До него было около часа езды.

Вечер выдался необычайно тихим для конца марта. Солнце уже коснулось горизонта, когда экипаж свернул с главной дороги и покатился по узкой аллее старых вязов. Я хорошо помню это место, хотя теперь не уверен, существует ли оно до сих пор.

Начало: Испытание клуба Святого Иеронима. Часть 1

Некоторые уголки мира обладают странным свойством выпадать из времени. Они переживают поколения людей и в конце концов начинают казаться частью иной эпохи, случайно сохранившейся среди настоящего.

Кладбище производило именно такое впечатление.

Оно располагалось на невысоком холме и окружало маленькую каменную церковь, возраст которой даже тогда не смогли бы назвать с точностью самые добросовестные историки. Серые стены потемнели от дождей и ветров, надгробия покосились, а деревья разрослись настолько густо, что некоторые могилы почти исчезли под корнями.

Председатель клуба сопровождал меня лично.

Теперь я нередко думаю об этом обстоятельстве. Человек его положения вполне мог поручить подобную обязанность слуге или секретарю, однако предпочёл приехать сам.

И чем старше я становлюсь, тем больше мне кажется, что причиной тому была не вежливость.

Когда мы вошли в церковь, внутри уже горели свечи.

Их было немного.

Лишь несколько слабых огоньков возле алтаря.

Однако больше всего меня удивило другое. Кадило. Оно продолжало тлеть. Даже теперь я не могу без некоторого недоумения вспоминать этот факт. Церковь давно не использовалась для богослужений. По крайней мере именно так мне говорили. И всё же в воздухе отчётливо ощущался запах ладана, а тонкая струйка дыма поднималась над древней чашей так спокойно, словно кто-то покинул помещение всего несколько минут назад.

Председатель не стал ничего объяснять.

Он взял серебряный факел и поднёс его к кадилу.

Пламя вспыхнуло неожиданно быстро , что я невольно вздрогнул.

На одно короткое мгновение мне даже показалось, будто огонь не зажгли, а разбудили.

Старик заметил моё движение.

И впервые за всё время нашего знакомства положил руку мне на плечо.

Жест был дружеским.

Почти отеческим.

Но именно он встревожил меня сильнее любых загадок.

— До рассвета, мистер Хартвелл, — сказал председатель.

Только и всего. Никаких напутствий. Никаких объяснений.

Однако когда я посмотрел ему вслед, мне почудилось, что старик хотел добавить что-то ещё и в последний момент передумал.

Вскоре звук удаляющегося экипажа растворился среди деревьев.

И я остался один.

Никогда прежде мне не приходилось проводить ночь на кладбище.

Теперь я понимаю, что большинство людей боится подобных мест совершенно напрасно. Настоящее кладбище ночью вовсе не похоже на те жуткие картины, которые рисует воображение. Оно спокойно. Даже слишком спокойно. И именно эта безмятежность спустя некоторое время начинает действовать на нервы сильнее любого шума.

Первые часы прошли без происшествий.

Я ходил между могилами, время от времени возвращаясь к церкви, и постепенно начал стыдиться собственных подозрений. Испытание казалось бессмысленным, но безобидным. Вероятно, клуб просто дорожил своими традициями больше, чем современные люди привыкли считать разумным.

Именно тогда я заметил первый герб.

Он был выбит на старом надгробии почти у самой стены.

Небольшой щит. Книга. Ключ. Иеронимов крест.

Я узнал его сразу.

Тот самый знак украшал приглашение клуба.

Признаться, находка заинтересовала меня гораздо больше, чем следовало бы.

Я подошёл ближе. Имя на камне почти стёрлось.

Однако дату смерти ещё можно было различить.

Двадцать первое марта.

Затем я увидел второй герб.

Потом третий.

Четвёртый.

Через несколько минут меня охватило чувство, которое я до сих пор затрудняюсь описать.

Каждая из этих могил принадлежала члену клуба Святого Иеронима.

И каждая дата смерти приходилась на день весеннего равноденствия.

Разные годы.

Разные десятилетия.

Одна и та же дата.

Помню, как стоял среди надгробий, держа серебряный факел, и пытался найти разумное объяснение увиденному.

Именно тогда рукоять внезапно обожгла мне ладонь.

Боль была настолько резкой, что я невольно выпустил факел. Но прежде чем он коснулся земли, я успел подхватить его другой рукой.

Несколько капель крови упали на влажную траву.

И в то же мгновение где-то впереди раздался звук шагов.

Очень далёких.

Очень медленных.

Я замер.

Шаги повторились.

Затем ещё раз.

Они доносились из глубины кладбища.

Оттуда, где среди деревьев уже невозможно было различить отдельные памятники.

Возможно, мне следовало немедленно покинуть это место.

По крайней мере сейчас я нередко думаю именно так.

Однако тогда мною овладело совсем другое чувство.

Мне вдруг стало казаться, что весь смысл испытания заключался именно в этом моменте.

Не в факеле.

Не в равноденствии.

Не в старом клубе.

А в ожидании чего-то, что должно было прийти с наступлением ночи.

Шаги становились ближе.

И вместе с ними я начал замечать среди могил тёмные фигуры.

Сначала одну.

Потом вторую.

Потом третью.

Они стояли неподвижно.

Молча.

На значительном расстоянии друг от друга.

И наблюдали.

Ни одна не приближалась.

Ни одна не двигалась.

Словно их интересовал не я.

А серебряный огонь, который продолжал гореть у меня в руках вопреки усиливающемуся ветру.

Именно тогда впервые за всю ночь мне пришла в голову мысль, от которой кровь похолодела в жилах.

А что если клуб Святого Иеронима вовсе не испытывает своих кандидатов?

Что если каждый год в ночь равноденствия кто-то просто обязан находиться здесь?

И что если сегодня этим человеком оказался я?

Даже теперь я не могу с уверенностью сказать, действительно ли видел те фигуры или же причиной всему послужила игра света и тени среди старых деревьев. Воспоминания обладают странным свойством изменяться с течением лет; некоторые подробности становятся ярче, чем были на самом деле, другие же исчезают почти полностью. И всё же одно обстоятельство сохранилось в моей памяти с безжалостной ясностью.

Фигур становилось больше. Я не видел, как они появляются. Не замечал движения.

Каждый раз мне казалось, что передо мной по-прежнему стоят три или четыре тёмных силуэта, однако стоило отвернуться на мгновение, как между надгробиями обнаруживался новый наблюдатель.

Вскоре я оставил попытки пересчитать их. Мне не хотелось смотреть в их сторону.

Именно это обстоятельство впоследствии тревожило меня сильнее всего. Если бы фигуры двигались, приближались или совершали нечто угрожающее, разум мог бы объяснить происходящее страхом. Однако они просто стояли.

Молча.

Терпеливо.

Словно ожидали события, которое должно было произойти независимо от их воли.

Ветер между тем усиливался.

Ветви старых тисов раскачивались всё сильнее, облака окончательно скрыли луну, и кладбище погрузилось в тот неопределённый сумрак, когда глаз начинает сомневаться в каждом увиденном предмете.

Только факел продолжал гореть.

И чем сильнее становился ветер, тем менее естественным казалось его пламя.

Оно не дрожало.

Не отклонялось.

Не уменьшалось.

Напротив, серебристо-белый огонь сохранял прежнюю форму с таким упрямством, будто принадлежал не воздуху и не времени.

Я невольно вспомнил старого председателя. Вспомнил его руку на своём плече. Его странную доброжелательность. И впервые задумался о том, сколько раз ему самому приходилось наблюдать подобную ночь.

Был ли он когда-то таким же кандидатом?

Стоял ли среди этих могил с факелом в руках?

Смотрели ли на него те же тени?

Мысль эта принесла неожиданное облегчение. Если председатель пережил испытание, значит переживу и я.

Однако облегчение длилось недолго.

Поскольку именно тогда я заметил старейшую могилу кладбища.

Она располагалась немного в стороне от остальных.

К ней вела узкая тропинка, почти скрытая травой и корнями. Не знаю, что заставило меня приблизиться. Возможно, любопытство. Возможно, желание отвлечься от собственных страхов. А возможно, нечто иное.

С возрастом я всё меньше доверяю случайностям.

Когда свет факела упал на камень, я увидел герб клуба.

Тот же самый.

Книга.

Ключ.

Крест.

Но сам памятник отличался от остальных. Он был значительно старше. Настолько старше, что имя почти исчезло. Мне удалось разобрать лишь несколько букв.

“…рони…”

И дату 1721 год.

Я смотрел на неё несколько секунд, не понимая, что именно тревожит меня в увиденном.

Затем память неожиданно подсказала ответ. Приглашение клуба. Герб на конверте. Латинский девиз.

Всё это сопровождалось короткой надписью:

“Основан в 1721 году.”

В тот миг меня охватило чувство, которое трудно выразить словами.

Клуб существовал столько же, сколько эта могила.

Или наоборот.

Возможно, именно эта могила существовала столько же, сколько клуб.

Неожиданно мне показалось, что обе эти вещи каким-то образом связаны между собой.

Причём гораздо теснее, чем принято считать.

Порыв ветра пронёсся над кладбищем.

Факел в моей руке внезапно потяжелел.

По крайней мере именно так мне тогда показалось.

Я посмотрел на пламя.

И увидел, что оно изменилось.

Огонь по-прежнему оставался ярким.

Но теперь в его глубине проступал едва заметный зеленоватый оттенок.

Словно горел не воск.

И не масло.

А нечто совсем иное.

И тогда раздался голос. Он прозвучал так близко, что я невольно вздрогнул. Однако источник звука находился не рядом. Голос словно поднялся из самой земли. Тихий. Старческий. Почти ласковый.

— Не позволяйте ему погаснуть.

Несколько мгновений я стоял неподвижно.

Затем резко обернулся.

Позади никого не было.

Только могилы.

Только тени.

Только бесконечное кладбище.

Но самое страшное заключалось не в этом. Самое страшное ожидало меня впереди.

Потому что в следующий миг одна из фигур впервые сдвинулась с места.

Медленно.

Очень медленно.

И начала приближаться ко мне.

Если бы меня попросили назвать мгновение, когда страх впервые овладел мною по-настоящему, я указал бы не на появление фигур среди могил и не на голос, прозвучавший из темноты, а именно на тот момент, когда одна из них начала приближаться.

До тех пор неизвестность оставляла место сомнениям.

Человек способен объяснить себе многое.

Тень можно принять за дерево.

Звук — за ветер.

Даже собственный ужас нередко удаётся представить следствием усталости или разыгравшегося воображения.

Но когда нечто движется прямо к тебе через ночное кладбище, возможности для самообмана начинают стремительно сокращаться.

Фигура приближалась настолько медленно, что первое время мне казалось, будто расстояние между нами вовсе не уменьшается.

Свет факела выхватывал из темноты лишь отдельные подробности.

Длинное пальто.

Сутулые плечи.

Трость.

Затем я различил лицо.

Именно тогда произошло первое из событий, смысл которых я не могу объяснить до сих пор. Я узнал этого человека.

Вернее, мне показалось, что узнал. За несколько часов до того я видел его портрет в особняке клуба.

Картина висела на лестнице между двумя окнами и изображала пожилого мужчину с суровым взглядом и высоким воротником старомодного сюртука.

Тогда я не обратил на неё внимания.

Теперь же сомнений не оставалось.

Передо мной стоял тот самый человек. БИ если надпись под портретом не лгала, умер он более ста лет назад.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

Никакой угрозы в его облике не было.

Более того, теперь мне кажется, что никогда в жизни я не видел столь утомлённого лица.

Старик смотрел не на мена, а на факел. И взгляд его выражал такую жадную надежду, что я невольно крепче сжал рукоять.

— Хорошо, — произнёс он.

Голос оказался именно таким, каким я его представлял.

Слабым.

Старческим.

Удивительно спокойным.

— Очень хорошо.

После чего фигура медленно отступила назад.

Растворилась среди могил.

Так просто. И это испугало меня сильнее любых угроз. Потому что я вдруг понял: он подходил не ко мне.

Его интересовал огонь.

Только огонь.

И едва эта мысль успела оформиться в сознании, как движение началось по всему кладбищу.

Одна за другой фигуры стали покидать свои места. Они не спешили. Не окружали меня. Не приближались вплотную.

Просто медленно бродили между надгробиями, словно люди, долгие годы ожидавшие какого-то события и наконец заметившие его приближение.

К этому времени ночь уже вступила в ту особенную пору, которую труднее всего пережить без сна.

Ветер усилился.

Облака окончательно скрыли небо.

Факел становился всё тяжелее.

Кровь на ладони давно засохла, однако боль не проходила.

И чем дольше я стоял среди могил, тем настойчивее возвращалась одна мысль.

Старики в клубе знали. Знали всё. Знали задолго до моего приезда.

Именно поэтому были так любезны. Именно поэтому избегали разговоров.

Именно поэтому председатель смотрел на меня с таким странным выражением.

Не потому, что я проходил испытание. Потому что они уже проходили его сами.

Внезапно порыв ветра ударил с такой силой, что я едва удержался на ногах.

И тогда впервые за всю ночь пламя дрогнуло.

Лишь на мгновение, но этого оказалось достаточно.

Все фигуры одновременно остановились.

Кладбище замерло.

Даже ветер словно стих.

Мне никогда не забыть наступившую тишину.

Она была наполнена ожиданием.

Сотнями ожиданий.

Тысячами.

Словно бесчисленное множество взглядов обратилось к одному-единственному огоньку в моих руках.

Факел дрогнул снова.

Теперь уже заметнее.

И тогда я услышал звук, глубокий вздох, прокатившийся над кладбищем.

Так вздыхает человек, которому после долгого ожидания наконец показали открытую дверь.

В тот миг меня охватил ужас настолько сильный, что я едва не выпустил факел.

Ибо впервые за всю ночь я понял одну вещь.

Никто из них не пытался задуть огонь.

Никто не стремился погасить его.

Напротив.

Они ждали, что это сделаю я.

И только тогда я осознал, почему старик, встретившийся мне первым, смотрел на пламя с такой надеждой.

Не потому, что хотел сохранить его. А потому, что хотел увидеть его конец. И именно в эту секунду, когда мысль эта пронзила меня подобно удару, где-то позади часовни раздался новый звук.

Тяжёлый.

Медленный.

Совсем не похожий на человеческие шаги.

Звук чего-то настолько большого, что земля под ногами едва заметно содрогнулась.

И впервые за всю ночь фигуры среди могил повернули головы не ко мне, а в сторону часовни. Словно боялись чего-то ещё больше, чем рассвета.

Должен признаться, что именно этот звук вспоминается мне чаще всего. Не фигуры среди могил. Не старик, лицо которого я прежде видел лишь на портрете. Не странный огонь серебряного факела.

Тот звук.

Тяжёлый.

Редкий.

Медленный.

Словно кто-то очень большой двигался за стенами часовни, не спеша приближаясь к кладбищу.

Впоследствии я не раз пытался найти ему разумное объяснение. Возможно, причиной был ветер. Возможно, старые деревья. Возможно, ещё что-нибудь столь же обыденное. Однако память моя упорно восстаёт против подобных доводов.

Потому что в ту ночь этот звук слышал не только я.

Едва он раздался вновь, все фигуры на кладбище словно пришли в движение. Не в беспорядке. Не в панике. Скорее так поднимаются люди, заслышав приближение давно ожидаемого гостя. Некоторые отступали между надгробиями. Некоторые поворачивались к часовне. Некоторые исчезали во мраке. И никто больше не смотрел на меня.

Теперь мне кажется, что в тот миг я впервые понял истинную природу собственного положения. До сих пор я полагал себя главным действующим лицом происходящего. Испытуемым. Жертвой. Участником загадочного обряда. На самом же деле кладбище почти не интересовалось мной.

Его интересовал огонь.

Только огонь.

Пламя почти угасло.

Теперь, спустя столько лет, я не могу без содрогания вспоминать эту минуту. До того времени происходящее ещё допускало сомнения. Я мог убеждать себя, что кладбище обмануло мои чувства, что тени между надгробиями были лишь следствием усталости, а голоса и шаги — порождением тревожного воображения. Однако в тот миг сомнения начали оставлять меня одно за другим.

Огонь уменьшался на глазах.

Серебристое пламя, прежде горевшее ровно и спокойно, вдруг сжалось, словно невидимая рука постепенно лишала его силы. Ветер усиливался. Ветви старых тисов раскачивались над могилами с таким скрипом, будто переговаривались между собой на языке, забытом живыми людьми.

И тогда фигуры пришли в движение.

Не все сразу.

Сначала одна.

Потом другая.

Затем ещё несколько.

Они покидали свои места между надгробиями и медленно направлялись ко мне. Ни одна не проявляла враждебности. Ни одна не спешила. Именно эта неторопливость и наполняла происходящее особенным ужасом. Мне казалось, что они заранее уверены в исходе ночи и потому не испытывают необходимости торопиться.

Я начал отступать.

Не потому, что надеялся спастись бегством. Даже тогда я понимал бесполезность подобной мысли. Просто древний инстинкт заставляет человека искать расстояние между собой и тем, чего он боится.

Факел становился всё тяжелее.

Боль в обожжённой ладони усиливалась с каждой минутой. Кровь вновь выступила на коже и медленно потекла по серебряной рукояти. Мне почудилось даже, что металл впитывает её.

Возможно, память преувеличивает.

Возможно.

Продолжение: Испытание клуба Святого Иеронима. Часть 3

Письмо, о котором я намерена рассказать далее, прибыло ко мне поздней осенью, когда дождь уже несколько недель подряд стучал в оконные стёкла моей небольшой редакции, а читатели, по-видимому, всё чаще вспоминали истории, которые предпочли бы оставить забытыми. Среди множества конвертов оно выделялось не столько внешним видом, сколько тем впечатлением, которое произвело на меня с первого взгляда.

Бумага была дорогой, но очень старой. Не пожелтевшей от времени, как это случается с забытыми документами, а сохранившей тот особый оттенок, который приобретают вещи, пережившие своих владельцев. В левом углу виднелась едва заметная монограмма, а почерк принадлежал человеку, воспитанному в эпоху, когда письмо ещё считалось продолжением характера и могло рассказать о своём авторе не меньше, чем его собственные слова.

Прежде чем приступить к чтению, я заметила внутри отдельный листок.

На нём было написано:

«Сударыня.

Вы просили читателей присылать истории, которые невозможно объяснить.

Я долго колебался, прежде чем нарушить молчание.

Причина заключается не в том, что рассказ мой покажется невероятным. Напротив, за всю свою жизнь я убедился, что самые тревожные события почти всегда начинаются с вещей вполне обыденных.

Некоторые участники описываемых событий до сих пор живы.

Некоторые, вероятно, предпочли бы, чтобы эта история умерла вместе со мной.

Однако мне исполнилось семьдесят два года, и возраст, как мне кажется, даёт человеку определённое право быть менее осторожным, чем прежде.

Если сочтёте рассказ достойным публикации, можете использовать его полностью.

Лоуренс Хартвелл.»

Дальнейшие страницы были исписаны ровным, удивительно разборчивым почерком.

Нижеследующий текст я привожу без изменений.

⸻

События, о которых пойдёт речь, произошли весной тысяча восемьсот восемьдесят первого года, однако и теперь, спустя более сорока лет, память моя возвращается к ним с такой настойчивостью, словно между теми днями и настоящим временем не пролегла целая человеческая жизнь. Быть может, причиной тому служит обстоятельство, о котором читатель узнает позднее; а быть может, некоторые впечатления обладают способностью сохраняться вопреки времени, подобно старым изображениям, чьи краски тускнеют, но очертания остаются удивительно ясными.

В молодости я принадлежал к числу людей, испытывающих особое удовольствие от собственной рассудительности. Мир представлялся мне местом вполне объяснимым, а всё, что выходило за пределы привычного опыта, я был склонен относить либо к ошибкам наблюдения, либо к человеческой склонности украшать действительность вымыслом. Подобная уверенность редко покидает человека добровольно и обычно сохраняется до тех пор, пока судьба не решит подвергнуть её испытанию.

Впрочем, в ту пору ничто не предвещало подобного урока.

Дела мои складывались благополучно. Я владел торговым предприятием, которое год от года приносило всё больший доход, имел достаточно знакомств, чтобы чувствовать себя уверенно в лондонском обществе, и, насколько могу судить теперь, был вполне доволен жизнью. Не стану утверждать, будто обладал особым влиянием или принадлежал к числу выдающихся людей своего времени, однако положение моё было прочным, а будущее представлялось достаточно ясным.

Именно поэтому приглашение, полученное мною в марте того года, вызвало скорее недоумение, чем гордость.

О клубе Святого Иеронима мне доводилось слышать и прежде. Подобно многим закрытым обществам, он существовал скорее в разговорах, чем в действительности. Его название время от времени всплывало в беседах людей старшего поколения, упоминалось в мемуарах и старых газетах, однако всякий раз оставалось окружено тем своеобразным молчанием, которое обычно сопровождает вещи, известные слишком многим и понятные слишком немногим.

Говорили, что среди его членов можно встретить судей, учёных, дипломатов и путешественников.

Говорили также, что в клуб невозможно вступить по собственной воле.

И наконец, существовало мнение, которое тогда показалось мне наиболее нелепым: будто кандидатов выбирают не за происхождение, богатство или заслуги, а по причинам, о которых сами они не имеют ни малейшего представления.

Последнее замечание я вспомнил значительно позже.

В день получения приглашения оно лишь позабавило меня.

Конверт доставил курьер.

Внутри находилась карточка с гербом, которого я прежде не встречал, и короткое уведомление о том, что Совет клуба Святого Иеронима будет рад видеть меня на ежегодном ужине членов общества.

Признаюсь, я перечитал текст несколько раз. Если память не изменяет мне, первое чувство, испытанное тогда, было вовсе не тщеславием. Скорее недоумением.

Даже теперь я не могу без улыбки вспоминать, насколько неподходящей казалась мне собственная кандидатура. Разумеется, я не был беден и не принадлежал к числу людей без положения, однако среди тех имён, которые обычно связывали с клубом, моё выглядело бы довольно скромно.

Именно эта мысль сопровождала меня вечером, когда экипаж доставил меня к особняку на Белгрейв-сквер, где проходил ежегодный ужин общества.

Сейчас я почти не помню подробностей самого здания.

Память устроена странным образом: она безжалостно стирает целые комнаты и в то же время сохраняет случайные мелочи, не имеющие, на первый взгляд, никакого значения. Мне, например, отчётливо запомнились старинные часы в холле, которые отставали на несколько минут, и запах горящего угля, доносившийся из глубины дома. Сам же особняк представляется мне теперь скорее впечатлением, чем местом: тихим, старомодным и удивительно спокойным, словно внешний мир оставался за его стенами далеко позади.

В тот вечер я ещё полагал себя приглашённым гостем.

Именно в этом, как мне кажется теперь, заключалось моё главное заблуждение.

Если бы мне пришлось назвать обстоятельство, тревожащее меня теперь сильнее прочих воспоминаний того вечера, я, вероятно, упомянул бы не сам клуб и даже не странное испытание, о котором мне предстояло услышать позднее, а ту почти сердечную предупредительность, с которой меня приняли его члены.

В ту пору я видел в ней лишь безупречную воспитанность людей, привыкших к хорошему обществу. Теперь же мне иногда представляется, что за этой любезностью скрывалось нечто иное — чувство, слишком сложное для простого определения и оттого ещё более тревожное. Мне не хотелось бы называть его жалостью, поскольку подобное слово предполагает превосходство одного человека над другим, а ничего подобного в их поведении не было. Скорее оно напоминало отношение старых путешественников к тому, кто собирается впервые ступить на дорогу, хорошо знакомую им самим.

Ужин продолжался несколько часов.

Разговор касался политики, археологии, железных дорог, морских экспедиций и множества других предметов, которые я уже не в состоянии перечислить с прежней точностью. Память сохранила не сами беседы, а впечатление, которое они производили. Меня не покидало чувство, будто присутствующие мужчины давно знают друг друга и связаны между собой гораздо сильнее, чем позволяют предположить обычные дружеские отношения.

Некоторые из них были весьма преклонного возраста.

Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что именно это обстоятельство следовало бы заметить раньше прочих. Среди членов клуба почти не было молодых людей.

И дело заключалось не в случайности.

Я помню седые головы за столом, дрожащие руки, глубокие морщины и тот особенный взгляд, который иногда встречается у очень пожилых людей — взгляд человека, видевшего слишком многое и потому утратившего интерес к большинству земных забот.

Особенно хорошо мне запомнился сэр Мэтью Грей.

Ему было далеко за семьдесят, а возможно, и больше. Лицо его отличалось той сухой худобой, которую время придаёт некоторым людям, не лишая их внутренней силы. Во время ужина он сидел по левую руку от меня и почти не участвовал в общей беседе, однако несколько раз я замечал, что старик внимательно наблюдает за мной.

Не пристально.

Не подозрительно.

Скорее задумчиво.

Так смотрят на знакомый пейзаж, изменившийся за годы отсутствия.

В какой-то момент он неожиданно поднял бокал.

— За здоровье мистера Хартвелла.

Все присутствующие немедленно поддержали тост.

Мне показалось это странным, поскольку вечер был посвящён вовсе не мне.

Однако ещё более странным выглядело выражение лица самого сэра Мэтью.

В улыбке его присутствовала искренность. Но одновременно мне почудилась в ней какая-то печаль.

Разумеется, в то время я не придал этому значения.

Человек редко замечает предупреждения в тот момент, когда они появляются.

Он узнаёт их лишь впоследствии.

Позднее вечером, когда гости начали покидать столовую и переходить в соседние комнаты, старик сам подошёл ко мне.

— Вам понравился клуб? — спросил он.

Вопрос показался вполне естественным. Я ответил утвердительно.

— Рад это слышать, — сказал он. — Надеюсь, вы сохраните это чувство и через неделю.

Слова эти сопровождались лёгкой улыбкой.

Однако прежде чем я успел уточнить их смысл, к нам подошёл председатель, и разговор прервался.

Если память не изменяет мне, именно тогда я впервые ощутил смутное раздражение.

Не страх.

Не тревогу.

Лишь неудовольствие человека, которому постоянно дают понять, что он находится в центре некоего события, отказываясь при этом объяснить его природу.

Подобное положение способно вывести из терпения даже самого сдержанного человека.

Поэтому, когда позднее вечером председатель пригласил меня в библиотеку, я был твёрдо намерен получить наконец прямые ответы.

Увы, как это нередко случается в подобных историях, именно тогда вопросы мои начали множиться быстрее, чем объяснения.

Библиотека находилась в дальней части особняка и принадлежала к числу тех комнат, которые кажутся старше самого дома. Высокие шкафы поднимались почти до потолка; тёмное дерево, потускневшее от времени, поглощало свет ламп, а за окнами уже сгущались мартовские сумерки.

Председатель некоторое время молчал.

Теперь мне кажется, что он подбирал слова с большей осторожностью, чем я тогда предполагал.

Наконец он открыл длинный футляр, стоявший на столе.

Внутри лежал серебряный факел.

Вещь эта запомнилась мне настолько отчётливо, словно я видел её вчера.

Не красота привлекала внимание.

Не богатство исполнения.

Напротив.

Факел выглядел чрезвычайно старым.

Слишком старым для предмета, который продолжают использовать. Серебро потемнело почти до чёрного цвета, а рукоять несла следы бесчисленных прикосновений.

Мне вдруг пришло в голову, что этот предмет держали в руках многие люди.

Очень многие.

И мысль эта почему-то показалась неприятной.

— Каждый новый член клуба проходит испытание, — сказал председатель.

Я кивнул.

Признаться, в тот момент я ожидал услышать что угодно, кроме правды.

Потому что правда иногда выглядит гораздо страннее вымысла.

— Оно проводится один раз в году. В ночь весеннего равноденствия. На старом кладбище Святого Варфоломея.

При этих словах председатель коснулся серебряного факела так осторожно, словно речь шла не о металле, а о живом существе.

Именно тогда я заметил ещё одну странность. Все остальные предметы в комнате казались частью библиотеки.

Книги.

Картины.

Часы.

Даже сам стол.

Факел же производил впечатление вещи, которая принадлежит совсем другому месту.

И совсем другой истории.

— Что я должен буду сделать? — спросил я.

Председатель поднял на меня взгляд.

— Сохранить огонь до рассвета. Всего лишь.

Теперь, спустя десятилетия, мне кажется удивительным, что именно слово «всего лишь» запомнилось мне особенно хорошо.

Потому что в голосе старика оно прозвучало так, словно означало нечто совершенно иное.

Теперь, когда я пытаюсь восстановить в памяти события той ночи, мне всё чаще приходит в голову мысль, что истинный ужас редко появляется внезапно. Напротив, он подкрадывается медленно и почти незаметно, долгое время скрываясь под видом самых обычных обстоятельств, пока одна незначительная деталь не заставит человека взглянуть на происходящее совершенно иначе.

Именно такая деталь ожидала меня на кладбище Святого Варфоломея.

Продолжение:Испытания клуба Святого Иеронима. Часть 2

Цифровое бессмертие. Никто его не просил, но оно случалось само.

В тот дождливый октябрьский вечер ему пришло голосовое от женщины по имени Анна. Голос дрожал, она часто замолкала, словно прислушивалась к чему-то в комнате.

— Мой муж, Дмитрий Баринов… погиб три месяца назад. Авария. А его страница… она продолжает жить. Лайкает мои новые фото. Пишет комментарии. Поздравляет с годовщиной свадьбы. Я уже заблокировала аккаунт, но уведомления всё равно приходят. Пожалуйста… помогите.

Илья прослушал дважды. Ничего необычного. Алгоритмы, кэш, запланированные действия. Бывает.

Он открыл профиль Дмитрия. Последняя активность — 14 минут назад.

Илья нахмурился. Начал стандартную процедуру. Пока заполнял форму, краем глаза заметил в правом углу: «Дмитрий Баринов сейчас в сети».

Закрыл вкладку. Открыл снова — статус исчез.

Глюк.

Он отправил запрос и лёг спать.

Через сорок минут пришло уведомление: «Дмитрий Баринов отметил вас на фотографии».

На фото был Илья. В своей серой толстовке, за своим столом, с кружкой чая, который он заварил час назад. Снимок сделан через окно его квартиры. Снаружи.

Он резко обернулся. За стеклом — только дождь и пустой двор.

Когда посмотрел обратно — фото исчезло. Но уведомление осталось. Ссылка вела в пустоту.

Профиль Дмитрия показывал активность трёхмесячной давности.

Илья сменил телефон, SIM-карту, переехал в другой район и полностью отказался от такой работы.

Три недели тишины.

А потом пришло новое уведомление. На новый телефон. В приложении, которого он никогда не устанавливал. Лайк от пустого аккаунта на старом фото, которое он точно удалил.

Звонок от Анны. Голос теперь был пугающе спокойным:

— Дмитрий просил передать… он не злится. Просто хочет, чтобы вы закончили работу.

Илья понял: тогда, три месяца назад, он не довёл удаление до конца. Рука дрогнула на последнем шаге. Он просто закрыл ноутбук.

Теперь пришлось возвращаться.

Он открыл профиль Дмитрия. Последний пост — час назад:

«Заверши то, что начал. Или я сделаю это сам.»

В комментариях появлялись новые аккаунты. Все с именем «Илья». Один за другим.

«Я уже здесь.» «Я тоже.» «Скоро останется только один.»

Он позвонил Анне.

— Скажите ему, что я заканчиваю.

— Он рядом, — тихо ответила она. — Слышит вас.

Илья заполнил все поля до последней буквы. Нажал «Удалить».

Профиль Дмитрия исчез. Следом начали гаснуть все аккаунты-дубли — один за другим. Как свечи в тёмной комнате.

Тишина.

Утром пришло SMS с несуществующего номера:

«Спасибо. Я ушёл.»

Илья ответил: «Покойся с миром.»

Сообщение не доставилось.

Он почти улыбнулся.

А вечером на его новой странице появился один подписчик.

Профиль без аватарки. Без друзей. Без постов.

Имя: Последний пользователь.

Дата регистрации — сегодня.

Илья долго смотрел на экран. Потом закрыл ноутбук, и решил, что некоторые вещи лучше никогда не проверять.

Вы когда-нибудь получали сообщения или уведомления от человека, которого уже нет? Или замечали, что чья-то страница живёт своей жизнью?

Пишите в комментариях 👇

– Нет. Идем дальше.

– Ты не поднимешь их завтра. Посмотри на Андрея.

Андрей с трудом передвигался, натерев бедра до крови. Он стал бледен. Лоб покрылся бисером пота.

– Пройдем деревню и остановимся.

На остаток пути это был единственный населенный пункт, поэтому никто не стал забивать себе голову названием.

– До нее еще четыре километра.

– Значит, не скулим и идем.

***

Вся улица деревни была заполнена истуканами. Они высохли и превратились в мумий. Они не источали почти никаких запахов. Некоторые из них лишь отдаленно напоминали людей и походили больше на деревья. Солнце почти село. Открытые двери домов манили путников в свою прохладу. Город-призрак медленно наполнялся вечерними звуками.

Егор, Кулай и его сын отстали, чтобы набрать воды, и теперь с трудом перемещались, нагруженные бутылками и флягами. В одном из дворов обнаружили колодец, который не успел высохнуть. На разговоры силы не тратили. Да и говорить было не о чем. Поход вымотал их. Отвыкшие от долгих переходов ноги, налились ртутью. Подошвы горели в адском пламени.

Над небом повисла медальоном цвета охры луна. Зажглись мерцающие точки звезд, безразличных к происходящему на микроскопической планете в сотнях и миллионах световых лет от них ужасу. На западе догорала ядовито-красная линия заката.

Они вышли из деревни и побрели дальше. За спиной послышались первые хрипы вопивших, почуявших вонь человека.

***

Он проснулся ночью от беспокойных голосов. Сел и уперся головой в крышу палатки. Спереди тускло светился треугольник входа. Увидел чьи-то ноги, а затем почувствовал вибрацию.

Егор едва не взвыл от боли в одеревеневших ногах, когда двинулся вперед. Сбоку кто-то зашептался. Женский голос. Он не сообразил, кто – вечером просто лег сбоку к остальным.

Снаружи все молчали. Кулай стоял с винтовкой наперевес. Земля снова завибрировала, и по полю гулко разнесся тяжелый стук.

Чудовище было огромным, с пятиэтажный дом, и совершенно нелепым. Оно передвигалось на веренице ног, как насекомое. Длинная шея изгибалась дугой и, казалось, с трудом удерживала вес головы. Хребет украшал неровный ряд шипов. Вокруг кружили птицы – наверняка тоже гигантские, но выглядевшие мелкими рядом с исполином. Следующий шаг отдался вибрацией в земле. Чудовище подняло голову кверху и взвыло.

Жена Кулая перекрестилась.

– Что ж это такое? – спросили за спиной.

– Конец это, – выплюнул Андрей раздраженно. – Конец.

Издалека все еще были слышны голоса вопивших из деревни, но на востоке уже зажегся рассвет.

– Поднимай всех, – коротко бросил Кулай. – Может, и наверстаем, коли сейчас выйдем.

***

Шли быстрее. Молчали, понурив грязные головы. Солнце скрывали тучи, поэтому так не пекло.

Егор думал о Лизе. Он уже пожалел, что не взял таблетки. К черту это все. У мира появился новый хозяин. Ночное чудище доказало, что в борьбе нет смысла.

***

Ближе к вечеру на них напала стая слепых собак. Шерсть на боках их облезла, скаталась в грязные комья. Каждое животное облепили какие-то паразиты, похожие на слизняков. Они лоснились, переливались, выкачивая кровь и изгибаясь. Зубы большинства собак выпали. Животные щерились беззубыми пастями. Они рычали, скулили и тявкали.

Пришлось стрелять, потому что собаки оказались очень настырными. Первый выстрел не напугал, а даже придал им смелости. Огромный дог, которого в прошлой жизни наверняка обожал хозяин, вцепился остатками зубов в рюкзак с запасами. Когда Егор воткнул нож ему в бок, бросились и остальные.

Собаки не отставали, пока последняя из них не упала, тихо взвизгнув, прошитая пулей.

Драка вымотала их окончательно. Андрей, бодрый вначале, так как заклеил натертые места пластырем, выл не переставая. Умолял сделать привал. Остальные не возражали. Лишь Кулай шел вперед, и им приходилось идти следом.

Сбоку возвышались сорняки с человеческий рост и мелкие: полынь, конопля, осот, вьюнки, вейник, лебеда, сурепка. В воздухе висел горький запах, от которого хотелось пить. Они обошли поле и приблизились к лесу.

– Давайте, ребят, – умолял Кулай. Он охрип за день. Вода снова была на исходе. – Еще совсем немного.

«Совсем немного» растянулось на бесконечно долгие часы. Они перебирали ногами, но расстояние не уменьшалось. Шаги стали совсем уж короткими. Кто-то со стороны наверняка принял бы их за зомби перестрелял, если бы увидел.

Егор вспомнил слова Андрея: «Они не знают, что одержимы, и считают себя обычными людьми». А что если все действительно так? Вдруг они давно превратились в чудовищ, но не успели понять этого? Воображение нарисовало Лизу, сосущую кровь из маленькой ранки, пока он спит.

Егор отмахнулся от этих мыслей, как от назойливой мухи, и продолжал идти.

***

До лагеря оставалось два километра. Кулай остановился. Он сбросил рюкзак с плеч и стал рыться в его недрах. Достал рацию.

– Прием, – прохрипел он, нажав кнопку сбоку.

– Прием! – отозвался бодрый голос с помехами. – Добрались?

– Почти. Через час будем. Мы с трудом идем, друг. Вода закончилась. Если сейчас не попьем, придется нести кое-кого на руках, – он посмотрел на измученного Андрея.

– Извини, – после недолгого молчания ответили с той стороны. – Темнеет. Мы не станем никого посылать с водой. Придется покрепиться. Тут уже отдохнете.

– Я понял, – Кулай подарил обреченную улыбку пустоте.

– Поторопитесь. Скоро совсем стемнеет. Приведете еще крикунов.

– Хорошо. До связи, – он опустил руку с рацией и схватил рюкзак.

***

Когда-то здесь был летний лагерь. Обветшалое здание облупилось от возраста. Детская площадка с проржавевшими качелями могла бы стать замечательной декорацией к фильму ужасов. Безжизненные окна заколотили листами фанеры. Вокруг лагеря щетинился забор, коронованный спиралью колючей проволоки.

– Калитка открыта, – сказал Кулай.

Егор тяжело вздохнул. Уже почти стемнело, и идти было некуда.

– Это тот лагерь? – спросил Андрей.

Кулай не ответил. Он достал рацию.

– Прием.

– Прием! – ответили мгновенно. – Вы здесь?

– Почему у вас открыта дверь?

– Что? – удивился мужчина на той стороне. – Как открыта?

– Где часовые?

– Подожди. Стойте там. Я сейчас выйду. Вы точно сюда пришли?

– Детский лагерь «Орленок» возле Черенков.

– Все правильно. Ждите.

Кулай сунул рацию в рюкзак и перехватил винтовку. Егор достал пистолет и отодвинул язычок предохранителя.

– Что происходит? – спросил Андрей.

– Заткнись, – прошипел Кулай в ответ.

Он достал из кобуры пистолет и протянул рукоятью вперед сыну.

Дверь ветхого здания со скрипом распахнулась. На крыльцо вышел перекошенный человек. Голова его повисла под нелепым углом. Руки, согнутые в локтях, торчали в стороны, как у пораженного церебральным параличом.

Кулай вскинул винтовку и прильнул глазом к прицелу.

Обитатель лагеря что-то бормотал себе под нос.

– Не стрелять, – прошептал Кулай. – Только ножи.

Мужчина подошел к калитке и несколько долгих мгновений оставался стоять на месте. Затем развернулся и пошел обратно. Через минуту после того, как он скрылся в здании, рация зашипела.

– Прием. Ты меня слышишь?

Кулай взял прибор.

– Прием.

– Вы точно что-то перепутали. Я спросил у караульных. Они никого не видели.

Дурак или зомби? Да какая теперь разница? Все впустую.

Егор шагнул к лагерю.

– Ты куда?

– Ты ведь не собираешься стоять тут всю ночь? Я разведаю. Если через пять минут не выйду, прячьтесь.

Весь двор был усеян трупами. Десятки человек валялись в самых нелепых позах у стен. Тут же стояли и упыри. Почуяв запах, они стали хрипло дышать. Стояла жуткая вонь. Под ногами кишели черви, в воздухе роились миллиарды мясных мух.

Егор зашел на крыльцо и потянул дверь. В лицо ударил густой будто сопли воздух, пропитанный смертью и гноем. Егор закашлялся. Он вытянул руки с пистолетом и сказал в темноту:

– Эй!

Кто-то булькающе засмеялся. Из недр приближались шаги. Егор снял с пояса фонарь. Тусклый луч разбился о дальнюю стену, исполосованную багрянцем. Сзади послышался шепот. Егор обернулся и увидел Кулая.

– Надо валить, – сказал тот.

В пятно света паучьей походкой вошел обитатель лагеря.

– Ах вот, вы где! – голос был радостный, вовсе не безумный.

Вместо глаз на лице зияли две дыры. Из сломанного носа текла кровь, образовав на груди черное пятно.

– Да, мы пришли, – ответил Егор и сделал шаг назад.

Дверь захлопнулась. Через мгновение снова открылась, и гостеприимный хозяин, улыбаясь, вышел навстречу.

– Я сказал, чтобы вас запустили. Ты и есть…

Кулай не дал ему договорить. Лезвие ножа вошло под подбородок с чавкающим звуком. Обитатель рухнул на землю.

– Нужно найти, где переждать ночь, – сказал Егор.

– Да, – Кулай кивнул. – Воды добудем только.

– Там? – Егор кивнул на здание.

– Ага.

Тусклый круг света шарил по окровавленным стенам, потолку, покрытому черной плесенью, полу, усеянному трупами – женскими, мужскими, детскими. Лагерь действительно был. Трупы не успели окончательно разложиться, а значит, не так и давно они пытались выжить тут.

Они пробрались через несколько сквозных комнат и оказались в коридоре. Двери по обеим сторонам коридора были распахнуты настежь.

– Твою мать, – прошептал Кулай. – Тут холодно.

Он взвыл, когда за спиной раздались уверенные шаги. Луч фонаря выхватил черный силуэт. Кулай взвизгнул, когда его подбросило к потолку. Голова врезалась в бетонную преграду, раздался хруст ломающегося позвоночника, и Егора облило кровью.

Когда его яремную вену прокусили, он понял, что существо не просто так боится: оно тоже состоит из плоти и крови. А разве могло быть иначе? Зачем ему еще питаться людьми?

Теряя сознание, он слышал топот десятка пар ног и вожделенные крики его детей.

***

Егор чувствовал сердцебиение людей. Глаз у него давно не было, да они и не к чему, в общем. Глаза – это боль, которой и не снилось в аду. Существо, засевшее в нем, начинало ерзать в голове, выжигаемое ультрафиолетом. От этого мука становилась невыносимой. Даже отраженный от ночной луны солнечный свет заставлял его вопить.

Хозяин прятался где-то за спиной. Сам он не мог ни видеть, ни чувствовать, поэтому нуждался в людях. Он появлялся лишь тогда, когда был уверен, что добыча никуда не уйдет. Любое появление в мире причиняло и ему боль и забирало силы.

Егор слышал, как Кулай бормочет что-то в рацию. На той стороне ничего не было. Помехи и бесконечно шипение. Однако Кулай продолжал искать. Когда хозяин сыт, боль отступает.

С каждым рассветом он умирал для того, чтобы возродиться после заката подобно Фениксу, для поисков новых людей. Они все так делали. Боли становилось все больше, а людей – все меньше. Рядом с ним брел сын Кулая. У них на двоих был один хозяин, поэтому Егор знал все мысли мальчугана. Подросток молил о смерти и, кажется, уже совсем потерял рассудок.

Егор вопил по ночам, теряя силу. С каждой ночью ему становилось все сложнее покидать место, на котором он простоял весь день. Он и сам молился. Молился о том, чтобы, иссохнув, его мозг перестал мыслить.

***

Он уже почти умер. День должен был вот-вот войти в свои владения. Мышцы стали деревянными, а от воплей связки не работали. Он почувствовал сердцебиение совсем рядом. Попробовал крикнуть хозяину, но понял, что бесполезно. На рассвете он не появится, а значит и боль никуда не денется.

Шаги приблизились к нему. Он услышал голос. Кто-то просил прощения. Женщина.

Раздался выстрел, и Егор почувствовал, что сын Кулая умер. Хозяин дернулся, причинив новую боль.

Шаги подошли ближе. Егор почувствовал запах. Это была жена Кулая. Он и забыл, что троим из их группы удалось сбежать.

Женщина простояла с минуту напротив, а затем развернулась и пошагала прочь.

Он бы завопил, если бы смог. Хотя бы для того, чтобы привлечь внимание. Испугать. Но шаги неумолимо удалялись, пока совсем не затихли.

Он бы засмеялся, если бы смог. Сквозь слезы. Истерично. Сквозь боль.

Он бы разревелся от горькой обиды, если бы смог. Не за себя, нет. Он вспомнил, как стоял истуканом перед мумией сына, а потом развернулся и ушел. Сынок!

Он бы умер по-настоящему, если бы смог.

– И чего? Не выносили ведь еще.

Он замер и прислушался. Морщинистый лоб сморщился еще сильней.

– Эт чего? – спросил он и подошел к окну.

– Не знаю, – ответил Егор. – Сломался.

– Ну тебя, – дед высунулся в окно. – Орет, поганец?

– Ага.

Дед стал креститься щепотью коротких костлявых пальцев.

– Малец?

– Ты, дед Миш, – старый пень, а слух у тебя как у собаки.

– Был бы глух, помер бы давно, – проворчал дед в ответ.

Егор подавил зевок. Из-за стены послышалось бормотание. Жители лагеря просыпались. Дверь скрипнула, и в комнату вошел Алешка, сын Кулая. На мальчике было лишь трико. Он почесал лохматую голову, зевая.

– Батя встал? – спросил Егор.

– Да, с мамкой говорят уже.

– Позови его, – и добавил: – Сам матери помоги. Мне с отцом с глазу на глаз поговорить нужно.

Алешка не обладал присущим всем подросткам качеством – любознательностью. Может, поэтому и живой ходил до сих пор. Не сгинул, как большинство его ровесников. Он кивнул и вышел.

Кулай пришел через минуту. Уже одетый, держа ладонь на рукояти пистолета в поясной кобуре.

– Что случилось? – спросил он, но тут же замер.

Он нахмурился и подошел к окну.

– Вопит гад, – объяснил дед и снова перекрестился.

– Что за?...

– Не знаю, – ответил Егор.

Кулай посмотрел на винтовку с оптикой, прислоненную к стене у двери.

– Не оставляй тут, – проворчал он. – Сколько говорить можно?

Егор не ответил. Кулай схватил оружие за цевье. Дал знак следовать за ним. Егор протянул связку ключей.

В подъезде пахло сыростью и плесенью. Потускневший в последние дни луч фонаря выхватывал серые стены, углы ступеней, крошево бетона и пятна воды в трещинах. С углов сверху свисали комья паутины. С потолка осыпалась штукатурка. Переступая через консервные банки и груды мусора, они поднялись на два этажа выше. Мусор не убирали, чтобы было слышно, если кто-то все-таки проберется в дом.

Кулай остановился перед нужной квартирой и зазвенел ключами. Внутри было светло. Свежий воздух вскружил голову. Не запирая двери, они прошли в зал и остановились у окна. Под проржавевшей батареей были разбросаны окурки и фантики от конфет. Кулай вскинул винтовку и прильнул глазом к трубке оптического прицела. Долго вглядывался, водя стволом.

– Вон, – оружие замерло. – Черт, не видно почти.

Он протянул винтовку Егору.

В кружке прицела тот увидел кусты, траву, стволы деревьев, засохшего упыря – старого знакомого.

– Не вижу.

– Ну вот же. За кустом. Там только плечико видно.

Егор пожал плечами, и Кулай забрал оружие. Вновь стал у края окна и прильнул к прицелу.

– Какого черта? Только что он был там.

– Слышишь?

– Что, – Кулай отвлекся на мгновение.

– Тихо. Не вопит больше.

– И правда, – согласился Кулай. – И что это было?

– Да хрен его знает.

– Приспосабливаются?

– Не дай бог, – проворчал Егор.

– Угу, бог. Пойдем. Обошлось. Он подох, думаю – день светлый. Сегодня долго не спи. Ночью меняться будем, а завтра двинемся.

– Что, совсем плохо?

– Жратвы на пару дней. Потом лапу сосать будем.

Егор двинулся к двери. Его остановил голос предводителя уже в проеме:

– Это ведь мальчишка, да?

К горлу подкатило. Память живо нарисовала лицо Никитки.

– Не знаю, – честно ответил он. – Надеюсь, что нет.

– Как Лизка?

– Ревет. Как она может еще быть?

– Я деду скажу, чтобы не болтал. Тем более нужно валить отсюда, если мальчишка вернулся.

Егор едва подавил нахлынувшее желание и самому разреветься, проглотил вместе с комом в иссохшем горле.

– Пойдем завтракать.

– Не голоден, – сказал Егор и вышел из квартиры.

*

Лиза не спала, когда Егор вошел в отделенную шторой часть комнаты. Она не посмотрела на него, вонзив опустошенный взгляд в потолок.

– Привет, – он снял сапоги и поставил у стены.

Скользнул взглядом по пустой кровати Никитки. Прошла неделя с тех пор, как мальчишка сгинул, но постельное белье так и оставалось лежать скомканным.

Егор снял рубашку и повесил на ржавый гвоздь. Сел в кровать, провел шершавой ладонью по плечу Лизы.

– Сходи, позавтракай, – сказал он.

– Я не голодна, – бесцветным голосом ответила она и отвернулась к перегородке.

Егор лег. Спать не хотелось, хоть он просидел в карауле всю ночь.

– Мы уходим, – сказал он.

– Куда?

– В лагерь. Завтра.

– Почему завтра? – в ее голосе прозвучала горькая обида.

Егору нечего было ответить на непроизнесенный упрек. Лиза была одной из тех, кто предлагал выступить еще месяц назад, когда они только узнали о существовании лагеря. Когда Никита был еще жив. Однако всегда осторожный Кулай решил выждать хотя бы с месяц. До большого лагеря нужно было идти почти пятьдесят километров. Решили ждать конца июня, чтобы световой день увеличился, и не пришлось тратить на путешествие три дня.

Демократией в их лагере и не пахло, поэтому решение даже не обсуждалось. Все демократы давно сгинули, а те, что вернулись, стояли по ночам под окнами и завывали, выманивая из укрытий наиболее беспечных выживших. За их спинами между деревьями, между бетонными блоками, в канализационных люках, в полях с высокой травой прятались тени – и это самое страшное.

В лагере начали шептаться. Особенно радовался Никитка. Ровесников в лагере не было. Алешка, Кулаев сын, – не в счет. Он был на пять лет старше, а в отрочестве пять лет – это целая пропасть.

В лагере работали все, без исключений. Никитка пошел с матерью в опустевшее село в трех километрах. Собирали все, что могло пригодиться: лекарства, продукты питания, бинты, одежда, алкоголь, бытовой мусор вроде ножей, спичек, зажигалок, иголок, ниток.

Вернувшись, Лиза так и не смогла толком объяснить, что произошло. Тварь пряталась в одном из домов. Существо походило на собаку размером с теленка. С худощавого тела сползла шерсть. У животного не было глаз – главная особенность всех этих тварей. Тьме не нужны глаза. Те, кто превратился, избавлялся от них, воя от боли. Те, кто пришел из разлома, изначально не имели их.

Тварь сбила Лизу с ног, схватила Никитку и умчалась в лес под отчаянные крики.

Егора известие о смерти мальчишки повергло в шок. Никитка не был ему родным сыном, но за последний год мальчик заменил его. Лиза с тех пор почти не выходила из их тесного прямоугольника. Валялась целыми днями в кровати, ничем не интересуясь.

Егор чувствовал себя виноватым. В большом лагере ребенку не пришлось бы выходить наружу. Нужно было настоять на своем и сваливать из этого забытого богом дома, который вряд ли выдержит натиск тварей еще долгое время.

– Я не знаю, – сказал он и закрыл глаза.

Лиза повернулась к нему, провела тоненькими пальчиками по жесткой щетине. Щеки девушки впали. И без того худая, теперь она походила больше на узника концлагеря. Под огромными глазами и возле уголков губ обозначились морщинки. За неделю она постарела на несколько лет.

– Я не хочу никуда уходить, – сказала она.

– Хочешь остаться тут?

– Нет. Но и туда не хочу. Поэтому я останусь.

– Может, мы это обсудим? – он нахмурился.

– Нечего тут обсуждать. Смысла нет. Как нет смысла вообще во всем этом.

– Но…

– Я была беременна, – сказала она.

– Что? – Он сел в кровати и повернулся к ней.

– Чего ты на меня так смотришь? – Она улыбнулась, обнажив ряд серых зубов, будто говорила о чем-то будничном. – Ты ведь не думал, что я захочу рожать тут?

– И что ты сделала?

– Выпила таблетку. Жена Кулая выдала всем, кто в отношениях. Я думала какое-то время. Не хотела принимать. Но после… Никитки выпила.

Она беззвучно захохотала. Егор нахмурился. Лиза смеялась, но через мгновение лицо ее исказилось в плаче. Он обнял ее, прижал к себе, погладил по затылку.

– Ты все правильно сделала.

– Спи, – выдавила она. – Прости меня дуру. Я просто должна была поделиться.

– Ты и правда хочешь остаться? – спросил он.

– Да.

Егор закрыл глаза.

***

Ему снился разлом.

Катастрофа, хоть ее и ожидали, обрушилась на мир в одночасье. Сначала это были грибы, затем растения, а через год, когда аномалия усилилась, появились первые животные.

Монстры вытеснили жизнь из городов, затем взялись за деревни.

Ему снился его собственный сын, который умер почти сразу, после первых нападений вместе с матерью.

Егору удалось тогда пробраться в зараженный лагерь. Твари убили всех. Его сын стоял у входа в подъезд, уже высохший, рядом с мумией матери. Егор узнал своих лишь благодаря документам, найденным в кармане проросших сухой травой, покрытых плесенью джинсов жены.

Лесные твари использовали зараженных для охоты на выживших. Бывший уже человек подходил к лагерю и начинал молить о помощи. Растение поражавшее нервную систему, прорастало, превращая жертву в жуткое кричащее дерево. Сначала в воплях было что-то человеческое. Жалобы на адскую боль, страх, дикий ужас. Происходит это исключительно ночью. С рассветом в округе становится тихо как в пустыне.

Во сне вместо неизвестного мальца, чей голос он слышал на рассвете в карауле, был его сын. Егор стоял у подножья леса и смотрел на высохшую мумию, проросшую ветками с багряными листьями. Из открытого рта доносился жалобный хрип. Внезапно в пустых глазницах заалели два уголька глаз.

– Папа! – сказал мальчик давно забытым голосом.

Егор проснулся за миг до того, как к нему прикоснулась Лиза.

***

– Ты просил разбудить, – сказала она.

Егор сел. Шею ломило от неудобной позы. День начинался с головной боли. Он стал чесать ноги и живот. Душ в новом мире стал настоящей роскошью, поэтому чесались все. Сегодня зуд был особенно неумолим.

– Есть тут придется, – Лиза указала за спину большим пальцем.

На тарелке лежали кукуруза из консервной банки, немного тушенки, несколько сухарей и половина луковицы.

– Это последнее. Поэтому ешь тут, чтобы не пялились.

– Ты поела?

– Да, – она отвернулась.

Из-за стены доносились приглушенные возбужденные голоса.

– Что там? – спросил он.

– Не знаю, – она положила голову ему на колени. – Совещаются опять.

Он снова лег и стал водить пальцами по макушке Лизы. Волосы ее стали жирными, поредели. Кожа под ними шелушилась и покрылась перхотью.

Скрипнула дверь.

– Егор! – крикнул Кулай. – Ты встал? Мы ждем тебя.

– Сейчас!

Лиза встала.

– Поешь сначала.

– Потом. Не хочу спросонья.

Егор натянул штаны, ботинки, рубашку. Лиза остановила его возле перегородки, прижалась щекой к груди, опустив руки. Егор обнял ее, прильнул губами к волосам. Она подняла лицо, встала на носочки и прикоснулась сухими лиловыми губами к его губам.

– Не сиди там долго. Давай побудем вдвоем сегодня.

А ведь она действительно хочет остаться тут. Прощается. Он не стал ее отговаривать. Впереди еще целый день. Сейчас в голову приходили одни банальности. Ну что он может ей предложить там, в новом лагере? Счастливую жизнь? Может быть, легкую? А будет ли она легкой? Люди озверели. Иногда не знаешь, кому лучше попасться – монстрам на растерзание или так называемому человеку разумному? Они шли на свой страх и риск, не подозревая о действительных намерениях поселенцев большого лагеря. Может, она и права. Гораздо проще остаться тут. По крайней мере, двери в квартиры на последнем, пятом этаже стоят нараспашку. Подняться и разом все закончить можно в любой удобный момент.

– Хорошо, – ответил он. – Поешь.

Она промолчала, посмотрев на тарелку.

***

В общей комнате собрались почти все. На Егора устремили ничего не выражающий взгляд шестнадцать пар глаз. Голодные, лохматые, грязные, худые обитатели лагеря походили на средневековых крестьян. Несмотря на распахнутые окна, воздух пропитался терпким запахом застарелого пота, табачного дыма, мясных и рыбных консервов.

– А Лиза? – спросил Кулай.

Егор пожал плечами.

– Она не придет.

– Что за дурость? – возмутилась жена предводителя. – Я пойду, поговорю с ней.

– Не надо, – сказал Егор. – Я ей все объясню позже.

– Но…

Она встала и пошагала к спальням.

– Сядь, – спокойным, но властным голосом приказал ей муж. – Сказал ведь, что разберутся.

Если по вечерам из спальни Кулая и доносились горячие споры, то прилюдно жена никогда не перечила ему. Поэтому она села на место безропотно.

– Что решили?

Егор не нашел свободного стула и, кряхтя, уселся на пол, прислонившись спиной к стене.

– Решаем как раз, – ответил Кулай. – Завтра на рассвете тронемся. Есть несколько трудностей.

Егор перевел взгляд на бледного деда Мишу, затем снова на Кулая. Тот кивнул.

– Я дойду, – буркнул дед. – Тоже мне.

– Не дойдешь, – возразил Кулай. – Идти нужно два дня. В общей сложности почти пятьдесят километров. Мы и без того рискуем, ночуя в палатках. Но тут уж ничего не попишешь. Я не стану растягивать поход на три дня.

– И что ж ты предлагаешь? Бросишь тут меня?

– Можешь выйти с нами, но ждать тебя никто не станет. – Кулай обвел взглядом всех присутствующих, ожидая возражений. Их не последовало. – Поэтому я могу набросать карту. Полем ты не осилишь, поэтому пойдешь через город. Один человек не привлечет много внимания. И путь срежешь, и мы живы останемся.

– Всегда знал, что ты с говнецом, Кулай…

– Поэтому и жив до сих пор. Мы не станем рисковать целой группой ради тебя. Ты все равно не дойдешь. Можешь пойти, но, если отстанешь – это уже твои трудности. А будешь ныть – патроны у меня есть. Я добра тебе желаю, но нужно смотреть правде в глаза.

– Совсем оскотинились мы. – Дед отвернулся к окну.

– А мы и есть скотина.

За деда никто так и не вступился, и вопрос был решен. Дед в сердцах встал и пошагал к спальням, но на полпути передумал. Развернулся и снова уселся на свое место, но в полемику больше не вступал.

– Что там говорят? – Егор кивнул на рацию.

– Ждут, – ответил Кулай.

– Я бы никого не запускал на их месте, – сказал обычно молчаливый Андрей. Это был высокий и худой как жердь мужчина среднего возраста в мешковатой одежде, из-под которой торчали углы его тела. – Какой смысл им вообще кормить нас?

– Мы уже обсуждали это. Никто не станет нас кормить. По крайней мере, просто так. Каждую крошку хлеба придется отрабатывать. Но у них есть оружие и люди. Тут мы все равно подохнем. Не сегодня, так через месяц или два. Да какая разница? Итог один. А с группой людей, глядишь, и отвоюем себе местечко, где сможем спокойно жить.

– Да насрать им, сколько нас. Чем больше, тем лучше. Ты видел этих тварей? – вспылил Андрей. – А я видел! Ему все одно – что большая, что маленькая группа. Был я уже в подобном лагере. Эта тварь сидела в одном из нас. Он по ночам вставал и заражал остальных, пока они спали. Самое страшное – он не знал о том, что он – гребаный упырь. Когда эта тварь проявилась, было слишком поздно. Половина из нас была заражена. Он впустил эту дрянь в дом. Она перебила почти всех. Когда я вернулся с продуктами, он рассказал мне, как убил мою жену. Он ведь и потом все соображал. Умолял простить его. А я смотрел на пол, залитый кровью, и не мог ничего понять.

– Это невозможно, – вмешался в монолог Врач. – Если он вас заражал по ночам, то не мог не знать об этом.

В той, уже прошлой жизни Врач никаким врачом, конечно же, не был, и лишь отпускал в аптеке медикаменты. Новая жизнь заставила приспособиться и переквалифицироваться. У Кулая каждый житель приносил пользу. Когда врач примкнул к группе, он мало что знал. Пришлось осваиваться по ходу дела. В местной библиотеке они украли несколько десятков книг, по которым новоявленный лекарь и учился. Впрочем, относиться как к врачу к нему не стали, и подобные заявления всякий раз подвергали сомнению.

– Много ты понимаешь, – усмехнулся Андрей. – Забудь эти свои писульки. Это не болезнь. Болезнь ни черта не соображает, а эта тварь внутри – еще как. И они будут прятаться до тех пор, пока не настанет их время.

– Они остро реагируют на свет. Значит, и прятаться не могут.

– Ага, а еще егоровского пацана средь бела дня утащили.

Андрей перевел испуганный взгляд на Егора, потом на дверь и добавил:

– Извини.

Егор промолчал.

– Это ни о чем не говорит и ничего не доказывает. Просто мы столкнулись с последствиями катастрофы. Животные, как и мы, должны приспосабливаться под новые обстоятельства. Эволюция. Все, кто не приспособится, вымрут. Так всегда было и всегда будет.

– Забудь все, что было до, – продолжил Андрей. – Тут теперь новые хозяева. И им плевать на твою эволюцию.

– Ну все! – Кулай хлопнул ладонью по столу. – К чему ты вообще ведешь?

– К тому, что подозрительно это все. С чего бы им пускать нас к себе?

– Я неволить никого не собираюсь. Выход есть всегда: не идти.

– Все у тебя просто, – буркнул Андрей.

– А все и есть просто, – ответил Кулай уже спокойно. – Нет больше серого. Есть черное и белое. Белое – жизнь, черное – смерть. Ты либо с нами, либо нет.

– Может, обойдемся без философии? – попросил, сморщившись, Егор. – Давайте к делу уже.

– Будет дело, – кивнул Кулай и стал разворачивать карту.

***

– Я без тебя никуда не пойду, – прошептал Егор.

Несмотря на то, что время было раннее, они уже лежали в кровати. Лиза водила пальцами по его пыльным волосам. Из-за стен доносились гулкие голоса – по большей части ругань. Люди волновались и срывались на близких и вынужденных соседях.

– Пойдешь. – Егор не видел ее лица, но ему казалось, что она улыбается. – Они без тебя не смогут.

– Не смогут, – согласился он. – Как и ты.

– И я не смогу. И не буду.

Он повернулся и посмотрел на нее. Он ошибался. На лице не было и намека на улыбку.

– Не усложняй все. Все кончится через час после того, как вы уйдете.

– Но почему?

Глупый вопрос, за который сделалось стыдно. Он отвел взгляд.

– Я не хочу это обсуждать, – бесцветным голосом сказала она. – Это все, что у меня осталось – мой выбор.

Следовало спросить о себе, но он проглотил обиду. Меньше всего ему хотелось взывать к жалости.

– Я давно этого хотела, – она притянула его к себе, обняла за шею и прижалась губами к затылку. – Задолго до того, как умер Никитка. Все равно нам уже никто не поможет. Эти твари убили бога, а затем и человека.

– Еще ничего не закончилось, – буркнул он.

– Закончилось, Егор. В первый же день. То, что нас не убили тогда же – это всего лишь погрешность. Мы с тобой, Егор, – погрешность. Сотая доля процента. Случайность¸ – резюмировала она.

– Это… нечестно. Для меня ты никакая не погрешность. Ты – часть моей жизни. К черту их, всех без исключения! Если уж на то пошло, то мы никогда не были важны. Все вместе – да. Люди – да. Но не человек. И мы всегда боролись в одиночку. Ошибки целого роя. Для меня ты все.

– И все же я не хочу.

Она выбралась из-под него и подошла к тумбочке. Выдвинув полку, достала баночку с десятком пузатых горошин.

– Это не будет больно. Тут с избытком хватит на двоих.

Она подняла на него испуганный взгляд.

– Нет! Ты не подумай. Я сделаю это сама. Никого не будет рядом, – она слезно улыбнулась. – Не хочу, чтобы ты подумал, что я уговариваю тебя. Даже если бы ты предложил, я бы отказалась делать это вместе. Просто… я отдам тебе половину. Ты можешь сделать это, если захочешь, когда настанет твое время.

– Ты сошла с ума, – выдавил он.

– Нет, – она шумно шмыгнула носом и улыбнулась. По угловатой щеке сползла слезинка. – Как раз наоборот. Мы все давно уже мертвы, просто не понимаем этого.

– Что мне сделать, чтобы ты пошла со мной?

– Ничего. Просто прими это.

Они помолчали с минуту.

– Ты все же можешь что-то сделать для меня. В последний раз.

– Что? – он проглотил горький ком, застрявший в горле.

– Будь нежен со мной этой ночью.

***

Перед самым рассветом его разбудил Кулай. Предводитель вошел бесцеремонно, как и полагается предводителям.

– Что? – сонно шепнул Егор.

– Тс-с-с! – Кулай прижал короткий указательный палец к губам и шепнул: – Они пробрались в дом.

Егор вскочил, скрипнув кроватью, и стал натягивать башмаки, затем передумал и пошагал к дверям босиком.

Снаружи были слышны вопли. Десятки голосов звучали вразнобой, не прерываясь ни на минуту.

Кулай сунул Егору пистолет. Сам он стоял с обрезом. Андрей, карауливший ночью, прижимал к груди бесполезную в подъезде винтовку с оптикой. В глазах его читался дикий ужас. Кулай знаком велел ему молчать. Они подошли к двери и прислушались.

Металлический стук, судя по ощущениям, исходил снизу. Егор приложил ухо к прохладному полотну. Существо снаружи, что-то бормотало себе под нос. Внезапно сверху грохнуло. Существо бросилось к лестнице. Егор отчетливо услышал шлепанье ног по бетону, пронесшееся мимо двери.

Какое-то время никаких звуков не доносилось. Егор осторожно оттянул затвор, досылая патрон в патронник. Сердце стучало где-то под кадыком. Посмотрел на Кулая. Тот махнул головой в сторону подъезда: «Нужно проверить». Егор покачал головой.

Затем раздался стук в дверь. Так могли постучать несколько лет назад, когда законы природы еще не свихнулись окончательно: спокойно, и даже настойчиво, будто почтальон принес важное извещение.

Сквозь щели просочились запах сырой тины и холод, покрывая мраком, будто инеем, все вокруг.

Очередной стук заставил Егора вздрогнуть. Он стиснул зубы, поднял пистолет и приставил к двери на уровень груди.

– Он не войдет, – шепнул Андрей.

Кулай резко повернулся к нему и приставил палец к губам.

Существо за дверью зашипело и стало барабанить. А потом раздался протяжный вой. Тоскливый, утробный, низкий, будто там стоял великан. В тон ему завыли истуканы с улицы. Егор механически приподнял ствол, решив, что грудь исполина находится выше, чем он предполагал.

Лишь бы не устроили истерику, подумал он о сожителях. Он знал, что каждый из них прошел через свой собственный ад, прежде чем попал сюда. Значит, должны сообразить, должны молчать.

Андрей был прав. По каким-то причинам твари не заходили в жилые помещения. Оттого их и прозвали упырями. Главное, дождаться рассвета, а до него оставалось недолго.

Существо перестало барабанить по двери, и помещение заполнила оглушительная сонная тишина, нарушаемая лишь боем сердца и пульсацией в висках.

Шаги пошлепали по бетонным ступеням наверх.

***

Детский голосок продолжал вопить, несмотря на ясное утро.

Выходили молча. Жена Кулая размазала сопли по щекам и уколола Егора острым ненавидящим взглядом из-под неухоженных бровей. Перед выходом она устроила истерику, отказываясь уходить без Лизы.

Егор тоже не хотел. Грязные вонючие костлявые спины, толкающиеся в дверях, говорили об одном: Лиза права: нет в этом смысла. Ни сегодня, когда на горизонте рябит слабая надежда, ни потом, даже если надежда себя оправдает.

– Тоже устроишь мне концерт? – спросила она, пряча взгляд в пол, когда они остались вдвоем.

Егор покачал головой.

– Тогда иди. Вам нельзя задерживаться.

– Это без малого пятьдесят километров, – пробубнил он. – Невесть что. Три года назад это был час езды максимально.

– Не тяни.

– Если передумаешь, дай мне знать. Подожги дом ночью. Заберись на крышу девятиэтажки, – он указал направление, – и устрой на крыше пожар. Там перед входом много покрышек. Дым я увижу. Буду смотреть каждый день. Я вернусь за тобой. Одному мне понадобится день.

– Хорошо, – она кивнула. – Иди. Они ждут.

Он потянулся к ней, но она отвернулась и не позволила себя поцеловать.

– Иди.

***

Он шел за отрядом в тридцати шагах. Хотелось обернуться, посмотреть в окно квартиры, в которой они жили с прошлой осени, увидеть Лизу в последний раз. Он с трудом сдерживал порыв. Слез не было. К чему эти сопли? Она сделала свой выбор, и Егор уважал его.

Седые, покрытые сетью паутины, кроны деревьев остались сбоку. В их тени трещали новые обитатели: слепые птицы, мириады пауков и насекомых. В густом болотном воздухе висел запах тухлятины и шерсти.

Шли по тропинке, огибавшей лесополосу. В поле соломенными чучелами стояли упыри. Вокруг дома их собралось четырнадцать – они давно подсчитали всех. С троими из них Егор был знаком лично: две женщины, погибшие в одной из вылазок, и молодой самоуверенный парень, решивший, что одному выжить будет куда легче. Он вернулся уже на второй день и вопил так, что обитатели лагеря и сами стали выть от безысходности, умоляя Кулая пристрелить бедного парня.

Четверо стояли на тропинке, и группа людей старательно обходила истуканы. Женщины отворачивались, стараясь не смотреть на одеревеневшие, почерневшие безглазые лица. Из глазниц торчала пучками розовая трава, напитавшаяся кровью и плотью. Застывшие в самых нелепых позах, они мало чем походили на людей, коими когда-то были. Их и узнавали-то исключительно по прогнившей одежде. Рты их походили на бездомные ямы. Застывшие в немом крике, они ждали заката, чтобы завопить теперь по-настоящему. От упырей несло плесенью, грязью и протухшим мясом.

Избавиться от них не составило бы особого труда, да только толку это не принесло бы. Скорее даже наоборот. Хорошо, если на смену им придут новые. В лесу обитали существа гораздо опаснее упырей.

Пройдя километр, они увидели Никитку.

Егор заметил смятение в группе и подошел ближе. Кулай достал пистолет. Он смотрел на кустарник покрытой слоем паутины малины. Перевел взгляд на Егора. Из куста доносились стоны и невнятное бормотание.

Внутри все сдавило, когда он понял, кто перед ним. Мальчишка был в сознании. Дневной свет не сковал его движения, и Никитка прятался от жалящих лучей в слабой тени. Лицо его почернело. На лохматую голову налипли мелкие ветки, листья и грязь. От глаз он не избавился. Радужную оболочку окаймляло лиловое матовое кольцо. Зрачки сузились в микроскопические точки. Из шеи был вырван огромный шмат. Кожа вокруг раны посинела, пошла по телу черными молниями.

Мальчишка взвыл, увидев людей, и попытался спрятаться в кустах еще глубже. Из горла полился клокочущий вой. Он боялся.

– Что будем делать? – спросил Кулай, обращаясь к одному Егору. Тут же добавил для остальных: – Вы идите вперед. С тропы не сходите.

Он засунул пистолет в кобуру и достал охотничий нож.

– Я не смогу, – сказал Егор, когда группа отошла на сотню метров.

– Пацана жаль, – Кулай потер нос тыльной стороной ладони. – И Лизку. Не дай бог, он придет к ней ночью.

Егор не ответил. Зачем? Кулай и без того понимал, почему она осталась. Об этом не говорили вслух, но понимали все. Просто обманывали себя мнимой заботой о Лизе.

– Иди тоже вперед. Я все сделаю.

Егор, не ответив, пошагал вперед. В десяти метрах он остановился и обернулся. Кулай все еще стоял на месте. Заметив взгляд Егора, он двинулся вперед, держа нож перед собой. Мальчишке удалось закричать, но крик тут же захлебнулся, прерванный несколькими глухими ударами.

Кулай вышел. С острия ножа капала кровь. Грудь, живот и ноги покрыли глянцевые багряные пятна. Руки дрожали.

– Бабы выть будут, – сказал он, поравнявшись с Егором.

Он снял окровавленную рубашку, скомкал и стал вытирать руки, нож и бедра. Бросил комок в кусты, посмотрел на ладони.

– Руки липкие теперь.

***

После обеда они разошлись с дедом Мишей. Ему следовало идти через город. К этому времени он уже стонал, жалуясь на артрит, боль в ногах и спине, прихрамывал. Кулай задержался, в который раз показывая на карте лагерь. Дед кивал обреченно, будто заранее знал, что не дойдет. В этом он был, скорее всего, прав. От города до лагеря нужно добираться около двадцати пяти километров. Даже если он выживет ночью, то идти ему нужно весь день в хорошем темпе, а значит, и ночевать придется в чистом поле одному.

Кулай догнал их быстро. Они шли через поле, заросшее колючкой. Ноги то и дело проваливались в рыхлую землю и застревали в многолетнем слое жухлой травы. Они отставали от графика. К обеду поле должно было остаться далеко позади.

Сбоку возвышались к небу четыре трубы завода – единственные признаки цивилизации неподалеку. Солнце нещадно палило, и спины людей покрылись липким потом. Палатки все чаще передавались друг другу. Некоторых уже пошатывало.

– Нужно идти быстрее, – сказал, задыхаясь, Кулай.

Пустынное скоростное шоссе шло вверх, поэтому легче не стало. Подошвы горели. В воздухе пахло травой и плавленым асфальтом. Вокруг них образовалась туча мошки. Сначала путники не замечали этого, но вскоре идти стало совсем невозможно. Насекомые залетали в уши, в нос, в глаза. От их укусов чесались все открытые участки тела. Кисти, шеи, лица покрылись красными пятнами и волдырями. У нескольких мужчин изменилась походка. Они натерли бедра. Соль разъедала кожу. Они стонали и продолжали идти.

Вопли Часть 2