же кайфово быть на ручках, и почему я раньше отказывала себе в этом. Хотя, причина отказа была в том, что экс-партнёры были настолько худы и малы, что им нужны были силы на держание хотя бы себя. Так я думала, продолжая ехать на ручках. Вскоре мужчина меня поставил, водрузив на пенёк.

Я встала, шатаясь из стороны в сторону и тут же начала вертеть головой, пытаясь объять необъятное взглядом. Оценив, что долго я так сама не простою, мужчина подошёл и, приобняв, остался рядом. Душевно. Раскрыв глаза чуть больше их возможности, я смотрела, как белесой прохладой наползает туман. Медленно крадясь, он поглощал в себя одну за другой тощие в своём пубертате сосны-подростки. Беззвучно, мягко он вышагивал по моховым шапкам, оставляя в их закутках вечерние капли росы. Поднимаясь, он застилал и небо, едва брезжившее угасающим закатом.

Замерев, я смотрела, распахнувшись душой – не передать ту красоту, то чувствие, переполнявшее меня. Прижавшись к мужчине, я перебирала ещё влажные пряди с серебристыми нитками волос. Происходящее было волшебно, но, пожалуй, самое прекрасное было – это возможность разделить. Разделить всю гамму чувств…не говоря ни слова.

Вскоре, туман добрался и до нас, окутав влажной прохладой и мужчина, подхватив меня, радостно пискнувшую, понёс обратно. Я ехала на ручках, меня несли в лес, а передо мной, куда бы я не бросала взгляд, расстилалось Северное бескрайнее, покрытое туманом болото. Родина души моей.

Поднявшись на гору, мы ещё немного посидели под самодельным навесом, развалившись в жёстких креслах и упоённо наслаждаясь моментом под непрерывный комариный звон. Он надоел быстро, как и его обладатели, лезшие во все мыслимые и нет отверстия.

Поднявшись, я накинула на голову капюшон мужской рубашки, которая оказалась на мне ещё до болота и мы отправились в обратный путь.

После всех видов я ощутила небывалый прилив сил и энергии, поэтому почти весь обратный путь я бегала, прыгала по дороге, сопровождая все свои действия хохотом, улюлюканьем и песнопениями. Мужчина шёл молча, возможно, улыбался.

Дойдя до мотоцикла и убедившись, что его никто не украл, что было бы печально, мы загрузились и отправились обратно. На меня вновь напала принципиальность, и держаться за мужчину я отказалась вновь. Держаться за поручни не хотелось тоже и тогда…И тогда я распахнула руки!

Мы мчались по трассе, среди бесконечных, уходящих за горизонт лесов, мотоцикл летел, чиркая асфальт, и я летела на нём, раскинув крыльями руки. Ветер забрался под распахнутую рубашку и сердито захлопал её полами у меня за спиной, а я мчала, вопя от счастья. Каждый миг, каждая секунда оправдывала буквально всю жизнь до. Тотальная, всеобъемлющая свобода от кончиков пальцев, мёрзнувших в перчатках не по размеру, до хвостика косички, смешно болтающегося за спиной. Я не только была пронизана, я состояла из самого лучшего и светлого, что случалось, и будет случаться со мной. Истина мироздания упруго сжавшись, пронзила мне грудь, рассыпавшись искристым хохотом в моём сердце.

У моего подъёзда мы попрощались, обнявшись. А на следующий день я писала мужчине о том, что я вся в синяках, царапках, у меня болят мышцы и зудят комариные укусы из которых я стала состоять процентов на восемьдесят. Писала затем, что бы поблагодарить. Это было прекрасно и превосходно. Пару часов самого сока, яркого брызжущего концентрата жизни самой. Я выпила до дна. Отпечаток губ - на бокале.

*Прищурившись, улыбаюсь сквозь призму, глядя на тебя*

Я подниму его ещё не раз, составишь компанию?

Небольшое видео одного рабочего дня ( с обратной дорогой фактически двух). Рано утром, в 3-6 утра с города идёт посадка на автобус, в 8-9 утра прибывает автобус на вертолётную площадку в паре сотне километров от города, на ту что ближе к нужному промыслу. Час-полтора полёта на вертолёте со скоростью 260-320 км/ч над бескрайней тайгой и Васюганским болотом и вот я на месте, после прохождения всех формальных процедур типа осмотра, регистрации, получения разрешения на проведение работ я отправляюсь к точкам отбора проб. Друзья много раз просили снять как проводится сам отбор проб, но честное слово, не до камеры в этот момент)))) а вот дорогу до пункта отбора проб, пока ещё налегке и руки свободные - можно и снять! Обратный путь тоже не снимаю тк как правило тащу на себе 20-30 килограмм проб, и там уже думаешь как бы не ухнутся в болото или на сук аль палку не нашампурится. В этот вечер меня поселили с местными мужиками, у них уже быт налажен, пригласили поиграть в настолку, отказыватся не стал хоть и устал за день))) а утром обратная дорога в город. Вот так выглядит один из вариантов моих выездов в поле.

Взмах горящим поленом. Фрол отшагнул. Примеривался топором, целя ударить обухом.

Ещё один взмах – и горящее полено со свистом пролетело мимо его шеи, задев краем щёку, мужик оскалился.

Что ж, от этого можно уйти, попробовать всем навязать погоню. А потом вернуться к Урясову. Деда, когда он один, Ефим больше не боялся – как-то странно изменилось всё в голове, решил почему-то, что сдюжит.

И побежал.

Дед Матвей ругался и проклинал землю, которая позволяла их жертве быстро от них уноситься.

Задумка удалась, вот только не полностью. Топор рукоятью ударил Ефима в спину, свалить его не сумел, а вскоре к погоне присоединился Игнат. И вот они уже вдвоём пытались отрезать путь беглецу от ручья.

Это у них не вышло. Ефим перебрался на другой берег, ринулся углубляться в лес и на какое-то время ему удалось затеряться, слышал, как они потеряли его, начали отставать. Попробовал их подтравить, шумом обозначил своё местоположение. Но малость не рассчитал. Мужики всё же лесные, перехитрили его. Ничего и никого они не потеряли, зашли с хитрецой со спины в темноте, и на этот раз обухом дали по затылку. Добавили, когда он не упал, на земле скрутили руки за спиной и туго связали.

– Не дёргайся, - бездушно обронил Игнат, - руки для ходьбы не нужны, будешь дурить – отрублю кисть…

Пришлось подчиниться.

А дальше начался утомительный переход. Дед Матвей успокоился, зыркнул из-под бровей на обоих, когда они с Урясовым вновь оказались вместе, отдал приказ вести. Он у них верховодил. Молодые мужики подчинились, подняли обоих с земли и повели обратной дорогой, изредка толкая тычками в спину.

Путь оказался неблизким. Вроде и яд отпустил, а сил-то без еды не прибавилось, ноги дрожали.

Вскоре Урясов упал. Пинками его пытались поставить на ноги, но проку от побоев не было.

– Руки мне развяжите, я поведу, – упросил Ефим.

Развязали, коротко покумекав. И он повёл.

Светало. Последние полверсты практически тащил Александра Григорьевича, Фрол помогал. Прошли мимо дома деда, и ещё через полверсты показалась заимка на четыре дома, с множеством пристроенных сараев и хлевов. Блеяли овцы, промычала корова. Грязные дети возились в луже и с любопытством рассматривали тех, кого привели. Выглянули бабы. Солнце после непогоды ярко сияло с рассвета, не по-осеннему, и, похоже, тут начинался счастливый день.

С Урясовым их определили в сарай. Холодный, но с дровяным полом – бугристый, выложенный поленьями. Крепкие стены, дверь закрыли плотно, свет пробивался через несколько щёлочек в стыках досок и через крохотное оконце под крышей, затянутое бычьим пузырём. Пахло мышами, сырой древесиной.

Александр Григорьевич лишился чувств, болезненно стонал. Всё чаще надрывно кашлял, и Ефим подстелил под него свой плащ. Сам продрог насквозь.

– Что будет-то с нами?.. – спросил он Фрола, когда достучался в дверь, допросился горячего отвара для Александра Григорьевича, и двое принесли им просто кипятка.

Ответа он не получил. Даже кипяток – уже какая-то забота, бережно поил из кружки Урясова.

К вечеру получили лепёшку – одну на двоих, на ней – небрежно лежали кусочки сала, обжаренного на сковороде и слегка подгоревшего. Первая еда за последние два дня.

Александр Григорьевич не поел. Вяло жевал, и хлеб со слюной выходил обратно. Почти не разговаривал, глаза не открывал. Что-то бормотал несвязное – у него начался сильный жар, крупно трясло. Ефим прижимался к нему, чтобы согреться, сам начинал покашливать.

А на рассвете следующего дня пришли двое незнакомых мужиков, грубо отпихнули в сторону Ефима и утащили больного с собой. Он кричал им вслед: «По что?.. Куда?..» И также молчание – единственное, что внимало его словам немым напряжением.

К полудню закутался в плащ и уснул.

***

Шесть дней Ефим провёл взаперти. Мочился и гадил в угол, никто за ним не убирал, а убрать самому не позволяли.

Кормили плохо, но дважды за день давали воды.

Однажды он изловчился и поймал в сарае крысу – та вылезла из пола. Убил её и жадно съел. На шестой день поймал сразу двух, и тоже разделался с ними очень быстро – до коликов в животе.

Еду из себя не выпустил. Сумел удержать, боролся с рвотными позывами. Голод страшнее любой болезни.

Случайность, которая позволила ему повернуть всё в пользу себя, вышла нежданно – под вечер седьмого дня. Игнат пришёл один, без Фрола или ещё кого-то. Решили, что слишком слабый, не знали про крыс.

Полено, изъятое из пола, ударило вошедшего по голове. Ефим собирался драться, но снаружи никого больше не было. Оставил приставника лежать на своём настиле из старой соломы – сторож он так себе, сам боком к нему под удар повернулся. Кровь залила разбитую голову.

Ещё до конца не стемнело, пришлось низко присесть. И улавливать ухом шорохи и шаги, что изредка доносились из-за сарая. Кто-то проходил близко, кто-то немного дальше, где-то повизгивали дети, не закончившие дневные игры.

Пальцы вцепились в то же полено – кто-то же должен проведать Игната, ушёл-то давно. Однако никто не появился. И с наступлением полной темноты Ефим решился, вышел за угол и начал удаляться от места заточения.

Дома́ на заимке стояли квадратом, с заборами из жердей, толстых и надёжных. Изгородь отделяла заимку от леса. Если б не луна, бежал бы сразу, а так – приходилось хорониться.

У изгороди его спугнули – тихо тогда побежал к одному из домов, услышав голоса, укрылся под забором.

Затем, когда шаги направились в его сторону, начал обходить и забор, быстро перемахнул его за углом – собак, он успел заметить, в поселении не было, ни разу не слышал лая.

Двор оказался похожим на тот, где в одном из сараев сидели они с Урясовым. Их словно тут по одному образцу лепили, всё одинаково. Постройки не старые, видно же, что заимке нет пяти лет. Как и зачем построили, в таёжной глуши, далеко от людей?..

Внезапно пришлось переместиться дальше по двору – шаги и голоса приближались именно сюда. Кто-то зашаркал ногами в сенях дома, Ефим шмыгнул в открытый сарай. Люди вошли, к ним вышла хозяйка, какое-то время говорила с ними, и они удалились.

Пока он сидел в темноте, руками нащупал лампу. Нашёл, чем разжечь, при плотно закрытой двери сделал фитиль совсем крошечным.

Ну, конечно! Погреб. Крышка зияла в земле. Можно разжиться провизией, быстро поесть и взять с собой в дорогу.

Снизу холодный вздох обдал лицо, сырая погребная земля.

Ступени. Яма глубокая, спускался в неё осторожно и опустил над головой крышку – ну, мало ли где шарахаются ночью по двору его обыватели.

Множество кадок, все деревянные, те, что побольше – с двумя, тремя железными обручами, некоторые – прямоугольные, выдолблены, как корыта, из цельного дерева. Одна из кадушек, с квашеной капустой, была вскрыта первой.

Ефим жадно забрасывал в рот и глотал не жуя. Опустил ладонь, надавил и вычерпнул пригоршней кисленького капустного сока, выпил, обливаясь, как квас. Вытер пальцы о бороду, прибавил огня и перешёл к небольшому бочонку. Двумя руками откупорил неподатливую крышку. И как только заглянул внутрь, едва не выронил фонарь…

Оттуда смотрела на него голова. Утопленная затылком в рассоле – но голова человека, которого он знал. Устюжанин.

Он сразу отпрянул, грудь заходила ходуном, перед глазами темнело. Воздуха стало не хватать в прохладном погребе, затылком ударился о жёсткий подкос, испугался, отскочил. И в следующий миг кислый капустный сок вместе с желчью и плохо пережёванными листьями вышел из него в едином рвотном позыве. Пенился лужицей в свете мерцающей лампы.

«Это не упыри… А было тут нечто у вас… Не слышал?.. Не помнишь?..» – говорил ему Урясов, которому он не желал упорно внимать.

Голова Александра Григорьевича и руки по локоть оказались в следующем бочонке. В других – части туловища, обрубки конечностей, потроха – целый разносол в погребе безбожных нечестивцев! Такое и представить в голове своей невозможно, откуда подобному хищному скотству взяться в человеке?..

Рубаха от холодного пота прилипла к спине, в ушах стоял гул, били молоты. Ефим старался прийти в себя. Другие бочки не открывал – боялся увидеть их содержимое. Смыл во рту вкус горькой рвоты тем же капустным рассолом. Увидел топор, небольшую лопатку. Лопатку оставил, а топор прихватил. До малого загасил в лампе свет и начал подниматься. Рёбра от стука сердца трещали в груди, зубы, чтоб не стучать, стиснулись.

В сарае нашёл старую фуфайку. Скинул длиннополый тяжёлый плащ, надел её на себя. Что ж его не кормили, коли на мясо готовили? Надоело с домашним жирком, захотелось сухонького «дичка»?

Слух вгрызся в тишину снаружи. Ефим вышел во двор. Двинулся к дому, где в окнах горел жёлтый свет от сальных свечей. Шёл ужин.

В сенях скрипнул пол.

«Игнат?.. – приглушенно раздался из избы услужливый бабий голос. – Отец осерчал…»

Открылась дверь и ноги переступили порог.

Шестеро уставили на него глаза. Седой старик, чем-то похожий на деда Матвея, баба лет сорока пяти и четверо детей. Миски на столе дымились, двое детишек чавкали, один обгладывал мизинец.

Нехристи… Ни Бога не боятся, ни местных духов…

Ефим закрыл дверь и поднял за собой засов. В ушах забурлила кровь. Баба запричитала, дед потянулся за ножом, лежавшим возле нарезанного хлеба.

Дети перестали есть…

Огонь разгорался внутри, охватил в избе всю переднюю. Горело сухо и жарко, изба была протопленной, оранжевые, жёлтые языки подбирались к окнам. Пожара соседи ещё не заметили, и Ефим выжидал, хотел видеть, сколько взрослых мужчин в поселении, и кто его будет преследовать.

Наконец, открылась первая дверь – пламя к тому времени вылезло из окошек, начало карабкаться вверх по срубу, дом гудел.

Выскочили трое мужиков, закричали.

Из двух других домов повыскакивали ещё. Всего одиннадцать взрослых, и трое из них старики. Не такие бодрые, как дед Матвей, ноги переставляли не больно-то шустро. Сбегались тушить пожар, который уже разошёлся.

Поняв, что с пламенем не совладают, принялись рубить круговую изгородь, чтобы огонь не перебросился по ней на другие жилища.

Кто-то ринулся к сараю, где держали Ефима и Александра Григорьевича. Его опознать не удалось, но как минимум четверо мужиков оказались знакомы – из охотников и собирателей, пропавших в разное время в таёжном лесу и болотах целыми семьями. Что за злые духи объединили их, испоганили, очернили душу и собрали всех вместе?.. Первым пропал дед Матвей. Дом его стоял в полуверсте отсюда, а, значит, строился первым. Он у них стал за главного, это уж было точно.

Впрочем, когда Ефим насмотрелся вдоволь издалека на бушующую огненную стихию и метания кричащих людей, наслушался их ругани и проклятий, дед Матвей объявился сам. Разъярённый, с ружьём. Тогда он и отступил в лес. Пусть теперь ищут его в темноте с факелами, он при свете луны будет двигаться явно быстрее. Страх и опасения покинули его вовсе, это был его лес, пусть и местами незнакомый, его родная тайга, которую так любил. Вот и узнает, кого она защитит. Позволит уйти ему, или, под покровом ночи, не станет препятствовать людоедам…

***

Лучи солнца, бледные и ледяные, скользнули по его лицу, когда Ефим в третий раз вернулся к ручью. Точно, не обошлось без местных духов, скорее – ему неизвестных. «Кольцо» с охотниками они успели разорвать с четвёртого раза, и только потом набрели на угодье деда Матвея. Дороги здесь заговорённые. Понять бы их «карту». Тогда будет легче соскочить.

На завтрак – сырая рыбёшка. Убитая белка легла за пояс – успеет пообедать, уйти б от проклятого ручья.

Новая попытка также не увенчалась успехом. Ефим уставал. Беличье мясо согрело утробу и чуть не вышло наружу – свежие воспоминания об увиденном в погребе нагоняли периодически тошноту.

А оказавшись вновь у ручья, он услышал голоса – объявились преследователи. В этой группе их было трое, наверняка где-то искали и остальные. Голос Фрола узнал, остальные звучали тише, шли быстрым шагом по оставленному беглецом следу. Вот удивятся, когда увидят, сколько колец следов проложил их узник, стараясь запутать тщательно.

Узник?.. Обед. Или ужин. Еда про запас…

Он даже с интересом наблюдал, как его выслеживали. Видно было, как злятся на него, вскоре появился и дед Матвей. Вышел из-за деревьев, ругал бранными словами своих подопечных, а мужички вжимали плечи. Все, кроме Фрола. Это показалось любопытным. И несколько дней назад Фрол как будто бы делал то, что ему велят, с не самой большой охотой. Не очень сопротивлялся, но выглядел напряжённым.

Сидеть в кустах надоело. Как только люди, искавшие его, отдалились, Ефим привстал. Низко пригнувшись пошёл вдоль ручья и держался ягодника, что б не увидели издалека его горбушку. Выпрямился, осмелев, и перешёл на быстрый шаг, затем зашёл в воду. Если не вырвется из проклятого круга, не отпускавшего от себя, рано или поздно ослабеет и его догонят. Пустят на отбивные, щи с кислой капустой, селянку и прочие яства – от мысли о таком передёрнуло.

Солнце совсем сходило с ума. Недавно тонуло в снегах, пряталось за вьюжными вихрями, в этот же день словно вспомнило лето. И отдавало остатки тепла, припекая макушку. Ефим пропотел насквозь, не помнил на своём веку таких погожих деньков в эту пору дозревшей до спелого осени. Только через час он понял, выбившись из сил, что ноги вывели в новое место – место, которым не ходил. Неужто вырвался. Сбавил шаг, восстановил дыхание, выбрел к широкому болоту.

До́ смерти чуть не напугал медведь – жрал ягоду, вылез из колючих кустов. Уже хорошо – крупный зверь, следов которого в заговорённом кругу не наблюдалось. Затряс головой, сам был напуган, нападать не спешил, но и не сбёг.

– Шёл бы ты спать… – обронил Ефим, остановившись на месте и глядя на зверя. В берлогу ещё не залез, добирал жирку, человек в глуши – хорошее лакомство.

Видимо, медведь решил иначе. Издал тихий рёв, посмотрел исподлобья долго и пристально, а после полез обратно в кусты, ягода казалась вкуснее.

Разошлись. А по сердцу – лучше быть сожранным зверем из леса, чем тем, кто зовёт себя человеком.

Второй раз пришлось испугаться, когда впереди кто-то кашлянул. Ефим снова застыл. Крепче сжал свой топор. До рези в глазах всматривался в деревья, встал потихоньку за берёзовый ствол.

Он ослабел.

– Не сгуби, тайга-матушка…– губы зашептали, словно молитву. – Не чужой вроде... Не первое колено в твоих-то землях... В лесах густых и болотах топких... По глубоким оврагам да полянам с цветочками... Не дай сгинуть, матушка... Прибери, но ко времени... Укрой от чужих глаз, берёзонька белая…

Захрустели сучья. С ружьём вышел Фрол. Нацелил на него – появился сбоку и видел, как беглый прячется.

– Что?.. – устало спросил его Ефим, готовый к последней схватке. – Неужто не разойдёмся?..

Фрол долго смотрел. Затем опустил ружьё.

– Туда иди… – указал он рукой направление.

Ефим аж чуть не подпрыгнул, с трудом поверил услышанному.

– А ты?.. Пойдём и ты…

Тот, помолчав, покачал головой.

– Семья, детишки… – глухо ответил он в бороду. – Да и не выйти. Матвей заговорил нас. А ты уходи…

Развернулся и пошагал в тайгу.

– Да как же так вышло?.. – крикнул в спину Ефим. – Что с вами со всеми?!..

Но Фрол не ответил. Шаги стихли в вечернем лесу.

***

Сон не шёл. Спать пришлось без огня, стало зябко. Сделал себе лежанку из сосновых лап, выложил дно небольшой ямы и сверху накрылся тем же. Хвоя, когда её много, – хороший утеплитель, лапник надёжней одеяла.

Изредка ухал филин. Сытый или ленивый, самое время его охоты, а он оставался всё там же, где-то шагах в пятидесяти. Вроде как не один, подумал Ефим, словно птица с ним разговаривала.

Любопытно, спали ли его преследователи. Тоже не железные, а, может, отступились – ну, ушёл и ушёл.

«Да нет, навряд ли…» – не стал он себя тешить пустой надеждой. Это ж не люди, а волки, хуже волков. Будут загонять, пока не настигнут. Раньше бы выбраться к живым людям. В этих-то и жизни нет, питаются человеческой плотью – сущие мертвецы, упыри. Только не те, что в де́довских сказках…

Сон был коротким, зато принёс сил. Тайга дышала хвоей, близким рассветным утром.

Остатки белкиной тушки Ефим запивал водой, чтоб не вы́рыгнуть. Лежанку свою припорошил опавшими листьями. Мимо пройдут – не заметят. И выбрал направление, казавшееся верным.

Пошёл.

Скорость не набирал, берёг силы. На какой-то миг даже местность показалась знакомой, но потом вновь упёрся в болото, которого прежде не видел. Растительность необычная, нигде такой не встречал, а, значит, плутал пока где-то, в местах малохоженых человеком. Ни тропок, ни меток на деревьях, и птицы со зверем совсем непугливы. Даже медведица с двумя медвежатами лишь настороженно посмотрела, не бросилась, словно видела двуногих впервые, не знала, опасными были они или нет.

В болоте увяз. Не стал обходить его долго, решил немного пройтись водицей, всё так же путал следы. Выбрался кое-как, провалившись по пояс, а добравшись до суши увидел вдруг свежий пепел – остатки ночного костра.

Тут побывали трое. Подбитые сапоги, как у тех с заимки. Широким гребнем прочёсывали лес, искали пропажу, останавливаться не собирались. Что, может, не только ручей мог водить за нос, были другие места? К слову, вот это болотце.

Ефим завернул круче к западу. Двигаться надо было на юг, с той стороны выходили из лагеря на охоту неделю назад. Но лучше дать кругаля́, местные любители плоти знали наверняка, откуда чаще приходит их ужин, отлавливали по направлениям. А то и сами подбирались к поселениям ближе, ходили на охотничьи тропы. Экая досада – охотник думал, что вышел на зверя, а сам попадался как этот зверь…

А вот и ловушка! Ефим её обошёл. Яма с острыми кольями, ветвя́ми прикрыта сверху, ставили на того, кто в неё попадётся. Питаться одними людьми жители чёртовой заимки никак не могли, где же столько взять люда им на прокорм? Лакомство, не основная еда! Видать, далеко заходили от места, где обитали. Разве что только он сделал круг и очутился поблизости, вновь дошагал до места, откуда сбежал. Поди разбери, какие ещё дороги водили кругами.

Остановившись немного отдохнуть, Ефим присел. Шустро обдирал с куста ягоды, полдень запрятал солнце в тяжёлые тучи.

И вдруг послышался тихий свист.

Следом за ним – цоканье языком.

И кто-то игриво начал его подманивать, словно домашнюю птицу.

Затем появился – он уже стоял с топором наготове, сделал шаг, чтоб отступить, увидев явление незнакомца.

– Да ты не бойся!.. – сказал мужик, медленно надвигавшийся на него с ружьём. – Куда ты сбежишь? На нашей ты территории, лес тут не твой…

Ефим поёжился. Да погонял их неплохо, могут стрельнуть. Порубят на куски его же топором и донесут частями, не выйдет, как в первый раз.

А потом от злости, не метясь, швырнул топором – сам от себя не ждал такого действия.

Топор возьми и угоди поселенцу в лоб.

Тот рухнул, ружьё его выстрелило. И сразу же вокруг заголосили, трое или четверо – сам выбрался к ним навстречу.

Ноги развернулись и побежали, некогда было возвращать единственное оружие. Прыгал через кусты и улепётывал вдоль болота. А сзади кричали.

– Давай! Загоняй!..

– Стреляй по ногам!..

– Кишки выпускать живому, пусть сам их отведает!..

Страх вдруг пронзил такой, что тело едва его слушалось! Туловище околело, только сейчас осознал, насколько замёрз. Ноги спотыкались и пальцы рук леденели, ловя встречный воздух.

У малого оврага он кувыркнулся. Быстро вскочил и снова бежал. Звуки шагов к нему приближались, трижды стреляли, но промахнулись. Последняя пуля щёлкнула в дерево рядом.

И вдруг Ефим словно упёрся в стену. Какое упёрся?! Врезался в неё, налетел. Вонзился, словно в резину, и его засосало, втянуло куда-то, швырнуло на землю.

Он сел, встряхнув головой, та сильно кружилась. И сил в себе встать не нашёл.

Видел четверых преследователей, очень близко, да только они будто ослепли. Бегали рядом, остановились. Словно его потеряли. Крутили бородатыми головами и никак не могли понять, куда он исчез. Злились, брызгали в воздух отборной бранью. До прозрачной стены вроде не дошли, разбежались по двое в стороны, гикали и угрожали убить, сожрать всего до мошонки.

– Чего ты так испугался?.. – раздался вдруг голос сзади. – Ну, проходи, коли пришёл…

Ефим развернулся, чуть не оставив в штанах дыру – от резкого прокру́та на земле и от того, что могло выйти от страха.

Сгорбленный старый дед стоял на пороге. Маленькая избушка. Дымок поднимался из трубы. В дворовых лаптях, рубахе под пояс – серого, почти землистого цвета, из грубой ткани. Седая борода по пояс.

– В дом, говорю, проходи… – повторил раздражённо дед.

Повернулся спиной и шагнул в своё скромное жилище, собранное будто из частей леса…

***

– Знаю я про них…– устало выдохнул дед, пока Ефим деревянной ложкой черпал похлёбку – горячую, с зайчатиной, с луком, глотал её, обжигая горло.

– Давно бы извёл, да силы уж не те. Вот ты на смену и пришёл – так она захотела. Тебя присмотрела мне в помощь…

– Кто?.. – совсем ничего не понимал Ефим, и даже ел как будто не сам, а кто-то за него – а он всё был там ещё, снаружи, за кругом, очерченным вокруг дома деда.

– Кто… – ворчливо нахмурился дед. – А кого ты просил о помощи? Запамятовал?.. – Тайга-матушка, наша владычица.

Тут уж можно опешить. Хозяин избушки говорил непонятно, и вид у него был странный. Разве что, не отталкивающий, как у Матвея, скорее притягательный, и немного неопрятный. Сушёные ягоды застряли в бороде, виднелись хлебные крошки.

– А ты тогда кто?.. – спросил его Ефим, чувствуя, что в сгорбленном столетнем старце жизнь ещё не закончилась, бил её слабый ключик, способный на многое.

– Неужто лесной дух?

Дед облизал ложку и хлопнул вдруг ею Ефима по́ лбу. Тот аж отпрянул – не больно, но очень внушительно.

– Сам ты… дух бестолковый, – пробормотал он. И добавил тише: – Прошёл же как-то… Она пропустила, зелёного, неоперившегося… Они сколько раз проскочили сквозь, а ты не проскочил. Что мне роптать, если воля Её?..

Встал. Вывел гостя во двор. Сели оба на сухое брёвнышко. Весь лес был вокруг виден, но чувствовалось, что это маленькое пятнышко посреди него – избушка и крохотное подворье – словно от всего отгорожены, некой незримой защитной чертой.

В углу двора поднялся большой волк, но Ефим не вздрогнул, видя, что дед не беспокоится. Свой, видать, волчишка, прижившийся. Шумно зевнул во всю пасть, вытянул спину, передние лапы, и подошёл обнюхать незнакомого. После вернулся в свой угол, лёг, задремал.

После некоторого молчания дед хлопнул себя по ляжкам.

– Так! – сказал он, поднялся, хрустнув коленями – встал вместе с ним и Ефим. – Выберешься – всё равно беги, беги дальше от люда. Жди, пока всё не затихнет. Охотники с тобой же в лес уходили? Могут тебя обвинить…

– Откуда про охотников знаешь?

Дед только махнул рукой.

– По лесу походи год-другой, поживи под небом. Может, ума наберёшься, видеть начнёшь. Потом возвернёшься в деревню. А лет через двадцать – ко мне, Она тебе скажет, когда… Жаль, жить из-за тебя дурака дольше придётся, намаялся я уже по земле хаживать…

Посмотрел на него.

– А этих не бойся. Слабые духом не сдюжат, в тебе дух-то есть. Выпусти его разгуляться… Иначе Она передумает…

Положил затем обе сухие ладони ему на грудь. И вдруг как толкнёт – Ефим так и отлетел.

Снова ударился в незримую стену, прошёл сквозь неё. Опять был в лесу, не видел ни крохотной избушки, ни старика, ни серого волка в его дворе. Сидя на заду озирался, ушами улавливал звуки…

***

Сытная похлёбка булькала в животе. Всё ещё было горячо, тепло растекалось по телу. Сил будто стало вдвое больше, и Ефим перешёл на лёгкий бег. Продрался кустами, глотал мошкару, вышел к оврагу и краем обогнул, пока не упёрся в речушку. Вмиг перебрался по мелководью, и уже на другом берегу снова столкнулся с погоней.

Быстро с земли подобрал дубину. Гнилушка гнилушкой, но угодил метко в цель – вдребезги разлетелась о голову Ерофея, вышедшего на него с топором.

Удобный, ухватистый. Стрелять в человека непривычно, даже в такого, а вот зарубиться в ближней схватке зазорным Ефим не считал – всё же по-честному.

К вечеру места будто стали знакомыми. Появилась первая тропа – едва видимая, однако не звериная, проложена ногами человека, ягодниками или охотниками.

Он пересёк её и начал поворачивать на юго-запад, туда, где путь лежал к поселениям. Только бы дойти до людей. Дед сказал прятаться, но слишком уж много преследователей, надобно, чтоб отстали, столкнувшись с силой, вряд ли обнаглеют и попрут напролом.

Где-то через версту его нагнали ещё двое – обоих не знал, запомнил лишь топорщащиеся рыже-золотистые бороды, громче всех орали, когда начался пожар, и бегали прытче других.

Выстрелов Ефим не убоялся – никто не попал, промахнулись. Слаженно махали ружьями, пока не перебил топором одно. Обухом в лоб оглушил соперника, и со вторым пришлось повозиться.

Вреда причинить не сумели друг дружке. Заметно стало, что рыжий устал. Пятился чаще, в глазах неуверенность, злость и обида. Ноги вроде короткие. Чего уж судьбу испытывать? Ефим побежал. Скоро подоспеют другие на выстрелы.

С дедом Матвеем столкнулись один на один.

– Куда ж ты бежишь, соколик?.. Ребрышки дай обглодать…

Прыткий, как трудолюбивый подросток, двигался он проворно, с короткой и толстой жердью в руках норовил подобраться ближе, ударить по голове. Топор встречал её всякий раз, оставляя зарубки.

– Соколики твои – воробьи… – отвечал в пылу схватки Ефим. – Теперьча щипанные… Подбери их пёрышки!..

Взмахнул, перерубил жердь!

Но дед не успокоился, отступил на шаг, перехватил огрызок поудобнее – тот стал чуть длиннее топора, – и опять пошёл в нахрап. Силища у старика и ловкость были как у молодого! Так и погнал Ефима дальше спиной, пока тот не ступил ещё в одну мелководную речку, перешёл её вброд, остановился на другом берегу, а Матвей остался напротив.

Смотрели друг на друга, тяжело дышали. Драка их затянулась.

Внезапно со спины послышался отдалённый крик. Дед Матвей вслушался, но крик доносился с другой стороны, вовсе не его соколики бродили под вечер по лесу.

Затем крик повторился, ближе. И кто-то проголосил: «Ляксандара Григорьич!..»

Назвали имя Урясова.

Матвей улыбнулся. Желтозубая, хищная улыбка в начинавших сгущаться сумерках, тонкие слюнявые губы.

Узенькие глазки блеснули огоньком.

– Ищут…– сказал дед Матвей удовлетворённо. – Значит, найдут…

Отступил ещё.

– Ну, бывай… Может ещё и свидимся…

Повернулся и быстро потрусил в лес.

Ефим же ясно предчувствовал, что встреча их была не последней. Однако сейчас думал не об этом. Прав был лесной дед – могут подумать на него, он, мол, сгубил троих мужей из царской экспедиции, увёл на охоту, и где-то все сгинули, выбрался только сам.

Потому стоять не остался. Голоса поисковиков становились отчётливей. Выбрал нужную сторону, и сам растворился в тайге, покрытой вечерней росой и бросавшей первые тени…

А что, собственно, видела Она – вечная и строгая Тайга-матушка?.. Сочный Её осенний лес, дышаший силой, расцветшие бледным окрасом болота, глубокие сырые овраги и густые завалы, травы, кусты и зверьё, ручьи, озёра и реки – многое протекло перед их глазами. Худшее и лучшее, страшное ликом смерти и трепещущее каплями жизни, доводящее до полного бессловесного безумия и завораживающее настолько, что дыхание замирает в груди, а на глазах выступают слёзы.

Тайга видела всё.

И бережно хранит в своей памяти…

Автор: Adagor 121 (Adam Gorskiy)

Ефим завершил подъём.

Повернув голову, глянул вниз – никто не отстал, шли за ним гуськом, карабкались по чавкающему косогору. Ветер задувал под широкие полы. Бесновался с самого утра, чередуя резкие порывы с сильным дождём, принимавшимся время от времени колотить по земле.

Первым шагал Урясов. Из Русского географического общества при императорском дворе; за ним – Кондратьев. Этот – из бывших рудознатцев, навязался с Урясовым в экспедицию. Устюжанин замыкал шествие, нёс самый большой заплечный мешок на горбу. Силой отличался нечеловеческой, ворочал в лагере в одиночку тушу убитого медведя. Зверь ночью забрёл – а Устюжанин его подстрелил, последним оставался у огня. Взяли на охоту как самого молодого, выносливого.

Ефима наняли проводником.

– Перекурить бы?..

Урясов не поднялся наверх, сбросил мешок, остановившись в десяти шагах от вершины. К нему подходили другие. Ниже не так трепал ветер, дождик к тому же закончился. Достали трубки, набили табак, долго потом раскуривали. В такую погоду и собственная шкура отсыреет, не то что табачок.

– Ну, как тебе такая охота, Иван Палыч? – спросил Урясов у Кондратьева – без всякого при этом недовольства Ефимом, сразу показался самым открытым из троицы.

– Вымокли так вымокли, Александр Григорьевич…

– Ничего!.. Отыщем дорогу и разведём огонь, – не унывал географ. – Обсушим косточки у костра…

Отыщем, обсохнем… Никогда Ефим ещё так не плутал: даже не понял, где сбились с дороги. Ходил тут не раз, знал многие речки, озёра, овраги, но ручья такого припомнить не мог. Конечно, с виду все они одинаковы, но только не этот – журчал, будто что-то нашёптывал. Вот, вышли опять к нему. Охотники из экспедиции пока не увидели, но сам-то Ефим стоял на гольце́ – вон же, курве́ц, под холмом петляет! Место иное, течение ниже, однако ручей был тот, не другой.

Снизу по спуску повеяло холодом.

«Кто ж нас так водит…» – думал Ефим. Он сделал всё, как обычно: духов прикормил хлебным мякишем, оставил им молока, повязал на ветвях ленты. Бросил в огонь кусок мяса. От лагеря экспедиции, в котором уже неделю ждали приезда начальника, не больно-то далеко отошли – вёрст десять с гаком. Самих ещё искать придётся.

«Кто же так водит…» – повторял про себя.

Через пару часов начнёт смеркаться. И ночевать там, где ходили по кругу, делом было дурным.

Ох, и дурным!..

– Чего ты там всё бормочешь, Ефим?.. – вроде как даже весело спросил Урясов. Табак бодрил дух. – Кто водит, куда?..

Подбадривающе улыбнулся – ему, простому мужику.

– Идти, говорю, надо, баре… Ночь скоро… Место бы выбрать.

По спуску холма, перейдя вершину, съезжали как на салазках. Мешок Устюжанина вывалялся в грязи, скользил впереди него, кувыркался.

Да все они перемазывались, долго потом очищали одежду водой. Громко смеялись. Встали как раз на берегу, Ефим полез за картой, которой никогда не пользовался. Думал, завсегда из лесу выведет, в родном селе бывал реже, чем в таёжных угодьях.

– Ну, что – другая речка?.. – стараясь скрыть беспокойство в голосе, спросил Кондратьев. – Не в третий же раз…

Ефим скрёб ногтем по карте – сам её выводил, натирал по старинке воском. Это-то и было малопонятным: нет тут ручья, хоть ты тресни, а он тëк, и не первый день! Вон берега какие выел, камни обкатал – русло-то не молодое.

– Другая речушка… – пришлось соврать Ивану Палычу. – Другая, не та…

Паники только не хватало. Немного передохну́т – попробуют ещё раз, пойдут по деревьям, по солнцу, по мху. Может, негожее место отпустит. Ружья с собой имелись, вышли на зверя.

Вот только не станешь стрелять в тайгу – нет у неё лица!..

Выдвинулись через четверть часа. И вроде бы стало получаться – прошли версты две, а местность как будто изменилась: исчезли резкие перепады низин и высот, что были до этого, ярче казались осенние краски. Обошли стороной гнилое болотце с подкисшей ягодой – осыпалась частично на кочки и разлетелась красными бусинами. Ефим набрал целую пригоршню, ел сам и угощал охотников – кривили лица. Сахара, вишь, им подавай!

Вскоре строй деревьев заметно поплотнел. Приходилось продираться сквозь цеплявшиеся за рукава ветви. Ветер поутих, но к вечеру похолодало, в воздухе стояла изморось.

С первыми признаками сумерек движение прекратили. День, начинавшийся так хорошо, завёл их в глухие таёжные дебри. Ночь провести на открытом воздухе не беда, разведут огонь, тёплыеые дождевики вместо постели. Угрюмый Устюжанин последним скидывал с себя мешок, когда Иван Палыч привлёк вдруг внимание.

– А это что?.. – спросил он и сделал три шага, остановился у сосен, что чуть расступались впереди.

– Похоже на край деревни!..

Следом за Кондратьевым двинулись все, Ефим прихватил ружьишко.

Экий же глазастый! Ан нет – не деревня. Не знали здесь поселений. Стояла одинокая изба: добротно подогнанный сруб, четыре небольших окошка – со ставнями, с резными наличниками. Внутри, похоже, разбито на две просторные комнаты.

И ровно две трубы из крыши смотрели в небо. Ни из одной из них дым не шёл.

– Что скажете? – географ Урясов развёл руками, обращаясь ко всем. – Попросимся на ночлег?..

Поскольку взглядом он остановился и на Ефиме, Ефим поспешил ответить.

– Хозяев нет дома…

Все трое смотрели теперь на него.

– Холодно, в ночь-то, – пояснил он, – избу давно б затопили. И жар из труб не идёт. Воздух дрожал бы, коли натоплено…

– Да что нам хозяева? – повысил голос Кондартьев.

Он явно устал и замёрз больше других.

– Не спать же в лесу – рядом есть крыша. Хозяева нам не нужны!..

– А разрешенья спросить?..

Голос, скрипучий и достаточно сильный, застал их врасплох. Раздался из-за спины, пока стояли, спорили, рассматривали жилище с прилегавшим к нему с двух сторон высоким забором.

Старик. Когда они повернулись – стоял напротив. В поношенном тулупчике нараспашку, прямо возле их вещей, на месте, куда Ефим успел швырнуть пару веток для очага. В руках – топор и вязанка хвороста. Маленькие внимательные глазки придирчиво осмотрели всех, пока в воздухе висела тишина. Остановились на последнем.

– Матвей?..

– Ефим!.. – в один голос с ним произнёс дед. – Гляжу, ты ли, не ты… Не рад что ли? Давно чать не виделись…

То-то и оно, что давно… Даже слишком.

– А я вот, как ушëл со своей старухой, – ответил дед на немой вопрос, – так здесь поселился. Век доживаем... Милости прошу! Обогреться, кашицы горячей отведать. Давно едали горячую, из печи?..

Трое из экспедиции сразу зашевелись: громко хлопнул в ладоши угрюмый обычно Устюжанин, Пал Палыч довольно заохал, Урясов Александр Григорьевич поднёс ладони к груди.

– Нам бы, к кашице, заночевать, – сказал он за всех. – А за постой расплатимся ассигнациями. Под вечер немного сбились с пути…

– Ну, вот и пойдëмте, – согласно ответил старик, – неча пар в воздух пускать!.. А денег – денег от вас не надо.

Двинулся мимо них к избе, приглашая за собой, легонько нарочито задел Ефима плечом. Пар и правда валил у всех изо рта, сильно похолодало.

Неудачливые охотники принялись собирать вещи – спешили за хозяином, пока не передумал. Тот ждал у калитки, распахнул широко, когда подошли. Провёл за собой во двор, направились к крыльцу.

***

Двор был хорошо убран. Курятник, сараи, дровник, большой оборог и хлев для скотины. Не больно большое подворье, но всё в нём опрятно и чисто – не было только баньки. Последнее Ефим приметил, как и ещё несколько мелочей.

Сени внутри обычные, уютно вмещали житейский скарб. Изба была поделена надвое, и обе части жилые. Тут стало ясно про две трубы – банька хитро́ разместилась в одной половинке. Подле лежанки, как раз под гостей. Ни разу не доводилось видеть такого внутреннего обустройства.

Хозяйская половина – с большой деревенской печью. Дед сразу двинулся к ней, задёрнул плотнее занавеску, на полатях кто-то лежал.

– Старуха моя приболела, – сказал он. – Вот, вышел за хворостом, обогреть.

Велел располагаться всем в левой половине, где баня. Убрал заслонку с печи, зажёг, достал чугунок, посадил на ухват. И вскоре запахло гречневой кашей, варившейся на свином сале. Дух сытости загулял по избе. Хозяйственный дед развесил плащи просушиться и хлопотал возле стола один. Ефим всю дорогу молчал.

Хозяйку гости не увидели. Когда еда сготовилась, Матвей наложил ей в миску, но та осталась дымиться на столешнице. Раза два подходил к печи, спрашивал тихо сквозь занавеску. И только он один слышал что-то в ответ.

Не обошлось без шуток – надо же сказать что-то хорошее приютившим их.

– А ну-ка, Дмитрий Фëдорович, – попросил Урясов Устюжанина, – попотчуешь нас байками про северных геологов?..

Устюжанин, с виду угрюмый, заросший и косматый как медведь, сразу преобразился. Рассказывал с азартом и интересно – тихо, в полголоса, чтоб не беспокоить хво́рую хозяйку. Сказанное разбавлял прибаутками, изредка вставляя ехидное словцо – Матвей пару раз усмехнулся.

К ночи собрались укладываться. Наелись, разомлели, в избе потеплело.

Урясов с трубкой вышел покурить. Ефим навязался за ним во двор.

– Какой-то ты стал неразговорчивый, – упрекнул его снаружи Александр Григорьевич. – Чего у вас с этим Матвеем было?..

Кроме них двоих во дворе никого.

– Ты вот что, барин…

– Да не барин я! – со смехом отмахнулся географ.

– Ну, значит, не барин…  –  тоже махнул Ефим.

Так даже легче.

– Отец твой – Урясов Григорий Игнатьевич?..

Александр Григорьевич пыхнул трубкой, взгляд стал внимательным.

– Бывал он в наших местах, знал моего отца. Он его тоже в тайгу водил: показывал реки, намытые породы. Было у них доверие – поверь и ты мне.

– Поверить чему?..

– Сделаешь, как скажу – и найдём завтра дорогу… Можешь потом браниться, называть меня дураком, но выполни, как я думаю.

– Да что у тебя на уме-то?.. – не выдержал Урясов, хлопнул Ефима по колену. – А ну, говори…

– Переиначь всё, скажи сейчас Матвею, что на три дня остаёмся. Дай ассигнации. Мне можешь потом не платить, но Матвею выплати… А сами уйдём рано утром. Мне неспокойно здесь… Главное, чтобы он поверил…

Кажется, на лице географа было полное непонимание. Как тут не насторожиться? Проводник, который сбился с пути и завёл их в глушь, долго не мог увести от назойливого ручья – именно он и просил довериться. Помощник начальника экспедиции Ефиму показался человеком добрым – наверное, потому проявлял к нему сдержанность, не бранился. Был старше других – поди, лет за сорок, с серьёзной сединой в бороде. Его двоим компаньоном – чуть больше тридцати.

– Я ничего не понял, – сказал Александр Григорьевич. – Но пока мы на крыльце, говори…

Пыхнул ещё раз ароматным табаком – дед подсушил его у печи.

– Ты, барин, глаза от птичьей скорлупы очисти, – тише произнёс Ефим.

Оглянулся по сторонам, подсел к нему ближе.

– Старуха приболела – а держит её в холоде: огонь разжёг, когда появились люди. Что – дров в дровнике́ ни полешка, аж за хворостом вышел?.. Зима скоро нагрянет…

– Ну, и?.. Пока не запас, привезут…

Спросить бы, кто привезёт дрова и откуда, на чём и куда. Поднимет ещё на смех раньше времени.

– Забор вокруг избы высокий, – продолжал Ефим, – а огорода рядом нет… Подворье какое вон, но тихо, как в могильнике. Ни запаха живого от хлева, ни шороха из курятника. И сено в сеннике для кого?..

– Куры же спят ночью? – спокойно спросил Урясов

– Поди, загляни!.. Я ж засветло осмотрелся – ни пёрышка во дворе, ни следов помёта… Не было тут никогда поселений. Изба стоит одинёшенька, трубы холодные. Кому-то тепло не нужно…

Урясов выколотил пепел из трубки. Вглядывался в аккуратное подворье Матвея, ловил рукой редкие снежинки. Похоже, не верил.

Однако, подумав, сказал:

– Сейчас мы ложимся, силы нужны. Сделаю, как говоришь. Ты только сам не зевай ночью, выйди потихоньку в сени. Дверь изнутри подопри. Если кого твой Матвей надумал впустить, мы тоже здесь оперившиеся – здоровые взрослые мужики. Есть ружья…

Ох, не туда смотрел Александр Григорьевич!

Ефим как увидел пропавшего деда, первым делом думал бежать. Только не бросить же этих троих – сам подвязался вывести их на охоту. Теперь бы вернуться…

– Ну, всё, идём спать, – поднялся Урясов.

Где-то в высоких соснах проу́хал филин. Снег повалил, как зимой – начиналась пурга. Ветер окрепчал в одно мгновение, он тут хозяйничал.

В избе Ефим столкнулся с хозяином – тот ждал его у порога. И снова задел плечом.

– Чего как от ве́трены шарахаешься? – спросил он сердито-наигранно. Взял за́ руку. – Потрогай – живой я, живой!..

Кашу за столом с ними не ел, всё угощал, а теперь жевал корочку. И рука – такая горячая, настоящая, точно живой! «Неужто схожу с ума?..» – думал Ефим. Побоялся осрамиться перед приезжими, сам заплутал в трёх соснах, продрог и искал теперь виноватых во всех. Отец говорил, в тайгу лучше часто не хаживать – думы в голове ложатся иначе, видишь потом по-другому: мерещится всякое, кажется, видится.

– Устал я, Матвей, пойду… – сказал старику Ефим.

Прошёл в гостевую половину, лёг с краю ото всех, а сам продолжал размышлять. Ну, мало ли, – захотел дед одиночества, собрал пожитки, жену, оставил деревню, забрался в тайгу поглубже, нашёл, что искал. Заветы не пропадать в лесах нужны молодым. Матвею, поди, далеко за семьдесят. Он не пропал, а просто ушёл…

Но дом кто-то строил?..

Урясов расположился между Ефимом и Кондратьевым. Лежанки квадратом на полу – мешки, набитые соломой. Похрустывают, слышно каждое движение. В этой половине избы было холоднее.

Александр Григорьевич лёг не сразу, сначала умял под себя постель, затем вернулся к хозяину. Тот ещё ходил по избе с масляной лампой – экое богатство вдали от людей! – гремел заслонкой, прибирался по крохе.

Долго и тихо разговаривали. Чувствуется, Урясов ничему из сказанного на крыльце не поверил. Однако стало немного спокойней, когда до слуха донеслось про «три дня ночёвки».

Уговор есть уговор. Географ сдержал своё слово…

***

Метель завывала за окном. Слышалось, как вьюжила снежными вихрями – так зима давала понять, что скоро наступит её время. Этот ранний снежок успеет растаять, даст время на сборы слезливой осени, прежде чем выпадет новый и ляжет до поздней апрельской капели.

Первая мысль – он всё же уснул! Как ни старался смотреть в оба, лежа на постели тихо и оставаясь при этом настороже, но тягучая осенняя непогода вымотала. За день прошли вёрст тридцать в попытках отделаться от ручья.

Жутко стало, когда Ефим вдруг понял, что не может пошевелиться – словно он был привязанным. Пробовал повернуть шею, двинуть рукой, ногой. Напрягал изо всех сил живот, чтобы выгнуть спину, перевернуться на бок, но усилия оказались тщетными. На лбу выступил пот. Капли, скатываясь, щекотали виски, он не мог их смахнуть – ладони из-под дождевика, которым укрылся, как все остальные, не вытащить. Изба сильно выстудилась. Изо рта снова шёл пар – будто вздремнул не часок, а прошла половина ночи.

Каша! Чего-то Матвей туда натолок.

Где-то через час послышались шорохи. Хозяин, Матвей, поднялся. Прошаркал ногами от печки до стола, зажёг лампу с маслом – слышалось, как чиркал, потом вернулся к своей старухе. Два голоса, его приглушённый и её – слабый и хриплый. О чём-то договаривались. Оба зашагали к ним.

Матвей ввёл её в эту половину дома, держа под руки. Помог, поддерживая, доплестись до лежака Кондратьева. Остановились, и муж тихо сказал жене: «Давай… Садись…»

С его помощью бабка взгромоздилась Ивану Палычу на грудь – села и вцепилась руками в шею. Начала душить.

Душила она Кондратьева, но хрип шёл из её горла.

«Эээээээ…. Эээээээ…»

Иван Палыч, кажется, проснулся. Громко и страшно засопел, испугавшись сидящего на нём отродья. И тоже не мог пошевелиться – не сопротивлялся совсем.

Потом старуха прильнула к его жилам под подбородком, вцепилась зубами и начала пить. Многие истории Ефим слышал про упырей от деда, но никогда не думал, что так вот бывает по-настоящему. От страха чуть не обмочился.

«Всё!.. Достаточно!..» – Матвей пытался стащить с тела разохотившуюся супругу.

А Ефим вдруг понял, что правая его сторона начала двигаться.

И тогда пополз.

Бабка и дед возились ещё у него за спиной, пока он передвигался на их половину. Добрался до стола, почувствовал, что может встать на ноги, взялся за грубую ножку стола и уронил лампу. Масло разлилось, вспыхнуло. Пополз от огня дальше, не слушались пока толком ноги.

Кровопийцы-хозяева не сразу вразумили, что начался пожар. Долго уж мучали умирающего. «Ээээээ…» – продолжала стенать бабка, когда Ефим вполз обратно. Видел, как Матвей поднялся, взмахнул топором и отрубил Кондратьеву руку. После начал рубить снова и снова.

– Горим! – сообразил, наконец, хозяин. Метнулся тушить, оставив старуху – та, на карачках, уже ползла к Устюжанину.

Урясов был к Ефиму ближе.

«Александр Григорьевич, подымайся, – сказал он ему, потолкал. – Нам здесь нельзя – убьют…»

Географ открыл глаза – мутные, красные, будто угорел в бане. Луна добавила белка́м неживого блеска.

Кое-как оба встали, обняли́сь, поддерживая друг друга, и направились к выходу в сени. Сзади слышались стоны и хруст – бабка вгрызалась зубами в плоть. Боязно было прибавить шагу, вдруг упадут – раскачивало, словно перебрали хмельного. Руки и ноги тряслись, ступали вразнобой. Неясно, что больше холодило и сковывало – объявший изнутри ужас или принятая с пищей отрава.

Матвей сбивал на полу огонь настольной тряпкой. Пламя лизало занавесь на полатях.

Увидев их, он едко оскалился.

– Куда?.. До ветра в темноту?.. Чего не лежится?..

Засмеялся им в спину.

– Идите-идите, далеко не уйдёте!.. Отходили своё…

Было не до его слов и угроз, вслушивались в другое. Мог встать и порешить в спину топором, начать душить, как его старуха. Но почему-то давал возможность уйти.

В сенях комом была сложена вся их одежда, вещи. Ефим пересилил дрожь и взял сапоги. Один дождевик повесил себе на шею, другой набросил на Урясова. И вместе, шатаясь, вышли во двор. Сумели с трудом на крыльце обуться, закутались. Руки и ноги были словно чужие, однако на холоде полегчало, и дурь из головы выветривалась.

«Эээээээээээээ…» – громче выла в избе старуха.

– Замёрзнем в лесу… – тяжело обронил Урясов, обведя заснеженный двор непонимающим взглядом.

– Останемся – забьют как воробьят, – тряхнул головой Ефим. –. Лучше уйти, там уж что выйдет…

Насилу справились с калиткой, открыли. И поплелись через снег, как два проржавленных маятника, – сугробов намело дай боже.

– Их ведь… нет?.. – спросил в деревьях Урясов.

– Их нет… – ответил Ефим, поняв, о ком спрашивают. – Убили… Обоих…

– Что… они? Кто?.. – спрашивал географ уже о другом.

Хотелось бы знать.

Следующий час или два показались мучительными. Теплело, буря утихла и снег начал таять. Забрезжил рассвет. На Александре Григорьевиче были его сапоги, а Ефиму достались Ивана Палыча – нога чуть меньше и сильно теснило. Продирались сквозь лес. Отрава, которой натолок в кашу Матвей, постепенно отпускала, но сожрала все силы, чувствовали себя не́мощно.

И избегали друг другу смотреть в глаза. Выбора-то у них не было, сами едва живы от страха были в избе деда Матвея, но двоих всё же бросили, одного – мёртвого, другого – ещё живого. Бабка не успела придушить Устюжанина, и ничем бы они ему не помогли, полудохлые… В общем, кроме физического бессилия, что-то внутри давило так, словно кто-то вцепился в душу и не отпускал.

Хотя бы дождевик Ефиму достался свой. Проверил – с подшитым, не пустым внутри карманом, было чем развести огонь. Без него сдохнут.

Костёр сначала был скудным: пламя не разгоралось. Затем завязалось понемногу, схватилась берёзовая кора. Всё это не дрова, прогорят в момент. Надо собирать ещё.

– Табачку бы… – рассеянно вздохнул Александр Григорьевич, думая явно не о трубке с душистым табаком. Кажется, он начинал согреваться: свёл зябко плечи, оглядывался по сторонам. Будто и сам не понял, как оказался здесь.

– Зачем про три дня сказал? – спросил географ. – Ну, чтоб с ночёвкой…

Горько было отвечать на этот вопрос – Ефим просчитался. С нечистью лучше не хитрить, а уносить ноги, видит она все расчёты наперёд.

– Хотел обмануть, что б в первую ночь ничего худого не вышло. Вас бы никого не отговорил назад в холод выйти – и так не поверили. Ни ты, ни дед Матвей…

– А почему барином меня назвал? – спросил ещё неожиданней Александр Григорьевич. – Ты вроде из местных. Иные у вас тут уклады, не было ж крепостных… Не так?..

Ефим усмехнулся.

– Так…

Наверное, он тоже был рад хоть на секунду отвлечься от случившего в пустом разговоре. Потер ветку в ладонях, вдохнул запах смолы. Вспомнил просторный барский двор, где бегал босиком летом, вместе с детьми того, кто помещиком числился лишь по старой памяти.

– Прадед мой сюда приехал с барином. Сосланным из Воронежской губернии. Чиновник, проворовался, но хозяин хороший… Вольницу сделал всем задолго до переезда, отпустил на четыре стороны. Дал серебра…

– И несколько вольных семей уехали с ним. Жили из колена в колено рядом. Барином так и звали – и его сыновей, а после и внуков. Работали у них на хозяйстве, в промысловых артелях – по-честному, по добру́. Последнего из них я помню…

– Что? Попали под милость, уехали обратно?.. В Воронеж?..

– Умерли. Кто, от чего… Род не прижился. Шестьдесят лет корни пускал, да все подморозило…

Урясов почесал голову. Расправил ладонью кудри, прошёлся по бороде. Потом взглянул на выползший из рассвета холм. Перевёл взгляд на Ефима, снова на высоту. Нечего было и говорить – оба узнали место, три раза перебирались через какую-то возвышенность и выходили к нему. И этот холм был последним.

– Ручей каждый раз был тот же?..

Ефим молча кивнул. Смотрел, как играется пламя. Скоро потухнет, а нужно согреться. Встал на дрожащих ногах, дошёл до другой берёзы и из-под листьев потянул толстую хворостину.

Затем увидел сук, доплёлся до него, пока Урясов бубнил за спиной что-то неразборчивое. Много сырого, горит крайне плохо и мох с берестой из запаса в кармане кончились. Над подсушить на угольках ещё.

– Нагонят ведь… – удручённо произнёс ото огня Александр Григорьевич.

Ефим не ответил. Кряхтя, обливаясь потом, вытаскивал ветку, застрявшую под осенним одеялом, злился, что не выходит. Прежние чувства возвращались, а сил будто стало меньше. Взмокший, упал рядом с Урясовым. Отламывал небольшие пруто́чки, бросал в костерок. Немного бересты подложил просушиться.

– Нагонят, Александр Григорьевич…

Уложил толстый сук, встал на колени, начал дуть. Может, и разгорится.

– Нагонят, но не сейчас. У них у самих время ночное. К сумеркам выйдут в погоню. Не знаю, как сейчас отпустили. Думают, может, место с ручьём удержит – будет водить, как вчера, снова к избе направит…

Урясов какое-то время молчал. Покашливал – студёным выдался ночной переход и изматывающим.

– А днём-то чего?.. Недосуг?..

Ефим на него покосился. Снова припал к огню: раздувал почти губы в угли, чтоб огоньком зацепило сырую корку. Вроде потихоньку загоралось.

– Что слышал от деда, то и говорю, Александр Григорьевич. Мощи у них сейчас меньше, чем у нас – а нам бы сил набраться…

Урясов не дослушал, резко наклонился вбок и стало тошнить. Выблевал часть непереваренного ужина, рукой отёр усы с бородой. Зажевал талым снегом.

А, может, и к лучшему? Убрать из организма яд или сонное зелье – быстрее начнёт отпускать. Как лисы с волками срыгивают отраву. Отчего-то Ефим об этом не подумал сразу, а взялся за костёр.

Начал совать три пальца в рот, отполз от огня. Тужился, тужился, с последним позывом вышло чуть-чуть, но большее нутро не отпустило, кишки успели переварить.

– Ну, что?.. Посидели и хватит? – забеспокоился вдруг Урясов, когда его проводник сел рядом с ним. – Нагонят засветло, чую… Пойдём.

Ефим уставился на него.

– Не ходят они при свете – дед мой так говорил. Что у вас там, в Тамбове, про упырей не слышали?.. Некому ж тут быть…

На этот раз острое удивление тронуло лицо Александра Григорьевича. Он вскинул брови.

– Каких… упырей?.. – спросил с непритворным изумлением.

– Каких ты сам видел!.. Я ж говорил: печку не топят, и двор пустой, без скотины… У бабки глаза горели красным. Забыл, как лакала кровь?..

Урясов смотрел на него какое-то время, затем отвёл взгляд, думал, снова смотрел. Пальцами расчёсывал бороду.

– Каши мы той переели… – сказал он. – По-разному просто сказалось на нас. Помню, как не мог шевелиться, приподнимал веки, но никаких глаз я не видел… Вошли хозяин с хозяйкой. Затем дед рубил топором, а бабка… складывала в таз. Кто кровь-то пил?..

Ефим сначала хотел возмутиться, но не нашёл сил на дальнейшие споры.

Решили, что ещё посидят немного и двинутся дальше. Вскарабкаются на холм, перейдут ручей, а там куда ноги выведут.

Пока есть силы – не останавливаться…

***

Пили много воды. Придерживались берега ручья. Утреннее солнце припекало, снег таял, но сыпала мелкая крупа, напоминая о вьюжной ночи. Думали пройти пару вёрст, потом встать на отдых. Старались, спускаясь с берега, путать след, и перешли ручей вброд, когда стало мелко. Ефим прихватил с собой палку, конец обжёг на углях. Позже отдал Урясову – географ шёл и на неё опирался.

Действительно – пара вёрст оказались пределом: от холода лихорадило, а Александр Григорьевич падал. Стойко старался не привлекать к себе внимания, порывался пройти ещё немного.

– Ну, всё, – запретил Ефим. – Потом и я дров не соберу. Надо б просохнуть, согреться…

Чувствовал он себя значительно лучше, географ начал прихрамывать, а тут ещё два поваленных дерева – есть ветви. Почиркал – и снова добыл огня. Совсем уж отчаялся после долгих усилий, как заплясали вдруг язычки и струйками задымился костерок. Подкладывал по чуть-чуть в пламя, раздувал. И ползал вокруг, пока не разгорелось надёжно, по-настоящему.

Урясов от тепла мгновенно сомлел. Бороду с подбородком уронил на грудь, начал посапывать.

А пробудился, когда на дереве рядом громко заголосили вороны. Пошевелил ногами, скривился лицом. Рукой потянулся к сапогу.

– Дай посмотрю, барин…

Ефим стянул с него сапоги. Хмыкнул, увидев – и так хорошо прошли без портянок, на бо́сые лапы, в сырую погоду. Ноги подсбили оба, до крови с мозолями. Особенно левая, у Урясова, – думали, чем обмотать.

Что ж, в дело пошла рубаха, тонкая, что на теле, – из-под шерстяного жилета. По́том разъелась, рвала́сь хорошо. Хватило на обмотки обоим.

Встали, наконец, и пошли.

Изредка разговаривали меж собой, пока ковыляли – ручей казался им нескончаемым.

– Ивана Палыча знаю давно…  – пробовал выговориться Урясов, глотая каждый раз словесную горечь. – Седьмой раз со мной в экспедиции…

– Устюжанина пригласил не я, но знал и его… Встречались на собрании в географическом обществе… Оба вроде как бобыли… Нет у обоих родителей. Нет братьев, сестёр…

Последнее было сказано им с неким безрадостным облегчением. Вряд ли успокоившим сердце.

– А ты что на привале говорил? – спросил он Ефима во время одной из коротких передышек. Ногам давали частый отдых, а Александр Григорьевич всё время оборачивался, сверяясь, не шёл ли кто за ними.

– По-нашему иногда произносишь. Откуда слова эти знаешь? Тоже не в первый раз в экспедиции?..

– Так выучился же я…  – простое дал объяснение Ефим. – Было послабление барину, было – для внука и для фамилии. Съехать отсюда не разрешили, но он отправлял сына учиться. С моим отцом сговорились – отправили и меня. Помогал проживать, следил и присматривал – я старше на четыре весны… Вот уж не думал, что так занесёт отсюда… А Афанасий – он разговорчивый, мы же дружили… Со мной все занятия обсуждал: мне интересно, а он для себя проговаривал…

– И что же?.. – проявил живой интерес Урясов. – Закончилось-то как обучение?..

– Никак… – обронил Ефим. – Умер сначала барин – и мы возвернулись. Ушёл весной, а сын его, Афанасий, следом за ним. Осенью уже схоронили… Потом и дед мои с отцом на земле не удержались, ушли под неё…

Вечером наткнулись на оставленный костёр. Угли ещё тлели – будто кто-то ушёл и забыл потушить. В тайге так огнём не балуются. Географ практически престал озираться, зато Ефим всё чаще оглядывался – ночь приближалась.

– Вот и люди недалеко, – перекрестившись, сказал географ.

Есть хотелось до одури. Да и тело, хоть и устало, а на́чало исправляться: другая это была ломота, здоровая – просто кусок бы хлеба и спать, спать, спать.

– Огня сейчас побольше, дров запасу на ночь – обложимся углями, не подойдут. Дежурство нести будем, я первый, а ты под утро…

И принялся стаскивать ветки, сучья, пока Урясов сидел, держась за́ ногу. Совсем занемог географ, мало из-за него прошли – еле двигался. Ещё и снова смотрел на него, как будто услышал какие богохульства.

– Чего ты так изучаешь, Александр Григорьевич?.. – не выдержал Ефим его взглядов. Выронил сук, сел рядом.

– Если б был обычный убыр, я б знал, что делать, а об этих дед мало рассказывал.

Вскочил, заприметив недалеко сук потолще. Шагнул – и сам удивился, с какой лёгкостью встал: вроде и утомился, а тело своё ощущал, как прежде.

– Матвей не просто тогда пропал – за ягодами уходил в тайгу вместе с женой, – продолжал говорить, собирая дрова. – Тела́ потом нашли, поеденные зверьми. Долго не могли узнать, пока кто-то из своих не приехал и сам не взглянул…

– На кладбище не упокоили, зубы у Матвея нехорошо торчали. И когти, говорят, на пальцах отпустил, остатки плоти не гнили… Тут о таких делах мало кто помнит, но научили, как поступить – хоронить далеко от селений, сказали, что в ямы класть, что на деревья повесить, как духов уговорить помочь не дать выйти им из могил… От старого народа, который давно не живёт здесь, досталось такое наследство. Ушёл или сгинул – а чёрное за собой всё оставил…

Снова сел рядом.

– Не упыри это, Ефим Игнатьевич, – Урясов перестал мять ногу, вздохнул, посмотрел в глаза. – Другой это грех – более богомерзкий…

Их разговор прервал внезапный треск веток. Рукой подать – рядом на небольшой возвышенности, смотревшей на ручей и на них. Оседавшее книзу солнце слепило глаза, не разберёшь – появился зверь, человек или треснула ветвь, обломившись под собственным весом.

Солнце моргнуло и скрылось, оставив свет.

Но раньше, чем исчезла его макушка, вспыхнул ярко огонь. Всё там же, наверху. Глазам показался силуэт, и оба его узнали – стоял дед Матвей. В своём тулупчике нараспашку, бросал дрова в огонь. Поднял над головой руки, левая – с топором. Сладко и долго потянулся, выгнул по-кошачьи спину. На них не посмотрел.

Подпрыгнул вдруг высоко в воздух. Громко выкрикнул: «Ээээх!..»

И начал приплясывать вокруг огня. Выдавал ногами, несвойственные своему возрасту, резкие неразмеренные движения. Колыхался всем телом, изгибал стан, двигал руками и встряхивал головой. Помолодел в этом танце лет эдак на двадцать. И пел.

«Ээээх, а придут мои соколики!.. Ээээх, а нарубят к каше дров!..»

Ефим и Урясов смотрели на него не переглядываясь. Чувства, терзавшие в избушке, выступили на спине ледяным потом.

«Ээээх, а разварится в котелке!.. Ээээх, а к ней маслица нет!..»

Нагнал-таки. И значения их присутствию внешне пока не придавал – был увлечён своим беснованием, проявлявшимся в этих сумасшедших прыжках.

«Ээээх, а чем сдобрим-то мы её?.. Ээээх, а наварим на култышах!..»

Темнело – в глазах, или вокруг. Ярким был только огонь деда Матвея, их – будто вовсе поник.

«Ээээх, а кровушка пусть закипит!.. Ээээх, а пусть прольётся не зря!.. Ээээх, пусть насытит нас всех!.. Ээээх, пусть насытит сполна!..»

– Огня не боится… – бормотал Ефим, чувствуя сильную дрожь и ища на груди крест. – В ночь появился – а пляшет у пламени…

– И в избе не боялся – сам тушил, – тихо отозвался Урясов. – Не упыри это, Ефим Игнатьевич…

– А кто?!... – почти в крик ответил он географу. – Дед мне про них сказывал…

– Сказывал, да не про этих, – совсем без сил, потухшим голосом сдавшегося и устрашённого человека, ответил Урясов на простом языке. – Было тут, у вас… Не слышал? Не так уж давно… Голодом когда исстрадались…

Дед Матвей бросил вдруг топор, повернулся к ним с высоты, сделал два шага и встал, схватил свой тулуп за полы, поглядел.

– А я ж вам сказал – не уйдёте!.. – крикнул он им. – Пригрел спиногрызцев на ночь! Три дня? А что ж раньше срока ушли?..

– Не упыри это, – ещё тише, уверенно, произнёс Урясов, тогда как дед Матвей возобновил свои дикие пляски. – Не уйдём мы отсюда …

Страх медленно пополз от спины глубже, к сердцу. Неприятно закололо под лопаткой.

– Он же один… Уйдём!..

– Нет, не один, – ответил Урясов поникшим голосом. – Беги… У меня нога…

«Ээээх, а соколики-то здесь!.. Ээээх, а отрубят вам руки!..»

«Ээээх, а наварим мы щей!.......»

«Жирных, нажористых – щи да после каши!..»

Ветки на земле захрустели с трёх сторон – оба обернулись на звук. Их костёр не погас, просто был бледнее на фоне костра деда Матвея, отсвечивал в синеву позднего вечера. Оттуда высветил: трое с топорами приближались, заходили с боков и со спины.

– Беги, Ефим!.. Один сможешь!..

Урясов, кряхтя, поднимал сук с земли.

– Нет, уж… Обождёшь, барин…

В его ладонях оказалось горящее полено, а трое из леса выходили на свет.

И хуже было не само их появление, численный перевес или рубящий инструмент в руках, направленный на них с недоброй целью.

А то, что Ефим их всех знал…

Часть 2.