MarusyaLuna

Избавь от Лукавого. Глава 1

Первым делом, утром я задумался о сумке. Она спокойно стояла возле кровати, куда я вчера её поставил после концерта, и всем своим видом намекала, что вчерашний вечер вовсе не плод фантазии. Деньги внутри тоже никуда не делись, я специально расстегнул молнию и заглянул внутрь. Нет, всё на месте… а так хотелось проснуться и понять, что это был просто дурной сон.

— Доброе утро, Олежек, — подозрительно бодро поздоровался Лукавый. — Ну что, сегодня поедем покупать квартиру или сначала всё-таки машину?

— Сегодня мы поедем совсем в другое место.

— Да? И куда же?

— Избавляться от твоего вчерашнего творчества.

Он негромко рассмеялся.

— Странные вы всё-таки люди. Пока денег нет - мечтаете о них. Как только появляются, сразу начинаете искать способ от них избавиться.

— Не все.

— Вот именно. Все. Просто большинство любит себе соврать.

Я молча оделся, подхватил сумку и вышел на улицу. Лукавый на время действительно замолчал, что само по себе выглядело подозрительно. Обычно его хватало минуты на две, потом начинался очередной философский трактат о человеческой природе, истории музыки или несправедливости мироздания. Сейчас терпел так долго, что я начал ждать, когда его наконец прорвёт.

— Слушай, — всё-таки не выдержал он. — Я ведь действительно не понимаю. Деньги честные, никого не ограбили, не убили. Даже налоги, если очень захочешь, потом заплатишь. Что тебе опять не нравится?

— Потому что я их не зарабатывал.

— Какая удивительная мелочь.

— Для тебя, может быть.

— Для меня вообще деньги ничего не значат.

— Тогда чего ты к ним прицепился?

Он негромко хмыкнул.

— Потому что для тебя значат. Ты же любишь деньги, Олег?

Ничего не ответил, потому что это была правда, я действительно люблю деньги. Не сами бумажки, конечно, а всё то, что могли дать: нормальную квартиру вместо общежития, отпуск раз в несколько лет, машину, чтобы не таскаться по электричкам на вызовы, да и вообще спокойную жизнь без постоянных подсчётов до зарплаты. Только некоторые деньги слишком дорого обходятся.

Минут через двадцать остановился возле обычного двухэтажного здания с ярким рисунком на стене и небольшой детской площадкой во дворе.

— Приют? — удивился Лукавый. — Серьёзно?

— Более чем.

— Ты сейчас собираешься отдать им всё?

— Именно.

Я уже успел подняться по ступенькам, когда наконец услышал тяжёлый вздох.

— Знаешь… за последние несколько тысяч лет я видел людей, которые ради денег убивали, предавали, продавали друзей, собственных детей и даже родину. Но человека, который добровольно принёс целую сумку денег в приют, вижу впервые. Если честно… ты меня пугаешь.

Я усмехнулся.

— Привыкай.

Я подошел ко входу, поставил сумку возле двери и некоторое время глядел на неё. Странно - вчера мне казалось, что в ней лежит богатство, а сегодня просто груз.

— Передумал? — осторожно поинтересовался Лукавый.

— Нет.

— Может, всё-таки передумаешь?

— Нет.

— Жаль.

Я достал из кармана конверт, подписал и сунул его между ручками сумки. На белом листке было всего несколько слов:

«На детей. Купите что нужно.»

— Без подписи? — удивился Лукавый. — Как скучно! А слова благодарности от милых сирот?

— Зато не придётся объяснять, почему человек с зарплатой экзорциста раздаёт миллионы.

— Кстати… а действительно почему?

— Потому что одно разговорчивое существо решило сходить на концерт.

— Не вижу связи.

— А она есть.

Я нажал кнопку звонка и быстрым шагом пошёл к калитке.

— Олег…

Я не ответил.

— Олег, ты сейчас совершаешь огромную ошибку.

Я продолжал идти.

— Олег!

Я услышал, как дверь за моей спиной открылась, послышался женский голос, и удивлённое:

— Господи…

Я автоматически прибавил шаг.

— Бежишь? — усмехнулся Лукавый.

— Исчезаю.

— Одно другому не мешает.

За спиной уже кто-то кричал:

— Мужчина! Подождите!

Я сделал вид, что это точно не мне.

— Олег! Она за тобой бежит.

— Пусть.

— Быстрее иди.

— Сам знаю.

— Нет, не знаешь. Она, между прочим, довольно спортивная.

Я невольно ускорился.

— Ты сейчас выглядишь как человек, который сделал не радость, а гадость.

— Спасибо, очень поддержал.

— Всегда пожалуйста.

Минут через пять я наконец свернул за угол соседнего дома, перевёл дыхание и выглянул как суслик из укрытия. Погони не наблюдалось.

— Ну вот, — довольно сказал Лукавый. — Поздравляю.

— С чем?

— Ты самый странный дурак, которого я встречал за последние… даже не знаю… лет пятьсот.

— Почему только за пятьсот?

— Да был один монах, раздал всё имущество бедным, но он хотя бы долго мучился. А ты даже не плачешь!

— Не преувеличивай, я мучился со вчерашнего вечера.

— Тогда снимаю претензию. Всё честно.

До общежития я добрался уже ближе к обеду. Хотелось есть и философствовать… но есть больше!

От отсутствия сумки на плечах было удивительно легко и рукам, и внутри. Все таки правильно я поступил!

— Всё-таки не понимаю я вас, людей, — задумчиво сказал он. — Ты только что добровольно отказался от очень приличной суммы денег. Причём даже спасибо не дождался… хотя, если честно, я бы на твоём месте из окна посмотрел, как они эту сумку найдут.

— Чтобы передумать?

— Из любопытства.

— Любопытство меня однажды уже довело.

— До чего?

— До тебя.

Несколько секунд он молчал.

— Справедливо.

Телефон зазвонил в тот момент, когда уже вставлял ключ в дверь комнаты.

— Не бери, — неожиданно сказал Лукавый.

— Это ещё почему?

— Не знаю. Просто предчувствие.

— У дьявола бывает предчувствия?

— Конечно! И я никогда не ошибаюсь.

Я усмехнулся и всё-таки ответил.

— Слушаю.

В трубке несколько секунд молчали, потом очень усталый мужской голос осторожно спросил:

— Это… Олег?

— Да.

— Мне ваш номер один мужчина в пивной дал. Сказал, вы… ну… странными вещами занимаетесь.

— Бывает.

— Я понимаю, как это прозвучит, но, кажется, моя жена перестала быть моей женой.

Я нахмурился.

— Это как?

— Она теперь Хюррем.

Я автоматически посмотрел на телефон, словно надеялся, что неправильно расслышал.

— Простите… кто?

— Хюррем-султан.

Я медленно закрыл глаза.

— Это из сериала?

— Да…

— “Великолепный век”?

— Да… Уже второй месяц пошел.

Я тяжело вздохнул.

— Ладно… рассказывайте всё с самого начала. Только, пожалуйста, ничего не пропускайте. Опыт показывает, что любая ерунда очень важна.

— Вот поэтому я и позвонил вам, — совсем тихо сказал мужчина. — Потому что все остальные уже смеются. А мне, если честно… уже давно не смешно.

Я зашел домой и разулся. Если сейчас не погрызу хоть сушку - начну грызть узлы.

— Всё началось с ерунды, — после небольшой паузы сказал мужчина. — Жена просто подсела на сериал. Ну знаете, бывает… вечером одну серию посмотрела, потом ещё одну, потом все выходные возле телевизора. Я даже радовался сначала, думал, хоть не на даче копаться заставляет.

— Логично.

— Потом начала покупать книги по Османской империи. Потом какие-то украшения. Потом научилась заворачивать платок так, как турчанки. Тут я тоже ничего странного не увидел. Ну хочется сменить стиль, да на здоровье!

— Так так! - я уже хрустел огурцом.

— Через неделю она попросила, чтобы дома я называл её Хюррем, в шутку.

— А вы?

— Назвал.

— Зря, — спокойно заметил Лукавый.

Я мысленно согласился.

— Сначала всё было смешно, — продолжал мужчина. — Потом она перестала откликаться на своё имя. Совсем. Если говорю: “Лена”, будто не слышит. А стоит сказать: “Хюррем…” — сразу оборачивается.

Я уже перестал улыбаться.

— Дальше.

— Потом начала переставлять мебель.

— Это тоже бывает.

— Нет… вы не поняли. Она двигала её по какой-то схеме. Распечатывала планы дворца Топкапы, что-то измеряла рулеткой и говорила, что покои наложницы не могут находиться рядом с покоями визиря.

— Так…

— Нашу спальню она назвала султанскими покоями. Меня переселила в маленькую комнату. Сказала, что пока я не заслужил её доверия.

Я невольно хмыкнул.

— А заслужить можно?

— Понятия не имею, но две недели стараюсь.

Лукавый тихо засмеялся.

— Не смешно, — мысленно сказал я.

— А я не смеюсь над ним. Я смеюсь над людьми. Вы готовы терпеть что угодно ради женщины, которая вам нравится.

— Замолчи.

— Уже.

Мужчина, конечно, ничего этого не слышал и продолжал говорить, постепенно успокаиваясь. Наверное, потому что впервые за долгое время его никто не перебивал фразами вроде “само пройдёт” или “она просто заигралась”.

— Потом она начала разговаривать во сне. Только не по-русски.

— По-турецки?

— Не знаю. Может быть. Я не специалист. Но записал на телефон.

На том конце трубки повисла тишина.

— Знаете… есть ещё одна странность.

— Какая?

Мужчина ответил не сразу.

— Она иногда… Как будто мимо меня смотрит.

— В каком смысле?

— Будто разговаривает ещё с кем-то. Иногда кивает, а потом отвечает… только не мне.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло, совсем недавно сам начал делать примерно то же самое.

Дверь открыл мужчина, с которым мы разговаривали по телефону. Высокий, худой, лет сорока пяти, в домашней футболке и спортивных штанах. Выглядел он именно так, как обычно выглядят люди, которые перестали спать нормально: вроде и бодрствуют, но глаза пустые.

— Олег?

— Он самый.

— Спасибо, что приехали.

— Пока не за что. Может, ещё зря приехал.

Он грустно усмехнулся и посторонился, пропуская меня в квартиру. Первое, что я отметил - домашняя чистота и уют. В прихожей аккуратно стояла обувь, на вешалке висели куртки, из кухни пахло чем-то мясным, кажется, пловом. Если честно, я ожидал увидеть полный бедлам. Всё-таки обычно, когда человеку окончательно сносит крышу, страдает квартира.

— Можно сначала с вами поговорить? — тихо спросил я.

— Конечно.

Мы прошли на кухню, я автоматически отметил, что чашки стоят как по линейке, а сахарница ровно посередине стола.

— Это тоже она? — спросил я.

— Да. Раньше ей вообще было всё равно, где что лежит. Теперь говорит, что во дворце должен быть порядок.

— Понятно…

— Да ничего не понятно, — устало вздохнул мужчина. — Я уже сам перестал понимать, что происходит.

Несколько секунд мы молчали.

— Как вас зовут?

— Сергей.

— Сергей, ответьте честно. Кроме этого… были ещё какие-нибудь странности? Может быть, голоса? Приступы? Потеря памяти?

Он покачал головой.

— Нет, она всё помнит. Меня узнаёт. Родителей узнаёт. Даже на работу ходит. Правда, всех там просит обращаться к ней “госпожа султанша”. Коллеги сначала смеялись, теперь начинают шушукаться.

— А она сама считает себя больной?

Сергей посмотрел на меня так, словно вопрос был совершенно нелепым.

— Нет, только считает больными всех остальных.

— Логично. Любой человек, который сходит с ума, уверен, что это остальные ведут себя странно.

— Обнадёжили.

— Работа такая.

В этот момент где-то в глубине квартиры негромко хлопнула дверь, и послышались лёгкие шаги.

— Кажется, наша беседа закончилась сама собой.

Из коридора появилась женщина, на ней не было ни восточных нарядов, ни килограмма золота, ни чего-либо ещё, что ожидаешь увидеть после такого рассказа. Самое обычное длинное домашнее платье, распущенные волосы, спокойное лицо. Женщина остановилась в дверях, внимательно посмотрела сначала на мужа, потом на меня и спокойно произнесла:

— Ибрагим… почему ты привёл чужого мужчину в мои покои, не спросив дозволения?

Я украдкой посмотрел на Сергея, тот только виновато развёл руками.

— Видите… теперь я Ибрагим.

Потом она обратилась ко мне:

— Добрый день, — спокойно сказала женщина, слегка кивнув. — Простите моего мужа, последнее время он почему-то решил, что я больна и теперь водит домой совершенно незнакомых людей.

Голос у неё оказался приятным, и теплым.

— Лена…

Женщина мягко улыбнулась.

— Не Лена. Сколько раз тебе повторять, Ибрагим? Иногда мне кажется, что память у мужчин после свадьбы отключается.

— Простите… Хюррем, — обречённо поправился он.

— Так то лучше.

Женщина совершенно спокойно разлила чай по чашкам, поставила на стол вазочку с печеньем и выглядела настолько естественно, что мне самому стало немного неловко. Может, муж действительно зря паникует?

— Вы врач? — спросила она.

— Почти.

— Это как?

— Помогаю людям, но специальность более узкая.

Она улыбнулась.

— Хорошая шутка.

Я достал из кармана серебряный крестик и машинально положил его рядом с чашкой - ничего.

— Ну? — лениво поинтересовался Лукавый.

— Пока ничего.

— Вот именно. Не туда смотришь, Олег…

Женщина тем временем спокойно допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце и поднялась из-за стола с неспешной грацией, словно действительно принимала у себя во дворце какого-то заезжего лекаря, оказавшегося шарлатаном.

— Благодарю за визит, — мягко произнесла она. — Боюсь, сегодня вы ничем не сможете мне помочь.

— Это мы ещё посмотрим.

На ее лице проступила жалость.

— Нет. Уже посмотрели.

После этих слов она спокойно вышла из кухни, не хлопнув дверью, не оглянувшись и даже не ускорив шаг. Сергей проводил её таким измученным взглядом, что мне стало по-настоящему жалко мужика.

— Обычно, если разговор заканчивается вот так, она уходит в спальню, — тихо сказал Сергей, продолжая смотреть в сторону коридора. — Может просидеть там час, а может и до самого вечера, пока сама не решит выйти.

Я молча кивнул, ещё раз мысленно прокручивая весь наш разговор с Хюррем и с каждой секундой всё сильнее убеждаясь, что торопиться сейчас совершенно бессмысленно, потому что ломиться к человеку, который добровольно ушёл остывать, примерно такая же гениальная идея, как тушить бензин керосином.

— Тогда пока не будем ей мешать. Если честно, Сергей, гораздо больше пользы сейчас принесёт не очередная попытка её переубедить, а нормальный обед, потому что на голодный желудок люди вообще редко принимают хорошие решения, а экзорцисты особенно.

Он растерянно посмотрел на меня, явно не понимая, шучу я или говорю серьёзно.

— Простите… вы сейчас действительно про обед?

Я невольно улыбнулся.

— Абсолютно серьёзно. У вас на всю квартиру так пахнет жареной картошкой с грибами, что мой желудок уже минут десять ведёт переговоры с совестью, пытаясь убедить её, будто сначала неплохо бы поесть, а уже потом спасать людей.

Лукавый негромко хмыкнул.

— Вот теперь узнаю настоящего экзорциста. Пока мир катится в бездну, главное не пропустить обед.

— Замолчи.

— Даже не собираюсь. Между прочим, мне тоже интересно, насколько хороши эти грибы.

Сергей неожиданно рассмеялся, наверное, впервые за последние дни, потом махнул рукой в сторону плиты и принялся раскладывать картошку по тарелкам, а я поймал себя на мысли, что напряжение в квартире действительно немного ослабло. Картошка оказалась именно такой, какой и должна быть: с хрустящей корочкой, жареным луком и белыми грибами, и если бы не обстоятельства нашего знакомства, я бы, наверное, попросил добавки без всякого стеснения.

Сергей, в отличие от меня, почти не ел. Он машинально перекладывал картошку по тарелке, время от времени прислушивался к квартире и всё чаще поглядывал в сторону коридора, словно ожидал, что жена вот-вот выйдет, скажет что-нибудь язвительное и потребует освободить покои. Но в квартире было тихо, не скрипела ни одна половица, не хлопала дверь, не шумела вода в ванной, и эта тишина постепенно начала давить сильнее крика. Наконец, Сергей медленно положил вилку на стол и посмотрел на меня так, словно очень надеялся услышать простое объяснение.

— Странно… обычно она долго не молчит. Или чайник поставит, или книжку начнёт читать, или просто ходит по комнате…

Я тоже прислушался, хотя уже заранее понимал, что ничего не услышу, потом аккуратно отодвинул тарелку в сторону и поднялся из-за стола.

— Пойдёмте посмотрим, как там наша Хюррем.

Дверь оказалась заперта изнутри.

— Лена… — осторожно позвал Сергей, потом постучал. — Хватит обижаться, выходи.

Тишина. Он постучал ещё раз, уже сильнее.

— Лена!

Постояв ещё несколько секунд, я понял, что ждать больше бессмысленно, молча сделал шаг назад и посмотрел на Сергея.

— Ломайте.

С первого удара ничего не произошло, со второго жалобно треснул косяк, а после третьего замок наконец сдался, и дверь распахнулась настежь. Мы одновременно заглянули внутрь… и оба замерли. Комната выглядела так, словно хозяйка собиралась вернуться через пять минут. На кровати лежала раскрытая книга, на туалетном столике стояла ещё тёплая кружка с недопитым чаем, возле шкафа аккуратно устроились домашние тапочки, окно было закрыто изнутри, балконная дверь тоже, а единственный шкаф оказался настолько маленьким, что туда с трудом поместился бы ребёнок. Только самой женщины в комнате не было.

Я молча прошёлся по спальне, заглянул под кровать, машинально открыл шкаф, потом зачем-то потрогал оконную ручку, прекрасно понимая, насколько глупо сейчас выгляжу. Когда взрослый мужик ищет человека под кроватью, хотя сам прекрасно знает, что там никого нет, это уже стадия шизотерики.

— Олег… — тихо позвал Сергей.

— Подождите.

Я ещё раз внимательно осмотрел комнату.

— Ничего не понимаю…

В голове было очень тихо, так что заподозрил неладное.

— Лукавый?

Он ответил не сразу.

— Что?

— Ты чего молчишь?

После долгой паузы он произнёс всего одну фразу:

— Потому что мне тоже интересно.

Мы с Сергеем вышли из комнаты. Смысла сидеть и ждать ее, как два идиота, не было… да и не поможет.

— Послушайте, — наконец сказал я. — Если она вернётся, сразу звоните мне. Не через час, не вечером, а сразу. День, ночь, без разницы.

— Думаете, вернётся?

Я честно пожал плечами.

— Не знаю. Но если её не похитили, то значит обязательно вернется.

Сергей кивнул, хотя, судя по лицу, не понял ничего. Если честно, я тоже.

До общежития решил пройтись пешком. Когда в голове творится бардак, ходьба иногда помогает. Правда, сегодня даже она оказалась бессильна, я снова и снова прокручивал в памяти разговор с женщиной, молитвы, крест, исчезновение… и каждый раз упирался в один и тот же тупик.

— Олег…

— Что?

— Ты сейчас выглядишь как студент, два часа решавший задачку, пока не понял, что держит учебник вверх ногами.

— Спасибо, очень поддержал.

— Всегда пожалуйста.

Я уже собирался мысленно посоветовать ему заткнуться, когда кто-то очень крепко схватил меня за локоть.

— Попался.

Я обернулся. Передо мной стояли двое здоровых мужиков в одинаковых чёрных куртках. Не бандиты, скорее бывшие спортсмены, которые решили, что выбивать деньги гораздо выгоднее, чем выигрывать медали.

— Мужики, — вздохнул я. — Обычно знакомство начинают немного по-другому.

— Поговорить надо.

— Не люблю разговоры, которые начинаются с захвата.

— Зато мы любим.

Второй молча показал удостоверение службы безопасности букмекерской конторы. И тут мне стало окончательно понятно, этот денек добивает меня всеми доступными способами.

— Деньги где? — спокойно спросил он.

— Какие?

— Не валяй дурака.

— Это не сложно, я его уже несколько лет играю.

Мужчина даже не улыбнулся.

— У тебя сутки. Или ты возвращаешь выигрыш и объясняешь, как провернул этот фокус… или дальше разговаривать будут совсем другие люди.

— Есть одна маленькая проблема…

— Какая?

— Денег у меня больше нет.

Мужики ещё несколько секунд молча смотрели на меня, словно пытались понять, действительно ли перед ними стоит полный идиот или человек с очень своеобразным чувством юмора. Наконец тот, что был постарше, сделал шаг вперёд и негромко сказал:

— До завтрашнего вечера. Потом искать деньги уже будет поздно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я невольно сделал полшага назад, после чего оба спокойно сели в чёрный внедорожник и уехали, оставив меня посреди улицы одного.

А нет, с тем, кто заварил эту кашу!

Я проводил машину взглядом, тяжело вздохнул и мысленно начал загибать пальцы.

— Исчезнувшая женщина.

— Дьявол в голове, — любезно подсказал Лукавый.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Букмекеры.

— Не забудь про Михаила Дмитриевича.

— И про него.

Я немного подумал и пришёл к очень неутешительному выводу - впервые в жизни мне требовалось чудо.

— Поздравляю, — довольно сказал Лукавый. — Наконец-то мы начали мыслить одинаково.

📕 Главы выходят 2 раза в неделю: среда и суббота.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works

Про эту историю у нас до самой смерти тётки Дуни шёпотом говорили. Да и после её смерти тоже. Потому что одно дело, когда человек рассказывает про лешего, про нечисть или про ночные огни над болотом, а совсем другое когда мать родного сына не признаёт, хотя весь мир видит именно его.

Случилось это давно, ещё в те годы, когда деревня наша стояла почти у самого леса, а лес тогда был другой - не тот, что нынче, исхоженный грибниками да дачниками, а старый, тёмный, с буреломами, болотными окнами и такими чащобами, куда даже охотники старались без нужды не забираться. Люди тогда говорили: лес живой. Не в том смысле, что деревья ходят да разговаривают, а в том, что есть у него свой нрав, свои дороги и свои обиды, а коли забредёт человек не туда, куда следует, лес иной раз может такого путника кружить до самой смерти.

Дуня в такие разговоры не верила. Да и когда ей было верить. Вдовой она осталась рано, хозяйство тянула одна, а весь её свет держался на единственном сыне Матвее, который вырос парнем рослым, плечистым и на редкость спокойным, так что в свои семнадцать лет уже мало чем уступал взрослым мужикам. Бывало, выйдет утром с топором на плечо, улыбнётся матери, скажет доброе слово и уйдёт в лес, а Дуня даже не перекрестит вслед, потому что знала: её Матвей лес понимает. С детства понимал, каждую тропку знал, каждую низину, каждую старую сосну, только старики на такие слова всегда качали головами и отвечали одинаково:

— Пока лес тебя знает - всё хорошо. А вот коли сам лес тобой заинтересуется, тогда уже беда.

Осенью это случилось.

Стояла та самая пора, когда последние листья ещё держатся на ветках, но земля уже пахнет холодом, а по утрам над низинами стелется белёсый туман, похожий на дым от невидимого костра. У соседей потерялась тёлка, молодая да глупая, ушла в лес и не вернулась.

Матвей вызвался поискать. Дело было обычное. Настолько обычное, что Дуня даже не вышла проводить сына за калитку. Помнила только, как он торопливо хлебнул кваса, накинул старую куртку и уже с порога крикнул:

— К вечеру вернусь.

Она ещё ворчливо ответила, чтоб не шатался по чащобам до темноты, Матвей только рассмеялся. А потом ушёл, и больше в тот день его никто не видел. Сначала никто не встревожился, когда солнце спряталось за лесом, ждали. Когда стемнело — тоже ждали. Когда за окном начали перекликаться собаки, а ветер потащил по улице сухие листья, Дуня всё ещё сидела возле окна и прислушивалась к каждому шагу за калиткой. Только шаги всё не приходили. Не пришли они и ночью, не пришли утром. Не пришли на следующий день.

А к третьему дню по деревне уже начали говорить вполголоса, потому что всякий человек может заблудиться, ногу подвернуть или переждать непогоду. Но когда парень, выросший возле леса, исчезает бесследно на трое суток, люди вспоминают старые истории, которые обычно стараются не тревожить.

И чем больше мужики ходили по лесу, тем тревожнее возвращались обратно- след Матвея нашли быстро у старой просеки, возле ручья. Но потом след вдруг оборвался, словно парень дошёл до какого-то места и исчез. Будто осенний лес просто взял его себе.

На четвёртый день Дуня уже не плакала, слезы кончились. Она сидела возле окна, смотрела на дорогу и чувствовала что-то материнским чутьем. Именно тогда протяжно заскрипела калитка, Дуня подняла глаза и увидела сына. Он шёл по двору, высокий, плечистый, в той же куртке и шрамом над бровью. И сердце её сначала подпрыгнуло от счастья, а потом вдруг провалилось куда-то вниз. Потому что ещё прежде, чем Матвей подошёл к крыльцу, прежде чем заговорил, прежде чем улыбнулся, она уже знала - это был не её сын.

В тот вечер никто, кроме Дуни, не заметил ничего странного, да и как можно было заметить, когда весь двор наполнился радостью, соседи один за другим сбегались к калитке, женщины крестились и благодарили Господа за чудо, а мужики хлопали Матвея по плечам и наперебой расспрашивали, где его носило столько дней, потому что живым после таких поисков уже почти не ждали. Сам Матвей отвечал мало и неохотно, объясняя всё усталостью и тем, что заблудился в лесу, а потом долго не мог найти дорогу обратно, и хотя рассказ его выходил каким-то смазанным и путаным, люди охотно верили каждому слову, потому что человеку всегда легче принять простое объяснение, чем признаться себе в странностях.

Лишь Дуня всё это время молчала. Молчала и смотрела. Не на лицо сына, не на одежду, не на шрам над бровью, а в глаза. Именно глаза тревожили её сильнее всего - вроде те же самые, серые, родные… но что-то из них исчезло. То, чему она не могла подобрать названия, словно перед ней стоял человек, который учился быть Матвеем и наконец выучил эту роль почти без ошибок.

Ночью она долго не могла уснуть. Матвей спал за стеной, дом дышал привычными звуками: потрескивали брёвна, шуршал ветер под крышей, где-то в хлеву возилась скотина. И всё же тревога не отпускала её ни на миг.

Лишь под утро она задремала, а проснувшись, первым делом услышала, как сын уже ходит по избе. Дуня поднялась, набросила платок, вышла в горницу, и снова почувствовала тот самый холодок, который вчера пронзил её во дворе. Матвей сидел за столом, перед ним стояла большая кружка молока и он пил, медленно, большими глотками.

Дуня остановилась на пороге, потому что её настоящий сын терпеть не мог молоко с самого детства. Бывало, мать гоняется за ним по двору с кружкой, а он морщится, отворачивается и клянётся, что лучше воды напьётся. Из-за этого они даже ссорились не раз.

И вот теперь Матвей пил молоко так, словно всю жизнь только его и любил. Заметив взгляд матери, он ласково улыбнулся, и от этой улыбки Дуне стало ещё тревожнее. Ее сын улыбался иначе, не так, совсем не так!

Весь день она украдкой наблюдала за ним, и чем дольше, тем больше замечала мелочей, от которых внутри всё тяжелело. Матвей больше не насвистывал старую песню, которую напевал чуть ли не с пяти лет. Не гладил перед едой деревенского кота, хотя всегда это делал. Не вспомнил, где лежит его любимый нож. И даже собака, старая Жучка, которая прежде ходила за ним хвостом по всему двору, теперь держалась поодаль и смотрела настороженно, словно не могла понять, знаком перед ней человек или нет.

Но хуже всего случилось на третью ночь. Дуня проснулась внезапно, без причины, словно кто то позвал. За окном стояла глубокая темнота, луна пряталась за тучами. Однако место сына оказалось пустым. Некоторое время она лежала неподвижно, пытаясь убедить себя, что Матвей просто вышел во двор по нужде или проверить скотину, однако тревога уже поднималась внутри, холодная и тяжёлая, как болотная вода. Она осторожно подошла к окну, и замерла, увидев сына возле самого края огорода, там, где начиналась старая дорога к лесу. Матвей стоял неподвижно, лицом к чёрной стене деревьев, и словно слушал кого-то. Некоторое время ничего не происходило, а потом он медленно кивнул. И Дуня готова была поклясться собственной душой, что из леса ему действительно кто-то ответил.

По спине женщины пополз ледяной страх, в ту ночь она впервые подумала о вещи, которую прежде боялась даже произнести про себя. А что если её Матвей ещё там? А домой вернулся кто-то другой.

Следующие несколько дней Дуня прожила словно между двумя мирами, потому что глаза её видели Матвея, голос его звучал по-прежнему, руки выполняли привычную работу по хозяйству, а разум всё настойчивее шептал, что перед нею стоит чужой человек, каким-то образом надевший лицо её сына. Только хуже всего было то, что никто больше этой чуждости не замечал. Наоборот, соседи начали говорить, будто лес пошёл парню на пользу, потому что после возвращения он стал спокойнее, рассудительнее и даже ласковее прежнего, а некоторые старухи и вовсе качали головами, завидуя Дуне, дескать, не сын вернулся, а настоящий помощник и опора. От таких разговоров женщине хотелось кричать, однако кричать было некому.

Да и чем докажешь материнское знание? Не покажешь ведь людям сердце. Не объяснишь словами, почему иной раз родной голос начинает звучать чужим.

Однажды вечером, когда над деревней уже спустились ранние осенние сумерки и по дворам один за другим загорались огни, Дуня заметила, что Матвей снова исчез сразу после ужина. Вот только сидел за столом, убирал посуду и вдруг словно растворился, не сказав ни слова. Он не взял фонарь, тулуп висел на месте. Сначала женщина решила подождать, потом встревожилась, и решила пойти следом. Дорога привела её к самому краю деревни, где начинались старые ельники, и там, возле покосившегося придорожного креста, Дуня увидела сына. Вернее, того, кто принял его облик. Он стоял спиной к дороге и смотрел в сторону леса, неподвижно, будто кого-то ждал. Женщина уже хотела окликнуть его, когда из темноты между деревьями вышла ещё одна фигура. Высокая. Очень худая. Закутанная во что-то серое. Настолько далёкая, что лица разглядеть было невозможно.

Дуня невольно перекрестилась, и именно в этот миг обе фигуры синхронно повернули головы в её сторону. У женщины подкосились ноги. А когда она снова подняла взгляд, возле леса уже стоял только Матвей, второго человека и след пропал.

На следующее утро Дуня решилась на то, чего раньше боялась - она отправилась к старой Авдотье. К той самой бабке, про которую говорили разное: кто называл её знахаркой, кто шептал, что она понимает язык леса, а кто просто обходил её дом стороной после заката.

Авдотья выслушала женщину молча, не перебила ни разу, только всё сильнее хмурилась. А когда Дуня закончила рассказ, старуха долго смотрела в окно на лес и наконец произнесла слова, от которых кровь в жилах застыла.

— Не спрашивай, кто домой пришёл. Лучше спроси, где настоящий остался. Ибо коли лес три дня человека держал, то мог и не отпустить вовсе. А то, что вернулось… могло лишь дорогу за ним запомнить.

После разговора с Авдотьей Дуня долго сидела на лавке возле печи, глядя в огонь и слушая, как ветер бьётся в ставни, потому что слова старухи не выходили у неё из головы, словно колючка, которую невозможно ни вытащить, ни перестать чувствовать. Если бы ей сказали, что сын погиб, она бы плакала. Если бы сказали, что его забрал леший, она бы молилась. Но как жить человеку, которому говорят, что родной сын, может статься, ещё жив, только находится где-то по ту сторону обычного мира, а домой вернулось нечто, запомнившее его лицо, голос и дорогу к родному дому?

Той же ночью Авдотья сама к ней пришла. Принесла старый фонарь, узелок с травами и маленькую икону, потемневшую от времени.

— Нынче пойдём, — сказала она. — Покуда он не понял, что мы задумали.

Дуня не спросила кто, потом что обе знали ответ. Когда они вышли за околицу, осенний лес уже стоял чёрной стеной под низким небом, а между деревьями клубился туман, такой густой, что временами казалось, будто земля понемногу дымится изнутри. Авдотья шла впереди уверенно, ходя этой дорогой много раз, и лишь однажды, когда вдали послышался голос, удивительно похожий на Матвеев, резко остановилась и крепко схватила Дуню за рукав.

— Не слушай.

Голос повторился, жалобно, испуганно, и сердце Дуни рванулось к нему с такой силой, что она едва не бросилась в чащу. Это был голос ее сына, настоящего, живого, она готова была поклясться. Однако Авдотья лишь покачала головой.

— Лес знает как звать.

И они пошли дальше. Чем глубже уходили в чащу, тем тише становилось вокруг, пока наконец не исчезли даже привычные лесные звуки, и Дуня вдруг поняла, что не слышит ни ветра, ни шороха веток, ни собственных шагов. Словно они оказались в месте, куда обычный мир больше не дотягивается. Авдотья остановилась на маленькой поляне, возле старой сосны, расколотой молнией ещё много лет назад.

— Здесь.

Дуня сразу узнала место, здесь оборвался след Матвея. И именно здесь ей вдруг стало страшно так, как не было страшно даже в день его исчезновения. Впереди, между деревьями, стоял её сын, он смотрел на нее, улыбался, манил рукой… только глаза его были пустыми.

— Не смотри на него, — тихо сказала Авдотья.

Но было поздно, в тот самый миг из темноты за спиной двойника донёсся ещё один голос. Он был слабый, срывающийся, почти шепот.

— Мамка…

И вот этот голос Дуня узнала сразу, так мать узнаёт плач своего ребёнка среди сотни других детей. Так узнаёт шаги сына за дверью. Так узнаёт беду ещё до того, как её увидят глаза.

И тогда она пошла вперёд не к тому, кто стоял между деревьями, а откуда доносился этот едва слышный шёпот. Двойник перестал улыбаться, лицо его дрогнуло, поплыло, словно отражение в воде. А потом лес наполнился голосами: Матвея, мужай Дуни, покойной матери, соседи, друзья. Все звали её одновременно, просили обернуться, умоляли остановиться, но женщина продолжала идти. И с каждым шагом становился всё ближе, пока не увидела сына, сидящего под корнями старой сосны. Бледного и осунувшегося, словно за три дня из него вытянули несколько лет жизни. Матвей поднял голову, увидел мать и заплакал как плачут дети, которые наконец дождались помощи.

И в тот же миг по лесу прокатился такой вой, что дрогнули ветви деревьев.

Не звериный.

Не человеческий.

Словно сама чаща рассердилась, что у неё отнимают добычу. А когда Дуня обернулась, между соснами уже никого не было - ни двойника, ни теней, ни голосов. Только туман медленно расползался по земле, будто скрывая следы чего-то, что ушло.

Домой они возвращались уже под утро. Авдотья шла молча. Матвей едва держался на ногах, а Дуня всё время поддерживала сына под руку, словно боялась, что стоит отпустить его хоть на мгновение, и лес снова найдёт способ забрать его обратно. Когда они вошли в деревню, первые петухи уже перекликались за заборами, а над крышами начинал подниматься бледный рассвет, и людям потом казалось странным, что именно в этот час, когда ночь уступает место дню, произошло последнее и самое страшное - возле собственного дома их ждал Матвей. Он стоял у калитки и смотрел прямо на них.

Некоторое время никто не двигался, даже ветер будто стих. Настоящий Матвей побледнел так сильно, что Дуня почувствовала, как дрожит его рука.

А тот, второй, вдруг улыбнулся, и в этой улыбке впервые не осталось ничего человеческого.

Не злобы.

Не ярости.

Не угрозы.

Лишь бесконечная печаль. Словно он сам понимал, что ему не место ни среди людей, ни в лесу.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга, два одинаковых лица, две одинаковые фигуры. А потом второй Матвей тихо произнёс:

— Я тоже домой хотел.

После этих слов он сделал шаг назад, ещё один, потом медленно повернулся и пошёл к лесу. Никто его не останавливал.

У самой опушки он остановился, обернулся и на мгновение Дуне показалось, что лицо его изменилось. Будто под знакомыми чертами проступило что-то совсем другое.

Древнее.

Чужое.

Лесное.

А потом туман сомкнулся впереди, и больше его никто никогда не видел.

Говорят, настоящий Матвей прожил долгую жизнь, обзавёлся семьёй и детьми, только до самой старости никогда не заходил в лес дальше первых просек, а если по нужде приходилось идти, то всегда возвращался домой до заката, словно помнил что-то такое, о чём не хотел рассказывать даже самым близким. А Дуня до самой смерти не позволяла никому смеяться над старыми предостережениями. Потому что знала: лес может не только забрать, но и дать невиданное глазу.

А ещё старики рассказывали, будто поздней осенью, когда туманы подолгу лежат между соснами и лес готовится к зимнему сну, возле той самой просеки иногда можно увидеть высокого парня в старой куртке. Он стоит между деревьями и смотрит на дорогу, ведущую к деревне.

Стоит неподвижно. Молча. И ждёт, надеясь, что однажды кто-нибудь позовет его в свой дом.

Избавь от Лукавого. Глава 1

Избавь от Лукавого. Глава 2

“Ангел Света”… “Ангел Света”… Что-то в этом определённо было знакомое, а потому я полез в интернет, в который раз мысленно поблагодарив человечество за то, что оно наконец научилось хранить знания не только в толстых книгах, но и в телефоне. Правда, чем дальше я читал, тем меньше мне всё это нравилось. Никакой он не ангел. И ни разу не Света. Судя по всему, внутри меня с удобством устроился главный злодей Преисподней собственной персоной.

Да чтоб тебя…

Это был, пожалуй, самый длинный, самый беспросветный и самый паршивый день в моей жизни. К вечеру, когда голова уже отказывалась думать, а чай по вкусу всё больше напоминал просто гадость, я смог сделать два вывода.

Во-первых, дьявол оказался невероятно болтливым. Создавалось впечатление, будто несколько тысяч лет он проходил с кляпом во рту, а теперь, оказавшись в моей голове, решил наверстать упущенное, вываливая на меня всё, что накопилось за века. Иногда он философствовал, иногда отпускал такие комментарии, что хотелось побиться головой о стену, а иногда просто начинал рассуждать о вещах, которые меня совершенно не интересовали. Например, почему римляне варили отвратительное пиво, или отчего люди так любят голубей, если те регулярно гадят им на головы.

Во-вторых, самостоятельно выгнать его я не мог, хотя честно перепробовал всё, что только пришло в голову. Молитвы не помогали, более того, пару раз мне показалось, что этот гад начинает читать их вместе со мной, причём без единой ошибки. Отвары прекрасно утоляли жажду, но совершенно не действовали на моего нового квартиранта, а собственная сила, которой до этого хватало практически на любую нечисть, неожиданно оказалась совершенно бесполезной. Не ровня я ему… и признать это было, пожалуй, тяжелее всего.

Минут через сорок бесцельных шатаний по городу я всё-таки пришёл к единственному выводу - если я сам не могу разобраться с тем, что происходит, значит, пора перестать строить из себя героя и попросить помощи. В конце концов, гордыня никогда ещё никого до добра не доводила, а я, кажется, за последние сутки и без неё готов сдаться куда угодно .

Церковь была небольшой, почти пустой. Вечернюю службу отслужили, прихожане разошлись, и только пожилые женщины неторопливо протирали подсвечники, о чём-то переговариваясь вполголоса. Пастора я нашёл в маленьком кабинете за алтарной частью. Мужчина лет шестидесяти, с усталыми, но очень внимательными глазами, поднял голову от каких-то бумаг и спокойно предложил присесть.

— Чем могу помочь?

Я сел напротив, несколько секунд собираясь с мыслями. Рассказывать подобные вещи человеку, которого видишь впервые, оказалось трудновато.

— Только, пожалуйста, дослушайте до конца и не перебивайте.

Он кивнул.

— Хорошо.

Я начал с самого начала: рассказал про подростка, про обряд, про добровольное согласие принять сущность в себя, про странный сон, голос в голове, который никак не желал замолкать, про собственные безуспешные попытки избавиться от нового жильца и даже про сегодняшний эксперимент со святой водой, закончившийся… скажем так… весьма унизительно. Пастор слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов, лишь иногда кивал, складывая в голове отдельные кусочки мозаики. Когда я наконец замолчал, в кабинете повисла тишина.

— Закончил? — неожиданно поинтересовался Лукавый.

— Пока да, — мысленно огрызнулся я.

— Неплохо рассказал. Но я бы только пару мест приукрасил.

Я сделал вид, что не услышал.

Пастор медленно снял очки, потёр переносицу и долго смотрел на меня так, словно подбирал слова.

— Вы давно работаете экзорцистом?

— Почти двадцать лет.

— И раньше подобные… эпизоды случались?

— Нет.

Он снова замолчал.

— Вы хорошо спите?

— Уже нет.

— Галлюцинации раньше были?

Я только вздохнул, разговор начал сворачивать совсем не туда, куда мне хотелось.

— Послушайте, я прекрасно понимаю, как всё это звучит со стороны, но…

— Я вам верю.

Мне стало легче, но только на секунду.

— Верю, что вы искренне считаете всё это реальностью.

Пастор медленно снял очки, аккуратно сложил их на раскрытую Библию и несколько секунд смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого искренне жаль, но не знаешь как ему именно ему помочь. Он поднялся из-за стола, налил из графина стакан воды и осторожно подвинул его ко мне.

— Выпейте немного. Иногда, когда человек несколько суток почти не спит и долго живёт в постоянном напряжении, самые невероятные вещи начинают казаться настоящими.

Я послушно сделал несколько глотков, вроде обычная вода без сюрпризов. Лукавый подозрительно молчал.

— Послушайте, — снова заговорил я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я прекрасно понимаю, насколько дико всё это звучит со стороны. Если бы кто-нибудь рассказал мне подобную историю ещё неделю назад, тоже усомнился. Но я действительно слышу его голос, он разговаривает со мной постоянно. Комментирует всё подряд… иногда мне кажется, что ему все равно чьи свободные уши - хоть голубей!

— Кстати, начали бы слушать, — лениво заметил Лукавый. — Голуби вообще благодарная публика.

Я мысленно попросил его заткнуться, после чего снова посмотрел на пастора.

— Вы ведь сталкивались с одержимыми людьми. Неужели совсем не допускаете, что это может оказаться… правдой?

Он тяжело вздохнул, словно именно этого вопроса и ждал.

— За свою жизнь я видел многое, Олег, и поверьте, иногда люди действительно оказываются жертвами вещей, которые трудно объяснить. Но я видел и другое, как сильное чувство вины, переутомление, бессонница и постоянный стресс ломали даже очень крепких мужчин. Особенно тех, кто был абсолютно уверен, что справляется.

Мне нечего было возразить, половину сказанного он угадал. Но я то был в другом положении!

— Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли, — продолжил он уже мягче. — Я вовсе не считаю вас лжецом. Наоборот, мне кажется, что вы сейчас говорите абсолютно искренне. Именно поэтому я не хочу оставлять вас одного в таком состоянии.

Он взял телефон со стола и открыл список контактов.

— У меня есть хороший знакомый. Замечательный врач, очень спокойный и опытный человек. Я думаю, если мы сейчас вместе с ним поговорим…

Я почувствовал, как внутри всё медленно опускается.

— Простите… вы сейчас хотите вызвать психиатра?

Пастор не отвёл взгляда.

— Я хочу позвать человека, который действительно умеет помогать людям. И, если честно, считаю, что именно такая помощь вам сейчас нужна.

В голове неожиданно раздался довольный смешок.

— Не обижайся на него, Олежа. На его месте я бы сделал ровно то же самое.

Я устало прикрыл глаза.

— Замолчи хотя бы на минуту.

Пастор замер.

— Простите… это вы сейчас мне сказали?

Я медленно покачал головой.

— Нет… не вам.

В кабинете стало тихо, и я услышал, как где-то в глубине храма скрипнула старая деревянная дверь. Пастор медленно положил телефон на стол и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом. В нём по-прежнему не было страха, только искреннее беспокойство человека, который окончательно убедился, что перед ним сидит не преступник и не мошенник, а человек, которому срочно нужен врач.

— Олег, пожалуйста, не уходите. Давайте спокойно дождёмся моего знакомого. Никто не собирается причинять вам зло. Если через час окажется, что вы были правы, я первым попрошу у вас прощения. Но если ошибаетесь вы… тогда сегодня мы, возможно, успеем помочь вовремя.

Я смотрел на этого человека и понимал, что он говорит абсолютно искренне, и поэтому оставаться здесь больше было нельзя.

— Простите меня, батюшка, — тихо сказал я, поднимаясь со стула. — Очень хотел бы, чтобы вы оказались правы, честное пионерское.

Он тоже поднялся.

— Тогда останьтесь.

— Не могу.

— Почему?

Я невесело усмехнулся.

— Потому что, я всё-таки не сошёл с ума.

Не дожидаясь ответа, я быстро вышел из кабинета, пересёк храм и почти бегом спустился по ступенькам на улицу, где наконец смог глубоко вдохнуть прохладный воздух.

— Некрасиво получилось, — спустя несколько секунд спокойно произнёс Лукавый. — Хороший человек. Жалко, что не поверил.

— Он поверил.

— Нет.

— Он поверил, что я сумасшедший.

Некоторое время мы шли молча. Я даже начал надеяться, что он наконец заткнулся, обиделся или решил несколько тысяч лет помедитировать, но моим надеждам не суждено было сбыться.

— Олег.

Я тяжело вздохнул.

— Ну чего тебе опять?

— Мне скучно.

— Поздравляю. Потерпи немного, может, пройдёт.

— Не пройдёт. Я слишком давно живу, чтобы надеяться на такие чудеса. Давай кого-нибудь доведём.

Я даже остановился посреди тротуара.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь ходить по городу и портить людям жизнь только потому, что тебе захотелось развлечься.

— Ну двоих.

— Нет.

— Тогда одного.

— Тем более!

Он обиженно замолчал секунд на десять, после чего совершенно другим тоном спросил:

— Слушай… а почему ты до сих пор не женат?

Я даже поперхнулся воздухом.

— А это тебя каким боком касается?

— Любопытно.

— За своей личной жизнью следи.

— Не твоё дело, человечек.

— Вот и договорились.

— Нет, не договорились. Это ты полез в мою личную жизнь. Я, между прочим, несколько тысяч лет никого ни о чём подобном не спрашивал.

— Ну и продолжал бы в том же духе.

Он задумчиво хмыкнул.

— Значит, больная тема.

— Значит, сейчас кто-то договорится.

— Ну тогда все понятно…

— И вообще, какое тебе дело до моей семьи?

— Теперь очень даже есть.

— Это ещё почему?

— Потому что, если ты вдруг решишь жениться, жить нам придётся втроём. Хотел заранее понять перспективы.

Я невольно фыркнул.

— Даже не мечтай.

— Почему?

— Потому что первая же женщина, услышав твои комментарии, либо сбежит, либо убьёт нас обоих.

— Не исключено, — неожиданно согласился он. — Женщины вообще удивительно странно реагируют на тройнички.

— Это ты сейчас про кого-то определенного?

— Про всех.

За разговором мы незаметно дошли до небольшого продуктового магазина возле общежития. Домой идти с пустыми руками не хотелось, желудок уже довольно громко намекал, что весь сегодняшний рацион состоит из воды, а этим сыт не будешь. Я взял корзинку, бросил в неё пачку пельменей, хлеб, сыр, банку солёных огурцов и, немного подумав, остановился возле полки с алкоголем.

— Вот это уже разговор, — оживился Лукавый. — Я, признаться, давно хотел узнать, почему люди добровольно пьют жидкости, после которых утром сами себя ненавидят.

— Потому что иногда это дешевле психотерапевта.

— А психотерапевт вкуснее?

— Не знаю. Не пробовал.

— Тогда бери ту, что подороже. Раз уж грешить, то с достоинством.

— Это не грех, а необходимость.

— Вот с таких фраз всё обычно и начинается.

Не стал уточнять что именно… На кассе девушка лет двадцати быстро пробила покупки, взяла деньги и почти машинально отсчитала сдачу. Я уже собирался убрать её в карман, когда Лукавый вдруг подозрительно оживился. Я машинально пересчитал купюры, и у меня в руках оказалось больше, чем я давал. Тысяч на пять.

— Ну? — почти ласково спросил Лукавый. — Кажется, сегодня вселенная решила побаловать тебя.

Я молча стоял со сдачей в руке.

— Олег…

— Что?

— Только не говори, что хочешь отдать их назад.

— Именно это я и хочу.

Он тяжело, почти театрально, вздохнул.

— Господи… какой же ты утомительный человек. Но не переживай, это мы с тобой вылечим!

— Очень надеюсь, что нет…

Наконец, девушка повернулась и я отдал ей сдачу.

В сознание я возвращался медленно и крайне неохотно. Голова раскалывалась так, словно кто-то забивал в неё гвозди, а теперь решил для верности пройтись сверху кувалдой. Хотелось ещё немного полежать с закрытыми глазами, убедить себя, что всё происходящее обычное похмелье, и через пару минут мир станет привычным, но сделать этого мне не дали. Прямо в голове, не стесняясь отсутствия слуха и чувства прекрасного, кто-то с таким воодушевлением орал песню, что впору было выдавать ему статус «Мистер Караоке».

— …Широка река, глубока река-а-а…

Я болезненно поморщился.

— Да заткнись ты хоть на минуту…

— Не могу! — с каким-то совершенно детским восторгом ответил Лукавый, даже не думая сбавлять громкость. — Сейчас самый красивый припев будет!

И действительно, буквально через секунду вокруг так дружно подхватили песню несколько сотен голосов, что я невольно открыл глаза.

Лучше бы не открывал.

Передо мной сияла огромная сцена, переливаясь всеми цветами, какие только сумели придумать организаторы концерта. По ней в роскошном платье плавно двигалась Надежда Кадышева, а зал с таким удовольствием подпевал каждой строчке, наслаждаясь отечественной культурой. Я несколько секунд молча смотрел перед собой, надеясь, что сейчас всё расплывётся. Но реальность в последнее время была беспощадна ко мне.

— Ну что, проснулся наконец? — радостно спросил Лукавый. — Я уж начал переживать, что самое интересное проспишь.

Пусть я не сидел себя, но чувствовал перемены. От безобидного, но странного венка из полевых цветов, до практически не открывающегося левого глаза. От фингала, надо полагать. В ногах стояла моя спортивная сумка, и в тот момент казалась единственной нормальной вещью во всей этой ситуации. До тех пор, пока я не попытался её поднять - она весила как пара бетонных блоков.

— Что там? — осторожно спросил я.

— Открой и узнаешь, — с явным удовольствием предложил Лукавый. —

Я расстегнул молнию, заглянул внутрь… и несколько секунд просто смотрел на содержимое, офигивая: вся сумка была набита аккуратно перетянутыми банковскими пачками. Я медленно закрыл сумку, потом снова открыл её, надеясь, что это просто глюк. Нет, деньги никуда не делись.

— Олежек…

— Что?

— Нам есть о чём поговорить. Хотя, если честно, ночь была настолько замечательной, что я бы сначала дослушал концерт. Кадышева сегодня особенно хороша.

И мне, действительно, пришлось досиживать до конца!

Мы молча шли по вечернему Нижнему Тагилу, мимо закрывающихся магазинов, автобусных остановок и людей, которые торопились домой после концерта. Вокруг обсуждали песни, смеялись, фотографировались, а у меня в голове почему-то крутилась всего одна мысль: я совершенно не помню целые сутки собственной жизни. Лукавый, наоборот, был до невозможности довольным.

— Всё-таки удивительная женщина эта ваша Кадышева, — мечтательно произнёс он после долгого молчания. — Голос уже не тот, конечно, возраст никого не щадит, но какая подача! А знаешь, что мне особенно нравится?

— Боюсь спросить.

— Она поёт так, словно сама верит каждому слову. Таких артистов сейчас почти не осталось.

Я тяжело вздохнул.

— Послушай… давай потом обсудим русскую эстраду. У меня есть вопрос немного важнее.

— Догадываюсь какой.

— Я совершенно не помню, что произошло после магазина. Последнее, что осталось в голове, — касса, бутылка, дорога до общежития… а потом сразу концерт. Что было между этими событиями?

На этот раз он ответил не сразу.

— Ты выпил почти всю бутылку, которую купил.

— Это я и без тебя понял.

— Потом решил, что жизнь окончательно удалась, лёг на кровать и начал очень обстоятельно жаловаться потолку на несправедливость мироздания. Потолок, к слову, слушал внимательно, но участия в разговоре принимать отказался. Минут через десять ты уснул так крепко, что я сначала даже проверил, жив ли ты.

Я поморщился.

— А дальше?

Он даже замолчал на несколько секунд, словно мысленно возвращаясь к той ночи.

— Когда твоё сознание окончательно отключилось, тело осталось… свободным.

— В каком смысле свободным?

— В самом буквальном. Ты спал. Очень крепко. Настолько крепко, что управлять им больше было некому.

Я почувствовал, как внутри скрутило желудок.

— Хочешь сказать…

— Именно это я и хочу сказать.

Мы снова прошли несколько метров молча.

— И ты решил воспользоваться случаем?

— Олег, — в голосе Лукавого прозвучало искреннее удивление. — Неужели, окажись ты взаперти на несколько тысяч лет, а потом вдруг получи возможность выйти погулять, ты бы добровольно остался сидеть дома?

Возразить оказалось нечего.

— Тем более, — продолжил он уже веселее, — я ведь говорил, что мне скучно. А скука, знаешь ли, очень опасное состояние. Особенно для существ моего масштаба.

Я медленно потёр переносицу.

— Значит… всё, что случилось ночью…

— Наше совместное творчество, — довольно закончил он. — Правда, основную работу всё-таки выполнял я. Ты в тот момент мирно спал и периодически похрапывал. Между прочим, совершенно не красиво.

— А деньги?

— Какие именно? — невинно поинтересовался Лукавый.

— Те, что лежат в сумке.

Он негромко рассмеялся.

— Ах эти… не бери в голову.

Именно в этот момент я окончательно понял очень неприятную вещь - до этого мои неприятности носили временный характер, а теперь - вечный.

— Хорошо, — сказал я, понимая, что пожалею об этом. — Тогда рассказывай всё с самого начала. И очень советую ничего не пропускать.

— Да с удовольствием! — оживился Лукавый. — Начали мы довольно скромно. Ты уснул, я немного походил по комнате, посмотрел в окно, размялся, потом решил, что сидеть взаперти после нескольких тысяч лет заточения как-то глупо, и отправился гулять.

— Звучит отвратительно.

— Не перебивай. Сначала всё шло довольно скучно, но я увидел букмекерскую контору.

Я тяжело вздохнул.

— Боюсь представить.

— А зря, очень интересное место: люди добровольно несут деньги, чтобы потом страшно переживать. Великолепная эмоциональная карусель.

— И что ты сделал?

— Зашёл, конечно.

— Денег-то у нас не почти было.

— Именно поэтому я поставил всё.

Я остановился прямо посреди тротуара.

— Ты… что?

— Не волнуйся, сначала я немного понаблюдал за другими, вообще ужасно предсказуемые схемы.

— Ты жульничал.

— Какое грубое слово. Я всего лишь знал результат раньше остальных.

— Это одно и то же.

— Нет. Жульничество - это когда нарушаешь правила. А я их просто… поменял как мне удобно.

— И сколько ты выиграл?

— Много.

— Насколько?

— Настолько, что работник конторы сначала поздравил, потом перестал улыбаться и куда-то позвонил. А потом я решил, что дальнейшее общение становится слишком скучным.

Я машинально посмотрел на сумку.

— Поэтому ты убежал?

— Конечно нет.

— Тогда что?

— Сначала дал интервью.

— Кому?!

— Всем желающим. Потом объяснил одному очень настойчивому гражданину, что хватать людей за воротник невежливо. Отсюда, кстати, твой фингал.

— Подожди… мне кто-то врезал?

— Нет, Олег. Это я решил, что смогу и в таком теле красиво уклониться. Но оно у тебя ни к черту! Ахаха…

Я обречённо прикрыл глаза.

— А деньги?

— Деньги честно выиграны и совершенно законно получены. С этим, кстати, никаких проблем.

— Тогда почему мы не пошли домой?

— Рядом висела афиша.

— Какая ещё афиша?

— Концерта Надежды Кадышевой.

Я медленно выдохнул.

— Ты решил, что без него вечер будет неполным?

— Не просто неполным, а бездарно прожитым!

— Господи…

— Не приплетай его. Это была исключительно моя идея.

Я покачал головой.

— И ради этого ты купил билет в первый ряд?

— Два.

— Зачем?

— Потому что мог! Почему же еще?

— Какая прелесть.

— Правда ведь? Я тоже подумал, что тебе понравится.

Я ничего не ответил. Наверное, впервые за несколько дней отчётливо понял: если этот ненормальный получит моё тело ещё хотя бы на одну ночь, следующий концерт мы будем смотреть в международном розыске.

С сегодняшнего дня, ни капли алкоголя, это сегодня закончилось лохотроном и концертом Кадышевой, а следующий раз вполне могу открыть глаза где-нибудь на орбитальной станции. Кто его знает, что этому любителю народных песен взбредёт в голову после второй бутылки. Вдруг ему захочется посмотреть на Землю сверху.

- А что, хорошая идея!

Да е-мое!

~~~~~~~~

Пы. Сы. Группа «Золотое кольцо» действительно приезжало в 2020 г. в Нижний Тагил. Автор не врет 👌😉

📕 История выходит по средам и субботам.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works

Если память не изменяет мне, я впервые услышала имя господина Корво осенью 1898 года, когда жила в доме своей тётушки в Руане и находилась в том весьма неприятном положении, которое известно многим молодым женщинам без состояния: образована достаточно хорошо, чтобы не служить горничной, и недостаточно богата, чтобы не работать вовсе. Именно тогда мне попалось объявление о вакансии преподавательницы литературы в пансионе Святой Цецилии. Признаться, название ничего мне не говорило. Однако имя господина Корво оказалось известно значительно лучше. О пансионе говорили во всей Франции. Оттуда выходили знаменитые пианистки, художницы, писательницы и учёные. Газеты называли его самым прогрессивным учебным заведением для молодых дам. Некоторые утверждали даже, будто господин Корво обладает особым даром замечать талант там, где другие не видят ничего примечательного.

В те годы подобные разговоры казались мне совершенно естественными. Лишь позднее я начала задумываться о том, насколько странно звучат некоторые легенды, пока мы слышим их впервые.

Пансион располагался в старом поместье среди холмов Бургундии. Помню, как экипаж медленно поднимался по извилистой дороге сквозь туман, а затем передо мной неожиданно возникло само здание. Оно оказалось значительно старше, чем я ожидала. Центральная часть относилась, по всей видимости, ещё к семнадцатому столетию. Два боковых крыла появились позднее, высокие окна отражали серое небо, дикий виноград оплетал стены. А над входом виднелась каменная фигура святой Цецилии с отбитыми временем чертами лица.

Дом не выглядел зловещим. Напротив, в нём чувствовалось спокойствие старых мест, давно привыкших к смене поколений. Однако уже в первый вечер мне довелось заметить обстоятельство, которое позднее неоднократно возвращалось в мои мысли. После ужина ученицы собрались в музыкальном салоне. Одна из воспитанниц села за рояль, девочке было не больше шестнадцати лет. И всё же играла она так, как мне прежде доводилось слышать лишь в концертных залах Парижа. Когда музыка закончилась, я невольно обернулась к остальным девушкам, ожидая увидеть восхищение. Однако, никто не аплодировал, никто не улыбался, даже не поднял головы. Словно подобное мастерство считалось здесь чем-то обыденным. Тогда я решила, что просто попала в исключительное учебное заведение. Теперь же мне кажется, что именно в тот момент следовало насторожиться, потому что за всё время пребывания в пансионе Святой Цецилии я ни разу не видела по-настоящему счастливой ученицы. Довольной - да. Успешной - бесспорно. Гордой собой - нередко. Но счастливой никогда.

Самого господина Корво я встретила лишь на следующий день. И должна признаться, что за всю свою жизнь редко встречала людей, производивших столь благоприятное первое впечатление. Господин Корво оказался совсем не таким, каким я представляла его по рассказам. По какой-то причине я ожидала увидеть сурового педагога или учёного старика, посвятившего жизнь воспитанию юных дарований. Вместо этого меня встретил мужчина лет пятидесяти, высокий, удивительно стройный для своего возраста и обладавший тем редким даром располагать к себе людей буквально с первых минут знакомства. Говорил он мягко, слушал внимательно, не перебивая. И при этом создавалось странное ощущение, будто ему известно о собеседнике значительно больше, чем следует.

— Мисс Дюваль, — сказал он после короткой беседы, — вы любите книги больше людей.

Я невольно рассмеялась.

— Это настолько заметно?

— Для большинства нет. Для меня - да.

Не знаю почему, но тогда эти слова показались мне скорее лестными, чем тревожными. Впоследствии я не раз вспоминала наш первый разговор, особенно его взгляд. Господин Корво смотрел не так, как обычно смотрят директора, работодатели или преподаватели. Он смотрел так, словно пытался определить, кем человек способен стать.

Или кем его можно сделать.

Впрочем, в те дни я не находила в этом ничего необычного. Работа быстро захватила меня, ученицы действительно поражали. За первую неделю одна девочка свободно перевела для меня несколько страниц древнегреческого текста. Другая решила математическую задачу, над которой я сама безуспешно просидела почти час. Третья написала сочинение о Данте с такой глубиной мысли, что я долго не могла поверить её возрасту. Но вместе с восхищением росло и другое чувство, неясное, трудноуловимое, словно отсутствовала какая-то важная деталь.

Ответ пришёл неожиданно. Однажды во время урока я попросила учениц написать небольшой рассказ на свободную тему, самое обычное упражнение. Я ожидала получить десятки разных историй: любовные приключения, семейные воспоминания, фантазии или детские страхи. Что угодно. Однако вечером, проверяя работы, вдруг заметила странную закономерность: рассказы были безупречны. Грамотные и изящные, тонко построенные, но при этом пугающе похожи. Словно их писали разные руки, принадлежавшие одному разуму. Во всех историях отсутствовали сильные чувства - никто никого не любил, никого не ненавидел, не ревновал, не страдал, не совершал глупостей. Герои рассуждали блестяще, поступали разумно, принимали идеальные решения… и оставались совершенно мёртвыми.

На следующий день я поделилась наблюдением с господином Корво. Он выслушал меня с интересом, затем улыбнулся.

— Возможно, вы просто привыкли к несовершенству.

— Простите?

— Люди романтизируют недостатки, мисс Дюваль. Им кажется, будто страдание делает человека глубже. Будто ошибки делают его интереснее. Будто слабости заслуживают восхищения.

Он подошёл к окну. Во дворе ученицы степенно прогуливались между клумбами.

— А что если всё это лишь помехи? — спросил он. — Что если человек способен стать значительно лучше?

Не знаю почему, но по моей спине пробежал холодок. Пожалуй, это был первый раз, когда разговор с господином Корво оставил после себя неприятный осадок. Тем же вечером я заметила ещё одну странность. Во время прогулки одна из младших воспитанниц споткнулась на лестнице и сильно рассекла ладонь о камень, кровь выступила мгновенно. Девочка посмотрела на рану, затем спокойно достала платок и перевязала руку. Тогда я решила, что она обладает редким самообладанием, теперь же мне кажется, что следовало обратить внимание на другое - лица остальных девочек. Потому что ни одна не испугалась, словно кровь уже давно перестала производить на них какое-либо впечатление.

А поздно ночью меня разбудил звук шагов в коридоре. Тихих, но ногочисленных. Я подошла к двери и выглянула наружу. По коридору двигалась вереница учениц, одетых в ночные рубашки. Одна за другой они спускались по лестнице в сторону подвальных помещений, куда воспитанницам, согласно правилам пансиона, вход был строго запрещён. Признаться, в ту ночь я довольно долго убеждала себя не вмешиваться. В любом приличном учебном заведении существуют правила и традиции… Существуют вещи, которые новичок попросту не понимает. И всё же зрелище десятка воспитанниц, молча спускающихся среди ночи в подвальные помещения, показалось мне достаточно странным, чтобы последовать за ними. Разумеется, осторожно.

Я накинула халат и вышла в коридор. К счастью, девушки двигались настолько тихо и размеренно, что заметить меня не могли. Лестница привела нас в старую часть здания, которая существовала задолго до появления пансиона. Стены здесь были сложены из потемневшего камня, воздух пах сыростью, а кое-где сохранились железные кольца и крюки неизвестного назначения.

Я успела насчитать шестнадцать учениц самого разного возраста - от совсем юных до почти взрослых. Наконец, процессия остановилась возле тяжёлой дубовой двери, где ждал господин Корво, он держал в руках фонарь. Лицо его выглядело спокойным и добрым.

Девушки подходили по одной. Он открывал большую книгу, что-то записывал, после каждая входила внутрь. И дверь снова закрывалась. Всё происходило настолько обыденно, что на мгновение я почувствовала себя глупо. Возможно, решила я, речь идёт о каком-нибудь медицинском осмотре. Или ночном занятии. Или иной безобидной процедуре. Однако потом настала очередь самой младшей девочки, что днём поранила руку. Она подняла голову и посмотрела на господина Корво.

— Мне страшно.

Это были первые искренние человеческие слова, услышанные мною от воспитанницы за всё время работы в пансионе. Корво ласково коснулся её плеча.

— Я знаю.

— Можно не сегодня?

Он мягко улыбнулся.

— Если бы было можно, я бы никогда не заставлял вас проходить через это.

Девочка опустила голову и вошла за дверь. После чего я услышала звук засова. Меня охватило настолько сильное беспокойство, что я едва не выдала себя. К счастью, в этот момент Корво поднял фонарь и направился обратно к лестнице.

Когда его шаги затихли, я осталась одна перед старой дверью, из-за неё не доносилось ни звука: ни голосов, ни шагов… Ничего. Лишь спустя несколько минут, мне показалось, из глубины подвала донёсся едва различимый шорох. Словно множество крошечных лапок одновременно скользнули по камню.

На следующий день одна из девушек отсутствовала на занятиях. Господин Корво объяснил, что воспитанница нездорова. Это не удивило никого, кроме меня, потому что вечером того же дня я случайно увидела её в библиотеке. Она сидела за столом у окна, перед ней лежала книга по астрономии на латыни, и девушка читала её без словаря. С такой лёгкостью, словно занималась этим всю жизнь. Увидев меня, она вежливо улыбнулась. Я ответила улыбкой. Однако уже через секунду поняла, что именно показалось мне неправильным - глаза. Её глаза изменили цвет. Что то неуловимое так же исчезло с ее лица, и только поздно ночью нашла подходящее слово - любопытство. Из её взгляда исчезло любопытство. Словно она уже знала ответы на все вопросы, которые только можно задать.

Следующие несколько дней я провела в состоянии постоянного беспокойства. Причину этого беспокойства объяснить было трудно - в пансионе по-прежнему царил порядок, уроки проходили безукоризненно. Ученицы демонстрировали удивительные успехи. Сам господин Корво оставался неизменно любезным. И всё же мне всё чаще казалось, что за внешним благополучием скрывается нечто неправильное. Нечто настолько глубоко укоренившееся в жизни пансиона, что его давно перестали замечать.

Однажды вечером я решила просмотреть архив выпускных альбомов, хранившихся в библиотеке за стеклянными дверцами. Толстые, тяжёлые, в кожаных переплётах, самые старые датировались началом прошлого столетия. Сначала я искала сведения о знаменитых воспитанницах, потом просто начала перелистывать страницы. Именно тогда мне бросилась в глаза одна странность - на ранних фотографиях девушки выглядели обычными.

Кто-то улыбался.

Кто-то хмурился.

Кто-то явно скучал.

Живые лица.

Однако чем ближе я подбиралась к современности, тем сильнее менялось впечатление. Нет, ученицы оставались красивыми. Безупречно красивыми. Но выражения их лиц постепенно становились одинаковыми.

Спокойными.

Сосредоточенными.

Почти безмятежными.

А ещё… Я замерла над одной из фотографий, над другой, над третьей. Мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что именно тревожит - опять глаза! У многих выпускниц глаза имели один и тот же необычный оттенок: серовато-голубой. Причём этот цвет встречался всё чаще по мере приближения к нынешнему времени. Словно распространялся из поколения в поколение, как болезнь или наследство. Я закрыла альбом и почти сразу услышала шаги. Кто-то находился в библиотеке. Между книжных стеллажей стояла одна из старших воспитанниц, кажется, её звали Селина, смотревшая прямо на меня. У нее была неестественно спокойная улыбка.

— Вам не следует читать старые альбомы, мадемуазель.

От неожиданности я вздрогнула.

— Почему?

— Они расстраивают новых преподавателей.

Я попыталась рассмеяться.

— Чем же?

Девушка задумалась, подбирала слова.

— Тем, что показывают направление.

После этих слов она развернулась и ушла, а я осталась сидеть среди книг, чувствуя, как холод постепенно поднимается вдоль позвоночника. Меньше всего на свете ожидала услышать подобную фразу от семнадцатилетней девушки.

Той ночью мне приснился сон. Во всяком случае тогда я была уверена, что это сон. Мне снился длинный каменный коридор, гораздо старше самого пансиона. Вдоль стен горели свечи, в конце коридора виднелась приоткрытая дверь, из-за неё доносился странный звук: множество существ одновременно шептались на неизвестном языке.

Во сне я подошла ближе и вдруг заметила, что из-под двери медленно выползает что-то тёмное.

Живое.

Шевелящееся.

Похожее одновременно на скорпиона, паука и какое-то морское существо. Тварь подняла голову, если это можно назвать головой и посмотрела прямо на меня.

Я проснулась с криком. Комната была тёмной, сердце бешено колотилось, несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь убедить себя, что всё увиденное являлось обычным кошмаром.

А потом услышала шорох, рядом, под кроватью. Он был настолько тихим, что сначала я приняла его за игру воображения, неизбежную после неприятного сна, однако спустя несколько секунд звук повторился вновь, и на этот раз в нём присутствовало нечто столь отчётливое и определённое, что дальнейшие сомнения стали невозможны. Некоторое время я лежала неподвижно, прислушиваясь к темноте и испытывая то неприятное состояние, когда разум уже понимает необходимость действия, а тело всё ещё отказывается ему подчиняться. Наконец я зажгла свечу и, преодолевая весьма постыдное для взрослого человека волнение, опустилась на колени возле кровати. Признаюсь, в тот момент я ожидала увидеть почти что угодно. Однако пространство под кроватью оказалось пустым, не считая пыли и потускневших досок. И лишь маленькая серебряная пуговица, лежавшая почти у самой стены, привлекла моё внимание. Подняв её, я сразу узнала часть форменного платья одной из воспитанниц.

Почему эта находка встревожила меня сильнее самого шороха, объяснить трудно. Вероятно, она превращала смутное беспокойство в нечто материальное. Нечто, что можно было держать в руках.

На следующее утро я предприняла попытку разыскать мадемуазель Лебрен, ту самую девочку, которая накануне вечером со страхом просила господина Корво отложить своё посещение подвальных помещений, однако довольно быстро выяснила, что воспитанница отсутствует. Её не было ни за завтраком, ни на занятиях, ни во время прогулки в саду. Когда же я наконец осведомилась о причине её отсутствия у одной из преподавательниц, та ответила с таким спокойствием, будто речь шла о самом обыденном явлении на свете - Мадемуазель Лебрен, сообщила она, проходит исправление. Я попросила объяснить смысл этого выражения, однако получила лишь неопределённую улыбку и замечание, что после исправления девушки неизменно демонстрируют выдающиеся успехи. Эта фраза сопровождала меня весь оставшийся день.

После исправления.

Словно речь шла не об обучении и даже не о лечении, а о некоем воздействии, природу которого никто не считал нужным объяснять постороннему человеку.

Вечером любопытство окончательно взяло верх над благоразумием. Я спустилась в старую часть здания и, достигнув подвальной лестницы, остановилась лишь на мгновение, поскольку уже тогда испытывала весьма неприятное ощущение, будто нахожусь на границе территории, куда мне не следовало проникать. Воздух становился холоднее с каждой ступенью, каменные стены постепенно поглощали звуки верхних этажей. Именно тогда я услышала голос - тихий, детский. Он доносился откуда-то из глубины подвала и был настолько слабым, что разобрать слова оказалось невозможно. Мне чудилось лишь монотонное бормотание, напоминавшее молитву или урок, повторяемый наизусть.

Я двинулась дальше. Голос продолжался ещё несколько секунд, а затем неожиданно оборвался. Будто человек, произносивший эти слова, внезапно увидел что-то перед собой и замолчал на полуслове. В ту же секунду я различила движение в темноте. Нечто быстрое и бесшумное скользнуло между каменных стен. Я не берусь утверждать, что именно увидела, память нередко искажает подобные впечатления. Однако мне показалось, будто существо было значительно крупнее любого животного, которое можно ожидать встретить в старом подвале, а его движения отличались той неприятной плавностью, которая свойственна скорее насекомым, чем млекопитающим.

Почти одновременно с этим, свеча в моей руке погасла, и если читатель пожелает объяснить это сквозняком, я не стану с ним спорить. Однако сама я в тот момент была убеждена, что темнота возникла не случайно.

На следующее утро мадемуазель Лебрен вновь появилась за завтраком, тогда я по-настоящему испугалась.не из-за ужасных изменений, напротив, девочка выглядела совершенно здоровой. Она казалась спокойнее, увереннее и взрослее, чем прежде. Но когда наши взгляды встретились, я неожиданно осознала, что не могу обнаружить в её лице ни единого следа того страха, который ещё совсем недавно делал её обычным ребёнком. Мне показалось, что исчезло не только беспокойство - исчезла сама способность испытывать его.

Тогда в моей памяти впервые возникла мысль, которую я долго пыталась отвергать - возможно, из подвала воспитанницы возвращались не лучшими, а другими. В последующие дни я всё чаще ловила себя на том, что наблюдаю за воспитанницами уже не как преподавательница, а как человек, пытающийся разгадать опасную загадку. И чем внимательнее я присматривалась к ним, тем труднее становилось отрицать очевидное.

Исправление действительно работало.

Одна девушка, ещё месяц назад с трудом справлявшаяся с греческим языком, теперь свободно переводила тексты, которые поставили бы в затруднительное положение университетского профессора. Другая за несколько недель достигла такого мастерства в музыке, какого многие музыканты не добиваются за всю жизнь. Третья публиковала статьи в научных журналах под собственным именем.

Всё это было подлинным. Настоящим. Никакого обмана. Никакого шарлатанства.

Именно это пугало больше всего. Цена успеха тоже была подлинной.

Однажды вечером я встретила мадемуазель Лебрен в зимнем саду. Девочка сидела возле окна и читала книгу. Сумерки давно сгустились, за стеклом шумел ветер, однако она не подняла головы даже тогда, когда я села рядом.

— Вы счастливы? — неожиданно спросила я.

Лишь произнеся эти слова, я поняла, насколько странным был вопрос.

Мадемуазель Лебрен закрыла книгу, и впервые за долгое время посмотрела на меня внимательно.

— Не знаю.

— Что вы имеете в виду?

Она задумалась, будто бы никогда прежде не задавала себе подобного вопроса.

— Мне кажется, счастье больше не имеет значения.

После этого она вновь открыла книгу, а я ушла, испытывая холод, который не мог объяснить даже самой себе.

Через два дня господин Корво пригласил меня в свой кабинет. На столе лежали мои рукописи. Рассказы, которые писала по вечерам, и никому не показывала. Увидев их, я почувствовала себя так, словно кто-то без разрешения прочитал мой дневник.

— Простите мне эту бестактность, — сказал Корво. — Но я хотел понять, кого именно судьба привела в мой пансион.

Я не знала, сердиться мне или смущаться.

— И что же вы поняли?

Он некоторое время молчал.

— Вы талантливы.

Я рассмеялась.

— Это весьма любезно.

— Нет. Это факт.

Он поднял одну из тетрадей.

— Но ваш талант никогда не станет великим.

От этих слов я вспыхнула. Должно быть, он заметил это, потому что в голосе его появилась почти отеческая мягкость.

— Не потому, что вам не хватает способностей. Вам мешает другое.

— Что именно?

— Страх.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, именно это слово уже давно преследовало меня. Страх.

— Вы боитесь неудачи, мисс Дюваль. Боитесь насмешек. Боитесь критики. Боитесь прожить жизнь незамеченной.

Он говорил спокойно, без насмешки или жестокости, именно поэтому каждое слово попадало в цель.

— Представьте себе книгу, которую вы могли бы написать, если бы перестали бояться.

За окном медленно падал снег, но в кабинете было тепло благодаря яркому пламени камина. Мне вдруг показалось, что весь все замерло в ожидании ответа.

— Нет, — сказала я.

Корво печально улыбнулся, заранее зная, что я отвечу именно так.

— Вы ещё не видели самого главного.

И тогда он достал старую фотографию. На ней была молодая женщина, я узнала её сразу - это была выпускница пансиона. Знаменитая писательница, одна из самых известных женщин своего поколения. Её книги читала вся Европа. Её имя знали даже дети.

— Она прошла исправление в восемнадцать лет, — тихо сказал Корво.

Затем он положил рядом вторую фотографию, сделанную спустя сорок лет. Женщина почти не изменилась, только глаза стали ещё светлее, и ещё спокойнее.

— Она написала двадцать семь романов. Создала состояние. Вошла в историю.

Я смотрела на фотографию, и внезапно поняла, чего не хватает этому лицу. Того же самого, чего не хватало воспитанницам - жизни.

Она выглядела не счастливой.

Не несчастной.

Она выглядела так, словно давно перестала нуждаться во всех чувствах. И тогда я наконец поняла, почему боюсь господина Корво - он не предлагал мне смерть, страдание… он предлагал исполнение мечты. А самые опасные искушения всегда выглядят вполне логично.

В ту ночь я почти не спала. Фотография знаменитой писательницы лежала на столе возле свечи, и я смотрела на неё вновь и вновь.

На красивое лицо.

На спокойный взгляд.

На славу, которой она достигла.

На жизнь, о которой сама когда-то мечтала.

И чем дольше я смотрела, тем яснее понимала одну простую вещь: если бы господин Корво встретил меня несколькими годами раньше, я бы согласилась без колебаний. Тогда мне казалось, будто талант стоит любой цены. Однако теперь я знала цену, и именно поэтому не могла её заплатить.

Незадолго до рассвета в дверь постучали. Я уже знала, кто стоит за порогом.

Господин Корво вошёл без лишних слов. Он выглядел усталым, впервые за всё время нашего знакомства. Словно прожил значительно больше лет, чем следовало одному человеку. Некоторое время мы молчали.

Затем он посмотрел на фотографию.

И тихо спросил:

— Вы приняли решение?

— Да.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Он кивнул.

И в этой печали не было ни злости, ни угрозы, только искреннее разочарование.

— Вы могли бы стать великой.

— Возможно.

— Ваше имя помнили бы через сто лет.

Я подошла к окну. Над парком занимался бледный зимний рассвет.

— А кто помнил бы меня?

Впервые за всё время господин Корво не нашёл ответа.

Когда через час мой экипаж покидал территорию пансиона, снег всё ещё падал на старые аллеи. Ученицы стояли возле окон.

Неподвижные.

Безупречные.

Тихие.

Словно прекрасные фарфоровые куклы. И среди них я заметила мадемуазель Лебрен, она смотрела прямо на меня. Я подняла руку на прощание, но девочка не ответила. Лишь продолжала наблюдать за удаляющимся экипажем своими светлыми, неподвижными глазами.

Я никогда больше не возвращалась в пансион Святой Цецилии.

Прошли годы.

Потом десятилетия.

Моя жизнь сложилась самым обычным образом.

Я написала несколько книг, большинство из них давно забыто.

Совершила множество ошибок. Потеряла друзей. Любила. Горевала. Старела. И временами сомневалась в правильности своего выбора.

Однако однажды, уже в весьма преклонном возрасте, мне попалась газетная статья о знаменитой выпускнице пансиона, очередной гениальной женщине, очередном чуде господина Корво.

На фотографии она была молода.

Безупречна.

Прекрасна.

И в её глазах я увидела знакомый серовато-голубой оттенок. Я долго рассматривала снимок, а потом неожиданно поймала своё отражение в оконном стекле: морщины, седые волосы, усталый взгляд… следы прожитой жизни. И, к собственному удивлению, улыбнулась. В этот момент наконец я поняла то, чего не понимала в молодости - Господин Корво ошибался. Страх действительно мешает человеку, но именно из него рождаются осторожность и смелость. Любовь и ревность. Надежда и отчаяние.

Всё то, что делает нас несовершенными, и живыми.

В тот же вечер я сожгла старую фотографию пансиона. Последнюю вещь, напоминавшую мне о тех событиях. Лишь перед тем как пламя добралось до лица господина Корво, мне показалось, будто он смотрит на меня с сожалением. Не потому, что я отказалась, а потому, что он давно забыл, почему люди это делают.

Иногда мне снится тот старый дом. Снится снег за окнами. Снится длинный каменный подвал, и неподвижные женщины, стоящие вдоль стен среди мерцающих свечей.

Они по-прежнему молоды.

По-прежнему прекрасны.

По-прежнему не знают ни страха, ни боли.

А где-то во тьме под колоннами всё ещё шевелится нечто древнее, терпеливо ожидающее новых учениц. Новых гениев. Новых добровольцев.

Потому что людей, готовых отдать душу за мечту, на свете никогда не становится меньше.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works

Любовный стеб. Доярка и миллионер. Часть 1

Прошла неделя.

За это время Глаша успела вымыть трижды весь дом, дважды потеряться в библиотеке, случайно заблудиться в зимнем саду.

В пятницу вечером Эрик вернулся домой непривычно хмурым, бросил ключи на стол и тяжело опустился в кресло.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Глаша.

— Через неделю благотворительный бал.

— Это хорошо.

— Нет.

— Почему?

— На нем будут все миллиардеры страны.

Глаша уважительно кивнула.

— Много вас…

— Я должен прийти с невестой.

— Так возьмите Чанг.

Эрик устало потер переносицу.

— Чанг улетела к родственникам в Таиланд и вернется только через месяц.

Несколько секунд в комнате стояла тишина, потом Эрик посмотрел на Глашу очень внимательно. Глаша сразу поняла, что сейчас произойдет нечто неприятное.

— Вы пойдете со мной.

— Я?!

— Да

— Но я домработница.

— Ничего страшного!

— У меня нет платья.

— Купим.

— У меня нет туфель.

— Купим.

— У меня нет украшений.

— Купим.

— У меня нет…

— Все купим.

Глаша тяжело вздохнула, она когда-то читала сказку про Золушку. Через час они уже стояли в самом дорогом бутике Москвы, где продавщицы улыбались Эрику так широко, мечтая стать следующей главной героиней этой истории.

— Моей спутнице нужно платье, — спокойно сказал он.

Через секунду вокруг Глаши уже бегали пять консультантов, семь стилистов и один мужчина с сантиметровой лентой на шее, который смотрел на девушку с таким восторгом, словно именно о ней последние двадцать лет мечтал весь мировой подиум.

— Потрясающая фигура!

— Идеальная талия!

— Какая естественная красота!

— Какие… карие глаза!

Глаша смущенно покраснела.

— Спасибо… Это потому что я в детстве много морковки ела.

Благотворительный бал проходил в самом дорогом отеле столицы, где собирались исключительно миллиардеры, мультимиллионеры и несколько человек, которых никто не знали, но боялись. Стоило Эрику войти в зал под руку с Глашей, как музыка неожиданно стала громче, люстры засверкали ярче, а все присутствующие одновременно повернули головы в их сторону, потому что законы любовных романов запрещают главной героине появляться незаметно.

— Кто эта девушка? — шептались гости.

— Новая наследница нефтяной империи?

— Европейская принцесса?

— Дочь арабского шейха?

Глаша смущенно поправила платье.

— Они, наверное, думают, что я официантка.

Эрик ничего не ответил, потому что именно в этот момент заиграл медленный вальс.

— Потанцуем.

Это был не вопрос, Глаша молча вложила свою руку в его ладонь, и через секунду они уже кружились по залу так красиво, словно всю жизнь только этим и занимались, хотя еще неделю назад девушка танцевала исключительно с ведром, пока мыла коровник.

— Вы прекрасно танцуете, — тихо сказал Эрик.

— Спасибо… У нас в деревне это очень помогает во время сенокоса.

— Сенокоса?

— Конечно. Если быстро не увернешься, граблями получишь по кукушке.

Эрик неожиданно улыбнулся, и в этот момент между ними пробежала искра. Настоящая, потому что неисправная люстра над танцполом коротко замкнула.

Оба одновременно вздрогнули.

— Кажется… это судьба, — прошептал Эрик.

— Нет, — честно ответила Глаша, посмотрев наверх. — Это электрика.

Когда праздник закончился, на улице уже шел сильный дождь. Эрик и Глаша побежали к машине, промокнув за несколько секунд так сильно, словно дождь заранее прочитал сценарий и решил помочь развитию романтической линии.

Платье прилипло к фигуре Глаши, как и рубашка Эрика. Они одновременно посмотрели друг на друга, несколько долгих секунд никто не произнося ни слова.

— Вы промокли, — наконец сказал Эрик.

— И вы тоже.

— Надо скорее домой.

Они быстро сели в машину, и всю дорогу молчали, потому что именно в такие моменты герои любовных романов обычно молчат, многозначительно смотрят в окно и думают друг о друге, хотя на самом деле оба сейчас думали исключительно о том, что дома обязательно нужно переодеться в сухую одежду.

Когда машина остановилась возле дома, дождь только усилился, и до крыльца им пришлось бежать, держась за руки. Иначе на мокрой плитке кто-нибудь обязательно растянулся.

Глаша первой вбежала в холл, торопливо сняла промокшие туфли и уже собиралась незаметно исчезнуть в своей комнате под лестницей, когда Эрик неожиданно окликнул ее.

— Глаша…

Она обернулась.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и тишина становилась все более романтической, потому что именно так всегда происходит после совместного бега под дождем.

— Спасибо, что поехали со мной, — тихо сказал Эрик.

— Да не за что… Мне даже понравилось. Я, правда, никогда раньше не видела столько миллиардеров сразу. У нас в деревне столько людей не живет.

Эрик улыбнулся. Совершенно неожиданно для самого себя он сделал шаг вперед, осторожно взял Глашу за плечи и притянул к себе, словно боялся, что она сейчас снова убежит мыть окна.

Их дыхание постепенно участилось, между ними вспыхнула неудержимая страсть…. И оба еще не успели отдышаться после забега под дождем.

— Глаша… — почти шепотом произнес Эрик. — Скажи мне честно…

Она подняла на него свои необыкновенно карие глаза.

— Ты… девственница?

Глаша задумалась.

— Конечно.

Эрик облегченно выдохнул.

— Правда?

— Потомственная.

— Это как?

— Очень просто. Бабушка говорила, что была девственницей. Мама тоже так говорила. Теперь и я.

Эрик окончательно перестал что-либо понимать.

— Но… разве так бывает?

— Конечно бывает.

Он еще несколько секунд молча смотрел на нее, пытаясь осмыслить услышанное, а потом вдруг совершенно серьезно кивнул. Главные герои любовных романов редко задают уточняющие вопросы когда они были бы особенно полезны.

— Я рад.

Глаша тепло улыбнулась.

— И я.

Потому что именно в этот момент оба были абсолютно уверены, что прекрасно поняли друг друга, хотя на самом деле каждый говорил о чем-то своем.

Утром Эрик проснулся совершенно счастливым и впервые за много лет проспал свою обязательную десятикилометровую пробежку, что финансовые аналитики наверняка сочли бы тревожным сигналом для мировых рынков, если бы вообще знали о существовании этой пробежки. Глаша уже сидела на краю кровати, смущенно теребя край одеяла.

— Глаша… — тихо сказал Эрик. — Выходи за меня.

Она просияла так, словно именно этого предложения ждала всю жизнь.

— Конечно!

Эрик облегченно улыбнулся.

— Я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете.

— Спасибо огромное! И мои семнадцать детей от разных мужчин наконец-то будут жить в нормальном доме.

Улыбка медленно исчезла с лица Эрика.

— Прости… сколько?

— Семнадцать.

— От… разных мужчин?

— Конечно. От одного у нас в деревне не принято.

Эрик почувствовал, что начинает терять связь с реальностью.

— Но… ты же сказала, что ты девственница…

— Да.

— Тогда откуда семнадцать детей от разных мужчин?

Глаша удивленно посмотрела на него.

— Так с тобой же первый раз. Значит, относительно тебя я девственница.

Эрик несколько секунд молча смотрел в одну точку, пытаясь понять, то ли он чего-то не знает о деревенских традициях, то ли любовь действительно лишает человека способности мыслить логически.

— Бабушка всегда так говорила, — уверенно добавила Глаша. — Новый мужчина — новая девственность.

Эрик медленно закрыл глаза.

Кажется, впервые за всю свою карьеру владельца международной сети массажных салонов самообслуживания он столкнулся с задачей, которую не мог решить даже при помощи денег.

Спустя месяц Эрик и Глафира сыграли самую роскошную свадьбу в истории современной России, на которой плакали гости, плакали журналисты, плакали официанты и даже Чанг, прилетевшая из Таиланда исключительно для того, чтобы эффектно сказать: «Я всегда знала, что вы будете вместе».

После свадьбы Эрик официально усыновил всех семнадцать детей Глаши от разных мужчин, причем так и не уточнив, откуда они все-таки взялись, некоторые тайны лучше оставить неразгаданными.

Через несколько лет у них родилось еще семнадцать общих детей.

Все тридцать четыре ребенка выросли невероятно талантливыми, красивыми и, что особенно удивительно, уже к двадцати годам стали миллионерами, открыв собственные сети массажных салонов самообслуживания.

А Эрик до самой старости каждое утро любовался необыкновенно карими глазами своей жены. Глаша же каждый день смотрела на его длинный нос и думала, что красивее мужчины не существует.

И жили они долго и счастливо. Потому что именно так заканчиваются все хорошие любовные романы.

Все события и герои вымышлены, все сходства случайны.

Глафира Петровна Кукушкина родилась в далекой северной деревне, что даже навигатор не показывал путь. В деревне проживали пятьдесят семь человек, четырнадцать коров, три козы, два гуся и председатель, который по праву считался самым образованным человеком, потому что однажды сумел зарегистрироваться на Госуслугах без помощи внука. С раннего детства Глаша не знала отдыха. Пока другие дети бездельничали в песочницах, она успевала подоить коров, накормить свиней, вскопать огород, собрать три ведра картошки, прополоть морковь, принести воды из колодца, наколоть дров, приготовить ужин на тринадцать человек и помочь младшим братьям и сестрам сделать домашнее задание. Братьев и сестер у нее было всего десять, по сельским меркам семья считалась небольшой. Несмотря на тяжелую жизнь, Глафира окончила школу с золотой медалью. Но Глаша мечтала вовсе не о ферме, она мечтала стать актрисой. Каждый вечер, закончив доить коров и уложив спать десятерых братьев и сестер, она закрывалась в сарае и репетировала монологи перед самым благодарным зрителем на свете - козлом Борисом, который никогда не перебивал артистку и лишь изредка задумчиво жевал декорации.

— У тебя получится, доченька, — вздыхала мама, вытирая слезы уголком фартука. — Ты у нас самая талантливая.

— И самая работящая, — добавлял отец, поправляя вилы. — В Москве таких любят.

На семейном совете было принято тяжелое решение - продать кабана. Кабан сопротивлялся, но искусство, как известно, требует жертв. Через неделю родители, собрав все накопления семьи, торжественно вручили дочери билет до Москвы, пакет пирожков с капустой, трехлитровую банку соленых огурцов и наказ обязательно звонить хотя бы раз в неделю.

Поезд медленно тронулся. Плакала мама, папа, братья и сестры. Даже проводница прослезилась, но больше от  сезонной аллергией.

Так начался путь девушки, которой было суждено навсегда изменить жизнь самого богатого мужчины России.

Поезд прибыл в Москву ровно в шесть утра. Глафира вышла на перрон, крепко прижимая к груди клетчатую сумку, в которой лежали все ее вещи, банка соленых огурцов и мечта стать великой актрисой. До театрального института она добралась за час, дважды заблудившись и один раз случайно присоединившись к экскурсии.

Конкурс составлял двести человек на место, но Глаша не боялась. В деревне однажды выбирали лучшую доярку, и там конкурс был жестче.

— Следующая!

За длинным столом сидели пять преподавателей с лицами, лично снявшими  “Войну и мир”.

— Представьтесь.

— Глафира Петровна Кукушкина.

— Что будете читать?

— Монолог Катерины.

— Начинайте.

Глаша вдохновенно начала… через минуту ее остановили.

— Спасибо.

— Но я только начала…

— Мы уже все поняли.

— Тогда, может, Есенина?

— Не надо.

— Я еще корову могу подоить…

— Следующая!

Через десять минут Глаша уже сидела на лавочке возле института и впервые за долгое время заплакала, не потому что не поступила. Потому что в кошельке осталось двести восемьдесят рублей.

— Работу ищешь? — спросила проходившая мимо женщина.

— Да.

— Что умеешь?

— Доить коров. Колоть дрова. Готовить. Убирать. Стирать. Гладить. Воспитывать десятерых братьев и сестер. Принимать роды у козы.

Женщина секунду помолчала.

— Кажется, я знаю идеальную вакансию.

Через десять минут Глаша уже сидела в кадровом агентстве, а менеджер изучала анкету.

— Домработницей пойдете?

— Конечно.

— Дом две тысячи квадратных метров.

— А сколько человек живет?

— Один.

Глаша спокойно кивнула, после десятерых братьев и сестер ее вообще трудно было чем-то напугать.

Через два часа Глафира уже стояла перед коваными воротами огромного особняка, который агентство почему-то назвало обычным загородным домом молодого предпринимателя, хотя ей казалось, что если убрать забор и посадить вокруг картошку, то внутри вполне могла бы поместиться вся ее родная деревня вместе с жителями, коровами и сельсоветом. Ворота открылись совершенно бесшумно, они были очень дорогими, а навстречу девушке вышел высокий молодой человек в белой рубашке, дорогих брюках и с серьезным выражением лица, купившим еще 3 бизнеса.

— Эрик, — коротко представился он, пожав Глаше руку, после чего сразу направился к дому, совершенно не сомневаясь, что она последует за ним.

Особняк оказался именно таким, каким и должен был быть дом двадцатилетнего миллионера, заработавшего состояние на сети массажных салонов самообслуживания, смысл существования которых Глаша так и не смогла понять. Зато успела насчитать две гостиные, библиотеку, домашний кинотеатр, бассейн, зимний сад, тренажерный зал, винный погреб, гараж для автомобилей, гараж для велосипедов и отдельный гараж для самокатов, после чего окончательно перестала запоминать комнаты и просто шла следом, стараясь не потеряться.

— Здесь будете убирать, — спокойно говорил Эрик, открывая одну дверь за другой так буднично, словно показывал не дворец, а двухкомнатную квартиру.

Наконец они остановились возле маленькой двери под лестницей.

— А здесь будете жить.

Глаша осторожно заглянула внутрь и увидела узкую кровать, тумбочку, маленький шкаф и крошечное окно почти под потолком, через которое можно было наблюдать исключительно ноги проходивших мимо людей, однако именно в этот момент она почувствовала себя по-настоящему счастливой. Впервые в жизни у нее появилась собственная комната, в которой не спали две сестры, младший брат, кот Василий и козленок Семен, имевший странную привычку среди ночи забираться на кровать и считать себя домашним животным.

— Спасибо большое, — искренне сказала она, заплакав.

Эрик удивленно посмотрел на каморку, затем на Глашу и немного растерялся, потому что до этого момента все его домработницы, увидев эту комнату, почему-то увольнялись до подписания договора.

— Вам… правда нравится?

— Конечно! — счастливо ответила Глаша. — Тут даже дверь закрывается.

Эрик медленно кивнул, окончательно убедившись, что новая домработница была очень странной девушкой.

И именно эта мысль, как любой опытный читатель уже наверняка догадался, должна была стать первым шагом к большой и совершенно неизбежной любви.

Утром Глафира проснулась раньше будильника, потому что привычка вставать в пять утра вырабатывается в деревне с рождения. Быстро нашла кухню, приготовила завтрак и даже успела испечь пирог, решив, что хозяину наверняка будет приятно начать день с домашней еды.

Первой на кухню вошла молодая длинноногая блондинка с идеальной укладкой, идеальным макияжем и настолько идеальной фигурой, что складывалось впечатление, будто природа сначала долго тренировалась на других людях, а создала совершенно.

— Я Чанг, невеста Эрика, — представилась девушка таким тоном, словно сообщала о своем назначении королевой мира.

Глаша приветливо улыбнулась.

— А я Глаша.

Чанг сделала глоток кофе и тут же недовольно поморщилась.

— Ужас… Пересолено.

Потом попробовала омлет.

— И это пересолено.

Затем отломила кусочек пирога.

— И пирог пересолен.

Глаша растерянно посмотрела на стол.

— Странно… Дома никто не жаловался.

— Правда?

— Конечно. Я у нас каждый день мешанку для хрюшек варила, так они всегда с удовольствием ели.

Чанг медленно поставила чашку на стол.

— Вы сейчас сравнили мой завтрак с кормом для свиней?

Глаша испуганно замахала руками.

— Что вы! Для свиней я намного вкуснее готовлю.

Глаша уже собиралась налить Чанг вторую чашку кофе, когда девушка резко вскочила из-за стола.

— Это невозможно! — воскликнула она, театрально прижав ладонь к груди. — В этом доме меня пытаются отравить! Кофе пересолен, омлет пересолен, пирог пересолен, воздух наверняка тоже пересолен!

— Воздух не солят, вообще-то, — честно призналась Глаша.

— Эрик! — закричала Чанг таким голосом, что ее наверняка услышали даже в Таиланде, откуда она когда-то прилетела покорять российский высший свет и сердце самого молодого миллионера страны. — Немедленно иди сюда!

Через несколько секунд на кухню вошел Эрик, в штанах и с голым торсом.

— Что случилось?

— Попробуй это! — Чанг сунула ему тарелку. — Оно ужасно!

Эрик спокойно отрезал кусочек омлета, попробовал, затем взял пирог, сделал еще один кусок, после чего запил все кофе и задумчиво кивнул.

— Вкусно.

Чанг недоверчиво посмотрела на жениха.

— Что?

— Очень вкусно.

— Но оно же пересолено!

Эрик пожал плечами.

— Не знаю… Мне нравится.

Он повернулся к Глаше.

— Спасибо. Давно не ел домашней еды.

Чанг медленно опустилась на стул, глядя на жениха так, словно только что застала его за изменой.

Глаша смущенно улыбнулась.

— Наверное… это потому, что хрюшкам тоже всегда нравилось.

Эрик едва заметно улыбнулся.

— Значит, я в хорошей компании.

После завтрака Чанг уехала по своим очень важным делам, которые, судя по количеству пакетов с логотипами дорогих бутиков, были не менее важны, чем управление международной корпорацией, а Глаша наконец осталась одна и с удовольствием принялась за уборку дома, искренне решив, что сегодня обязательно помоет хотя бы 3 этажа.

Примерно через час хлопнула входная дверь, и в просторном холле появился Эрик в спортивном костюме, который выглядел так, будто только что пробежал десять километров ради удовольствия.

— Я в душ.

Через несколько минут девушка домыла второй этаж и, вооружившись ведром и шваброй, решила продолжить в хозяйском крыле, потому что именно так поступают все самоотверженные героини любовных романов, еще не подозревая, что судьба уже приготовила им очередное совершенно случайное совпадение.

Пол возле ванной комнаты оказался настолько идеально отполированным, что мог быть катком, и стоило Глаше сделать один неосторожный шаг, как ноги предательски разъехались в стороны, ведро улетело вперед, швабра куда-то назад, а сама девушка, вскрикнув от неожиданности, проскользнула прямо в распахнутую дверь ванной комнаты. Через мгновение она уже сидела на мокром кафеле, в воде, крепко вцепившись обеими руками в ногу совершенно ошарашенного Эрика, который меньше всего ожидал встретить в душе новую домработницу. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

Эрик вдруг заметил ее глаза. Карие. Не просто карие, а очень карие. Настолько карие, что за свои двадцать лет он почему-то никогда раньше не видел настолько карих глаз.

Глаша тоже внимательно смотрела на хозяина. Вернее, на его нос - он был длинный, очень длинный. Девушка неожиданно подумала, что никогда раньше не встречала настолько благородного, мужественного и удивительно длинного носа.

— Простите… — наконец прошептала она, торопливо отползая к двери. — Я случайно…

— Я тоже, — машинально ответил Эрик, хотя совершенно не понимал, что именно произошло случайно с его стороны.

Когда дверь закрылась, он еще несколько секунд неподвижно стоял под струями воды, пытаясь понять, почему никак не может выбросить из головы эти необыкновенные карие глаза.

А Глаша, выбежав в коридор с пылающими щеками, только крепче прижала к груди швабру и счастливо улыбнулась, потому что была совершенно уверена: если у мужчины такой красивый нос, значит, и сердце у него обязательно доброе.

Любовный стеб. Доярка и миллионер. Часть 2

Избавь от Лукавого. Глава 1

— Ну здравствуй, Олежек. Долго же тебя носило.

Я молча прикрыл за собой дверь и посмотрел на парня внимательнее. Нет, первое впечатление не обмануло, дело было не в глазах и не в голосе. Просто весь он выглядел каким-то неправильным, обычный подросток со слегка подкрученными настройками, нервно курит в сторонке. Этот же ощущался как паранормальное диво.

— Мы знакомы? — поинтересовался я.

— Конечно.

— Странно, я бы запомнил.

— Это потому, что память у людей отвратительная.

Вот ведь наглый какой! За годы работы я успел заметить одну любопытную закономерность - тупые бесы всегда лезут на рожон, орут, плюются, угрожают вечными муками и начинают крушить мебель, как только достаешь святую воду. Ранги повыше - улыбаются, разговаривают и стараются сделать вид, будто сами меня вызвали.

Этот определённо относил себя ко второй категории.

Я поставил сумку на пол и начал выкладывать содержимое.

— О, — оживился парень. — Узнаю наборчик. Вода, серебро, мел… Классика.

— Рабочая классика.

— Смотря против кого.

— Вот сейчас и проверим. - кряхтя, ответил я.

Из коридора доносилось тревожное сопение Светланы. Судя по всему, женщина не ушла на кухню, как я просил, а стояла за дверью и старательно подслушивала. Любопытство вообще частенько оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Я открутил крышку фляги и плеснул немного святой воды парню на руку, от этого кожа зашипела, будто я брызнул кислотой. Из коридора донёсся испуганный вскрик.

— На кухню! — повысил голос я.

За дверью торопливо удалялись шаги.

— Мамку пугаешь, — заметил парень.

— А ты, значит, за семейные ценности?

— В каком-то смысле…

Минут через двадцать мне стало окончательно понятно, что случай совсем не рядовой. Всё, что обычно работало быстро и надёжно, здесь давало лишь слабый эффект: символы вызывали раздражение, святая вода причиняла боль, молитвы бесили. Но этого было недостаточно, сущность ни на грамм не ослабла, скорее терпела меня как назойливую муху.

Я видел сильных бесов, видел древних и откровенно мерзких. Но этот ждал, когда я выдохнусь. И что самое паршивое - чем сильнее давил на сущность, тем хуже становилось самому парню. Под глазами залегли тёмные круги, посинели губы, озноб, а потом начались судороги. Я нахмурился и подошёл ближе, не нравится мне все это!

Обычно всё наоборот, бес получает по зубам и уходит, а человек страдает после обряда пару дней, чувствуя себя так, словно его немного пожевали и выплюнули.

— Наконец-то заметил, — тихо произнёс парень.

Я ничего не ответил, быстро думая над патовой ситуацией. Каким боком его повернуть, что б спасти пацана?

— Он умирает, Олег.

— Заткнись.

— Я бы с радостью, но тогда ты начнёшь неправильно поступать.

Я проверил пульс, и почувствовал, как по спине медленно ползёт холодок. Парню действительно становилось хуже, Светлана за дверью уже плакала, стараясь делать это тихо, но выходило плохо.

— Как твоё имя?

Страшная улыбка на лице парня стала шире.

— Неважно.

— Для меня важно.

— Нет, Олег. Для тебя важно другое.

— Что же?

— Спасти мальчишку.

Он чертовский прав. Но не стоит забывать, что даже с экзорцистами как я, это ползучие гады хитры и изворотливы.

— Освободи тело, заклинаю тебя!

— С удовольствием. Только куда?

Я было открыл рот что б сказать… и понял, что жертвы на такой случай у меня нет. Как то расслабился я в Нижнем… а парню становилось все хуже. Если продолжать обряд в том же темпе, то это убьет пацана. Эта сущность специально выгрызает изнутри своего носителя. Для чего? Вот вопрос… но бросить все так я не могу. И не хочу!

Я медленно опустил руку, приняв единственное верное решение во всей этой дурно пахнущей ситуации. Как то раз в меня прокатило, должно прокатить и сегодня.

— Хорошо, — сказал я наконец.

Улыбка парня стала шире.

— Освободи его…

— Разумеется.

— Я добровольно впущу тебя в себя.

На несколько секунд в квартире отключились все звуки. Я не слышал уже ни плача Светланы, ни дребезжания холодильника… ни мира за окном. Словно все в шоке замерли от той фигни, что я сейчас сказал.

— Ты уверен? — спросил парень в оглушающе тишине.

— Нет.

— Отлично.

И в этот момент парень резко выдохнул и обмяк на кровати. И все, никаких вспышек света, черного дыма и голосов из Преисподней. Даже люстра не качнулась.

Я был выжат как лимон, а мир оставался как и до моего прихода сюда - реально тоскливым. Постоял немного, прислушиваясь к своим ощущениям, но не заметил ничего необычного. Голова не кружилась. В груди не жгло. Желания принести кого-нибудь в жертву тоже не появилось. Может и пронесло меня.

Подросток открыл глаза только минут через десять. Выглядел он так себе, словно неделю болел гриппом, но взгляд был совершенно нормальный. Обычный растерянный мальчишка, который не понимает, почему мать плачет, а рядом сидит незнакомый мужик с серебряным гвоздём и бутылкой святой воды. Вот такая картина мне нравилась гораздо больше!

Светлана рыдала от облегчения, обнимала сына и пыталась сразу напоить его чаем и укрыть пледом. Матери вообще удивительные создания, ребёнок пять минут назад был одержим неизвестно чем, а они переключаются за 0,5 секунды.

— В церковь сходите, — сказал я, собирая вещи обратно в сумку. — Желательно несколько раз. Исповедаться пусть, причастится, ну и понаблюдайте недельку.

— Конечно, конечно…

— И вот это заваривать будете.

Я вырвал лист из блокнота и быстро написал рецепт отвара.

— По стакану утром и вечером.

— Спасибо вам…

— Пока не за что. Если начнёт снова разговаривать сам с собой — звоните.

Светлана побледнела.

— А может?

— Всё может быть, в интересном мире живем.

Домой возвращался в хорошем настроении. Осадок от всей истории остался неприятный, но парень был жив, мать счастлива, а значит, скорее всего, всё закончилось хорошо. Решил пройтись пешком, после тяжёлых случаев всегда хотелось проветрить голову и немного побыть одному. Тем более до общежития было не так уж далеко, а тратить деньги на такси после вынужденного переезда старался только в самых крайних случаях.

Вечер выдался тихим. Во дворах играли дети, возле подъездов болтали пенсионеры, обсуждая соседей и политику с одинаково важным видом, а из открытых окон тянуло жареной картошкой и семейным скандалом. Обычные радости жизни! Самая лучшая вещь на свете, кстати. Особенно для тех, кто работает с паранормальным…

До сих пор не очень понятно, кто именно сидел в парне, но главное он жив. А дальше разберемся по ходу действия. Профессия экзорциста вообще довольно своеобразная штука: результат чаще всего выглядит скучно. Никто не аплодирует, не вручает медали, просто один человек продолжает жить дальше как ни в чём не бывало, со временем забывая, что с ним случилось. И мне этого вполне достаточно.

Вернувшись в своё новое жилище, я некоторое время разглядывал пятно на потолке. За последнюю неделю оно подозрительно увеличилось и уже начало напоминать карту Австралии, или дохлого кролика. Смотря насколько богатое у человека воображение.

Потом заварил чай, съел остатки пельменей, посмотрел какой-то совершенно идиотский сериал и завалился спать. Вырубило сразу, что бывает не часто. Как и такие кумарные сны:

Тюремная камера с бетонными облупившимися стенами, железная дверь и тусклая лампочка над столом, за которым сижу я и мужчина лет пятидесяти. Неожиданные сюжеты…

Я не могу разглядеть что одето на нас, взгляд расфокусирован. Не голые, и то хорошо!

Передо мной пасьянс, который раскладывает этот мужчина. То так, то этак. Замечая мой интерес, он подает голос:

— Добрый вечер, Олег.

— И тебе не болеть.

Мужчина кивнул.

— Как тебе Нижний Тагил?

— Бывало и хуже.

— Квартирка нравится?

— Нет.

— Понимаю, понимаю…

Некоторое время мы сидели молча. Во сне меня совершенно не удивляло происходящее, казалось, вполне естественным, что так спокойно сидим в камере с незнакомым человеком и обсуждаем тонкости уральской недвижимость.

— Кто ты? — спросил я.

— Сложный вопрос.

— Не для меня.

— Тогда сосед.

— По камере? - хмыкаю.

Мистер очевидность!

— По жизни.

— Это ж сколько нам дали, что теперь наши судьбы связны?

— Договорчик надо читать, прежде чем подписывать.

— Какой еще договор?

Он только неприятно улыбнулся, как хорошей шутке, понятной только ему.

— Если ты часть моего подсознания, — сказал я, — то у меня к себе накопилось много вопросов.

— У меня тоже.

— Отлично.

— Согласен.

Он перевернул очередную карту, и я заметил - это не игральные карты. На плотном старом картоне были рисунки из классического таро. А мужчина все выкладывал и выкладывал… пока сверху не легла последняя карта - Дьявола: на рисунке было изображено рогатое существо, сидящее на постаменте, у его ног виднелись мужчина и женщина, соединённые с пьедесталом цепями. Карта мне почему-то сразу не понравилась, даже во сне.

— Какая ирония— произнёс мой собеседник.

— В чем?

Он посмотрел на карту, и слегка улыбнулся.

— Скоро поймёшь.

Именно в этот момент я проснулся.

За окном только начинало светать. Сон ещё не успел до конца выветрится, но детали стремительно ускользали, оставляя после себя лишь странное чувство тревоги. Я потянулся к телефону посмотреть время и уже собирался снова лечь спать, когда совсем рядом раздался тяжёлый человеческий вздох, отчётливый, будто под боком.

Я замер, прислушиваясь… тишина. Только батарея негромко щёлкнула.

— Фу, показалось, — пробормотал я.

— Конечно показалось, Олежек.

Голос прозвучал прямо в голове, спокойный и до боли знакомый. Я несколько секунд лежал неподвижно, надеясь, что мозг ещё не проснулся и сейчас всё рассосётся само собой. Не рассосалось.

— Ну, ты собираешься паниковать?

— Нет.

— Жаль. Я рассчитывал на небольшую истерику.

— Перетопчешься.

Я сел на кровати и потёр лицо ладонями. Голос в голове и пятно на потолке остались не плодом моего воображения, и не старческим маразмом. А значит… день определённо обещал стать насыщенным.

Через час я бодро шагал к ближайшей церкви. Ведь если в голове поселился неизвестно кто - логично начать с самого простого способа изгнания. По крайней мере, мне так казалось.

— Зачем мы туда идём?

— Проверять.

— Что?

— Тебя.

— А, ну-ну.

Несколько минут он молчал.

— А если окажется, что ты ошибся?

— В чём?

— Во всём.

— Тогда будет очень неловко.

— И не поспоришь.

Церковь оказалась небольшой, старой, каким-то чудом пережившей революцию, перестройку и современную архитектуру.

Я поднялся по ступенькам, перекрестился и вошёл внутрь, и сразу понял, что происходит какая-то ерунда - всё вокруг вдруг начало невероятно раздражать.

Свечи стояли неровно, какая-то бабушка слишком громко шуршала пакетом, ребёнок возле матери хныкал и явно не собирался останавливаться. Даже запах ладана действовал на нервы, как будто в него добавили Баккара. В тот же момент взгляд зацепился за свечной столик, и неожиданно появилась мысль. Простая: подойти и задуть их все к чертовой матери, чтоб не коптили.

— Не вздумай. - в голове раздался серьезный голос.

— Что?

— Трогать свечи!

— Это ты хочешь их задуть.

Несколько секунд в голове стояла тишина, а потом голос ответил с искренним удивлением:

— Нет, Олежек. Это как раз ты.

И тут стало немного не по себе, мыслишка действительно была моей. Абсолютно дурацкой, детской, но никто мне ее не посылал.

— Интересно…

— Мне не нравится направление твоих размышлений.

Я проигнорировал комментарий и направился к стойке со святой водой - попа переходить к экспериментам. Налил полный пластиковый стакан, понюхал… вода как вода.

Голос подозрительно притих, но отступать было уже поздно. Я залпом выпил весь стакан, постоял, подождал … ничего.

— Ну как?— довольно спросил я.

— Подожди немного.

— Чего?

— Скоро узнаешь.

Прошло секунд тридцать, сорок, и в глубине живота подозрительно заурчало. Я замер, но живот заурчал ещё раз, гораздо выразительней.

— Олежек?

— Молчи.

— Что случилось?

— Молчи.

— Олег…

— Очень молчи.

Я развернулся и быстрым шагом направился к выходу, потом практически побежал.

— Почему мы бежим?

— Потому что.

— Это не ответ.

— Потому что если через пять минут я не окажусь дома, весь Нижний Тагил увидит вещи, которые видеть не должен.

На этот раз он молчал почти целую минуту, что было настоящим подвигом. А потом задумчиво произнёс:

— Самая унизительная битва добра и зла, которую мне доводилось наблюдать.

И, что хуже всего, возразить мне было нечего.

До комнаты я добрался с рекордной скоростью. Не буду вдаваться в подробности, но эксперимент со святой водой закончился моей убедительной победой над гордыней. Иногда полезно вспомнить, что ты не великий экзорцист, а обычный человек с очень чувствительным желудком.

— Как самокритично, — заметил он.

— Замолчи.

— Я бы с радостью.

— Врёшь.

— Конечно.

Я налил себе чаю и уселся за стол. За окном шумел двор: кто-то хлопал дверью подъезда, на детской площадке визжали дети. Жизнь продолжалась, и от этого становилось спокойнее.

Несколько минут мы молчали, было настолько непривычно, что в какой-то момент начало настораживать.

— Ты там живой?

— Относительно.

— И чего притих?

— Скажи, Олег…

— Что?

— Ты ведь до сих пор считаешь, что впустил беса?

Я нахмурился.

— А кого ещё?

Несколько секунд в голове стояла тишина, а потом раздался смех, от которого по спине пробежал холодок.

— Олежек…

Смех постепенно стих.

— Если бы всё было настолько просто, я бы сейчас здесь не сидел.

За окном что-то грохнуло, во дворе закричали.

— Кто ты такой?

— Я? Я ангел Света, сошедший спасти твою никчемную жизнь!

После чего заржал так громко, что я невольно поморщился. Если чувство юмора у него такое же древнее, как и он сам, ближайшие годы обещали быть тяжёлыми.

📕 История выходит 2 раза в неделю: среда и суббота.

Спасибо, что дочитали 💖🌟

Если вам нравятся мистические истории и городское фэнтези, другие мои рассказы можно найти здесь:

📖 Дзен: https://dzen.ru/id/6a1d4dcd1350203252a06303

📚 Автор.Тудей: https://author.today/u/mosan_and_soul/works