MarusyaLuna

Жил-был гоблин. Зеленокожий, курносый, с ушами, как весенние лопухи. Звали его Губило. И был у него пунктик — он хотел стать человеком. А лучше — белокожим, как барышни в календарях с кефиром.

— Хочу, чтоб на меня не плевали, а сватались! — рыдал Губило в лужу. — Чтоб не “фу!”, а “ах!”… Ну хоть бы “ничего так”.

Носил он белую рубашку, натирался мелом и даже мазался сметаной. Но ни один человек так и не спутал его ни с собой, ни даже с коровой.

Тогда Губило отправился к ведьме.

Ведьма жила в доме на курьих, но уставших, как пенсионеры, ножках. Звали её Устинья Костовна, и она давно не брала заказы без объяснительной. Но Губило пришёл не с пустыми руками — принёс ей банку солёных мух и подписанный отказ от гоблинской расы.

— Хочу быть белым, как творог, и тонким, как укор, — заявил он.

Устинья прищурилась.

— А голову ты не забыл?

— Она при мне.

— Будешь человеком — забудешь, как веселиться в болотах, как гонять жаб, как выть на кузнечиков. Оно тебе надо?

— Я хочу на бал! Чтобы меня на руках, а не за шкирку!

— Ладно, — вздохнула ведьма. — Есть у меня зелье. Но предупреждаю: не все, что бело — к добру.

Она сунула ему пузырёк с жидкостью, пахнущей леденцом и виной.

— Выпьешь — станешь белокожим. Но если хоть раз врать начнёшь, или шельмовать, или яблоки чужие рвать — белое с тебя соскочит, как краска с фасада весной.

Губило выпил. И о, чудо! Кожа стала, как у младенца в рекламе мыла! Он даже немного поблёскивал на солнце, как поглаженный батон.

Сначала всё было прекрасно. Его пригласили на ярмарку — он продавал ромашки, и ни одна бабка не дала ему метлой. Его пустили в баню! В баню, Карл! И никто не орал “а ну, выйди, нечисть!”

А потом его позвали на бал.

И тут началось.

— Какой вы белый! А где родились? — спрашивала барышня в кружеве.

— В… Бархатове, — соврал он.

— Чем занимаетесь? — интересовался толстый дядька.

— Я поэт. Пишу про… мёд и бабочек, — опять соврал.

— А усы у вас… натуральные?

— Естественно! — соврал в третий раз.

И вдруг — хруст.

Кожа на шее треснула. Затем — на лбу. С лица стали сползать белые хлопья, как штукатурка. Под ними проступила родная, болотная зелень. Барышни закричали. Музыкант упал в обморок. Кто-то крикнул:

— Это не человек! Это — Губило, из болота!

И только ведьма Устинья, сидевшая у буфета с салатом, хихикнула:

— Ну что, поэт… Белокожесть — не цвет кожи, а суть. А суть у тебя… всё ещё лягушачья.

Губило побежал в болото, плача и размазывая по щеке сметану.

С тех пор он больше не мечтал быть белым. Он стал зелёным и гордым, открыл кружок по вытью на луну и однажды завёл роман с болотницей по имени Фрося. Та говорила:

— Ты у меня как лягушонок. Зелёный, но родной. И не ври — а то облупишься снова.

Переходите и читайте: https://author.today/u/mosan_and_soul/works

В селе Клыково, под бревенчатым мостом и внутри печки одновременно, жил домовёнок Пломба. Он был невелик ростом, щетинист, как ёршик, и обладал двумя страстями:

— наблюдать за гигиеной,

— лечить зубы.

Появился он лет сто назад, когда бабка Евлампия съела конфету, найденную под иконой, и на всю избу загремела кариесом. С тех пор Пломба прижился и объявил себя независимым стоматологическим духом при хозяйстве.

Каждую ночь он шуршал по дому, заглядывая в рты всех живущих, включая козу и самовар. Если видел налёт — вызывал сквозняк. Если пломбы были кривые — проклинал. Один раз выдернул челюсть у соседа — но тот, как оказалось, просто храпел громко.

И вот однажды в дом Евлампии пожаловал гость из столицы — граф Николай Кармесий фон Язь. Вампир, между прочим. Но скрытный: на шее — жабо, во рту — золотые коронки. Приехал «на воды», а остался переночевать.

— Ох, не люблю гостей, — проворчал Пломба. — У городских всегда или брекеты, или брехня.

Ночью он пробрался к графу и заглянул в рот. Что он там увидел — не рассказывал, но до утра выл под лавкой.

— Это не зубы, это пантеон! Там гниют герои и свищет мифология!

Утром Пломба выдвинул ультиматум:

— Либо вычистим, либо выметайся, княже-карамель!

Граф вздохнул.

— Анестезия будет?

— Веники, по жопе и фольклор, — гордо ответил домовёнок.

Так началась операция “Коронный Пациент”. Граф стонал. Домовёнок пел. Где-то с потолка капала святыня. Старая икона сама отвернулась.

После процедуры граф, обессиленный, еле держался на ногах — но улыбался. Ибо впервые за сто лет у него ничего не ныло. Даже совесть. А она у него, к слову, была с протезом.

В знак благодарности он подарил домовёнку позолоченный зуб мудрости, на цепочке. А тот — ему щетку из хвоща и заговор на «не скрипеть клыками от обиды».

С тех пор все знали: если у тебя во рту ад и позор — езжай в Клыково. Домовёнок Пломба поможет. Без боли. Зато с причёской и посланием предков.

Где-то между деревнями Полуночье и Хохотки стоял дом, в котором не пели петухи. Потому что петухов там не держали — держали тишину, приличия и подоконники с вышивкой. В этом доме жили три сестры: Пелагея, Матрёна и Аглая. Старые девы, добрые душой и страшные лицом, как всякое наследие дореволюционного ужаса.

Именно в этот дом, под покровом ночи, и вломился он — вампир Ферапонт, уставший от вечного рока, судеб и погонь за бессмертной плотью. Ему просто хотелось тёплого угла и немного овсянки без крови.

— Кто ты, страдалец? — спросила Пелагея, выглядывая из щели в двери.

— Путник, — прохрипел Ферапонт. — Беглый… казначей.

— Ах, из налоговой! Заходи, родной!

На первое утро Аглая принесла ему кувшин парного молока и сказала:

— Пей, Ферапонтик. Глазки налей, щёчки раскрась. Кровь с молоком — это о тебе будет!

Он попытался отказаться. Но девы настояли. Пелагея ворожила на простуду, Аглая — на брак, а Матрёна просто ворожила, потому что скучно. Они подсыпали в еду мак, клали под подушку ладанку с вышитым словом “любовь”, и по очереди показывали альбомы с фотографиями молодых себя. Трудно сказать, что пугало больше — сами фото или подписи вроде “Я и козёл. Козёл — справа.”

— Вот тут я у памятника картофелю в Костромской. Видишь — какой урожайный год! А мужика нету, — грустно вздыхала Матрёна.

Ферапонт чах. Никакой святой воды не надо — чай с облепихой и разговоры “а ты не женат? а почему?” медленно лишали его бессмертия. Он пытался бежать. Но дверь сама собой захлопывалась, а за окном всегда оказывалась Пелагея с клюкой, которая подозрительно светилась в темноте.

— Рок… нашёл меня, — шептал он, кутаясь в кружевной плед.

— Это не рок, милый, — шептала Аглая. — Это забота.

В отчаянии он решился на побег. Ночью, прокравшись мимо спящих сестёр (каждая храпела в своём диапазоне — от утки до кузнеца), он открыл люк в подвал и спустился по лестнице, скрипевшей, как совесть налогового инспектора.

Подвал встретил его вязким холодом и тусклой лампой под потолком. В центре сидели… вышивальщицы. Семь женщин, молча шивших что-то огромное, пушистое и розовое.

— Вы кто?.. — прошептал Ферапонт.

— Кружок, — сказала старейшая. — Мы здесь с девяносто шестого. Нас тоже никто не отпускал. Ты принёс нитки?

Он взвизгнул. Крыса, наблюдавшая за ним из угла, сочувственно вздохнула.

Утром его нашли под столом. Он вышивал салфетку с надписью «Дом — это судьба» и тихо напевал что-то о заливных щах.

Через неделю отпали клыки. Через две — он подал заявление на фамилию Матрёны. Через три — кошки уже спали на его груди.

Когда в дом пришёл Инквизитор искать «того самого вампира», Пелагея с невинной улыбкой подала ему блинчиков с повидлом.

— Тут никто не пьёт кровь, милок. Тут её сдают, ежемесячно, в медпункт.

— А где же… Ферапонт?

— Ой, был тут один… Да одомашнился.

И в это время в кресле-качалке Ферапонт читал газету «Сельская жизнь», обмазан валерьянкой и вяжущий носки. Он поднял глаза и прошептал:

— Спасите.

Но было поздно.

Переходите и наслаждайтесь: https://author.today/u/mosan_and_soul/works

«С врачами всё просто: или ты лечишь людей, или живёшь с ведьмой. Одновременное выполнение этих задач — клинически недоказуемо.»

Когда я спросил, где мне теперь жить, Архибальд захлопнул журнал учёта душ с такой выразительной вежливостью, что от стен отслоилось штукатурное проклятие.

— Вам выделена казённая изба. Два входа, два хозяина. Всё честно.

— Кто второй?

— Ведьма. Пожилая. Умеренно недоброжелательная. На учёте с XIII века. Не жалуйтесь — прошлый целитель жил с гончей преисподней. Без окон.

Я уже должен был насторожиться, но был слишком уставшим, слишком наивным и всё ещё с остатками пирога в животе, что делало меня необоснованно смелым.

Изба стояла на отшибе, на курьих ножках, которые старались не шевелиться при посторонних. Дверь с моей стороны была немного менее проклята, чем с её. Это чувствовалось по скрипу: мой — как больной позвоночник, её — как предсмертный вопль дерева, у которого срубили душу, но забыли тело.

Я вошёл, поставил сумку и попытался устроиться. В избе было всё: печь, кровать, стол и атмосфера, подходящая для медленной потери рассудка.

Я только начал распаковываться, как в стене зашуршало.

— Слышишь, целитель, — раздалось из-за перегородки. — Не топай, как мамонт в брачный период. Пол просил пощады.

— А вы кто? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Твоя соседка. Ведьма. Аграфена. Без «тётя». Без «баба». Без «ты же ведьма, почитай судьбу».

— Приятно познакомиться, — соврал я.

С первого дня началась война.

Она заваривала какие-то травы — и у меня начинались зрачковые галлюцинации. Я видел, как чайник сначала улыбнулся, а потом признался в любви половнику.

Я варил куриный бульон — она вопила, что запах напоминает ей бывшего мужа. Которого она, кстати, вскипятила. Случайно. Возможно.

На холодильнике (он был зачарован и время от времени стонал) появилась записка:

«Ты громко дышишь. Прекрати. Я не подписывалась на дыхающих соседей.»

Я ответил:

«Сожалею, что живой. Постараюсь исправиться. Возможно, неудачно».

Я попытался наладить быт. Или хотя бы не умереть в нём.

Прачечная у нас была общая — таз, зелье для отстирывания неудач, и ворчливая верёвка, которая шептала обидные вещи про крой моих рубах. Я однажды повесил туда халат — через час он исчез. Вместе с носками. Аграфена утверждала, что это «пятновыводная утечка». Я подозреваю — ритуальное изъятие в пользу её гардероба.

— Видел мой халат? — спросил я утром.

— Видела, — кивнула она. — Он сам ушёл. Слишком много стыда в ткани. Такие вещи обречены на бегство.

Разделение продуктов мы тоже устанавливали экспериментально. Я сложил свою еду на левую полку, подписал: «Моё. Не трогать. Даже взглядом.» Через день там лежали сушёные когти, неизвестная пастила и записка:

«Голодная ведьма — общественная опасность. Спасибо за вклад в безопасность деревни.»

Я написал ответ. Дипломатичный. Всего из одного слова. Она его зачаровала, и теперь оно крутилось по кухне и материлось на всех языках.

Позже я попробовал установить границы с помощью верёвочки — повесил её посередине кухни. Утром обнаружил, что она теперь змейка.

— Она на пенсии, — пояснила Аграфена. — Считает себя психологическим барьером. Не мешай ей жить.

Мы поссорились из-за холодильника. Я хотел сложить туда бинты и лечебную сыворотку. Она — настойку из жабьей икры и чьё-то левое чувство вины, в пузырьке. С компромиссом не сложилось: холодильник обиделся, ушёл в подпол и теперь вылезает только по праздникам.

Кошмар наступил, когда мы оба решили готовить. Одновременно. Я варил перловку. Она — чёрное мыло из волос и тайных мыслей.

— Убери свою кашу, она мешает моей душе развариться, — бурчала она.

— Твоя душа пахнет гарью.

— Это аромат очищения.

Печь застонала. Сковорода заверещала. Ложка утопилась в кастрюле. Я поклялся, что в следующий раз съем бинт — он хотя бы не сопротивляется.

Позже я завёл тетрадь:

«Жизнь с ведьмой: симптомы и побочные эффекты».

Первая запись: «Мои вещи исчезают. А иногда — разговаривают. Сегодня плакали. Думаю, по мне.»

Я пробовал спать. Пару ночей. Потом понял, что веник под потолком смотрит на меня осуждающе.

— Он за мной приглядывает, — объяснила Аграфена. — Чтобы не прокрался кто-то… слишком милый.

На четвёртый день она начала молодеть.

Сначала — просто убрала капюшон. Потом — волосы. Потом — прошла мимо в чём-то, что, возможно, когда-то было занавеской… но теперь — вызов цивилизации, морали и термостойкости тканей.

— Доброе утро, доктор, — сказала она слишком бархатисто. Я уронил ложку в суп. Она всплыла. Как предчувствие.

— Вы хорошо выглядите.

— Спасибо. Я просто смыла сглаз. Твой. Ты смотришь завистливо. Это полезно для кожи.

С этого момента я начал бояться. Не смерти. Не болезней. Даже не вурдалаков. Я начал бояться… флирта.

Флирт у Аграфены был не намёками — а артобстрелом.

Сначала исчезла её хромота. Или она просто притворялась. Теперь она ступала так, будто под ней не старый деревянный пол, а взрывоопасная сцена. Платье — как будто шито из ночных туманов и чьих-то стонов. Когда она поворачивалась, ткань колыхалась с упрёком. Или с планами.

Она больше не шептала проклятия. Она мурлыкала.

Где-то между кофе и смертью от смущения.

— Птенчик, у тебя рубашка с плеча съехала, — сказала она однажды, не глядя.

— Я… она всегда так…

— Удобная форма для обряда соблазнения. Хвала лени.

Я стал менять рубашки каждые три часа. Вскоре остались только те, которые носил ещё до института. Однажды она повесила на них бирки с надписью: «Вымученный стиль. Очень даже.»

Однажды я застал её в коридоре. Она стояла спиной, расчесывала волосы. И пела.

Голос — как сироп из греха. Волосы — чёрное колесо несчастий. На конце расчёски сидела мышь и краснела. Я её понимал.

Она обернулась и улыбнулась так, как улыбаются волки: не потому, что рады — а потому, что ты уже в капкане.

— Как ты думаешь, доктор… — начала она.

— Что? — спросил я обречённо.

— Если бы я была проклятием, ты бы стал искать способ избавиться… или способ жить со мной подольше?

Я уронил травник. Он раскрылся на странице «Смерть от перегрузки эмоциями. Не редкость».

Она оставляла мне послания на зеркале: «Ты сегодня особенно живой. Это возбуждает».

Или: «Улыбайся чаще. Я уже делаю на это амулет.»

Она раз в два дня подсовывала мне свёртки: зелья, печенье, закладки. В одном я нашёл иглу с надписью: «Против дурных женщин. Не применяй — я обижусь.»

Однажды я проснулся — и обнаружил, что моя подушка пахнет её парфюмом. Хотя я к ней не подходил. Никогда. Насколько мне известно.

— Я вложила туда сны, — сказала она за завтраком. — Мягкие. С намёками.

— Я видел, как ты учишь жаб готовить штрудель.

— Всё лучше, чем твои сны. Вчера ты спорил с бинтом. И проиграл.

Я начал заикаться. При ней. У меня появилась аллергия на её духи. Нос покраснел, как совесть ведьмы (если бы она существовала).

— У тебя щёки горят, — заметила она. — Это от страсти?

— Это крапивница.

— Как романтично.

Однажды она вошла, села напротив и сказала без вступлений:

— Я нравлюсь тебе. Это не вопрос. Это напоминание.

— Вы старше меня на…

— На вкус, опыт и добрую сотню заклятий. Что делает меня идеальной.

Я не нашёл, что возразить. Только налил себе валерьянки. Забыл, что она её перезачаровала. Через минуту я пел колыбельную чайнику.

Вывод: ведьма, которая решила флиртовать — это не беда.

Беда — это когда она флиртует хорошо.

И ты начинаешь хотеть продолжения.

На седьмой день она принесла мне чай. С корицей. И розовой пенкой.

На чашке было написано:

«Зелье страсти. Пей, если хочешь глупостей».

Я поставил её обратно. Через перчатку. На отдельный стул. Который потом выбросил. Стул начал скучать.

«Некоторые травы собирают до рассвета, чтобы сохранить силу. Другие — чтобы никто не видел, как они ползут тебе в сумку обратно.»

Это началось примерно в полночь. Я сортировал мох по степени агрессивности, когда дверь вылетела, как будто ей пообещали доплату за драматичность.

На пороге стояла Аграфена.

Волосы — как змеевик после грозы.

Глаза — с блеском, который в медицине классифицировался как «интоксикация или сексуальная ловушка».

В руках — корзина. В ней что-то пищало. Возможно — я, мысленно.

— Надевай сапоги, доктор. Идём собирать травы.

— Сейчас?

— Полночь — идеальное время. Все приличные растения спят. Остались с характером.

— Это… санитарная проверка?

— Конечно. Я же не зову тебя на свидание. Пока.

Через пятнадцать минут мы были в чаще.

Лес перешёптывался. Один куст, кажется, покраснел, когда Аграфена мимо прошла.

— Вот это, — сказала она, — забвеница. Пахнет как бывший. Голову отшибает.

Она сунула мне под нос. Я забыл, кто я, и назвал корзину «мамой».

Дальше — хуже.

— Вот дурмолист. Он говорит правду, когда его срываешь.

Сорвала.

Растение прохрипело:

— «Ты ей нравишься, глупый мальчишка».

Я уронил корзину. Опять.

— Ну вот, — вздохнула она. — Теперь даже ботаника против тебя.

Следующий цветок обвился вокруг моей ноги.

— Это что?

— «Объятушник». Не он обнимает. Ты. Всё подряд.

Я отлепил от себя цветок, как пьяную тётку от чужого жениха, и попытался сделать вид, что всё под контролем. Хотя корзина снова пищала, мох сгинул в кустах, а одна из трав уверенно подмигнула мне из-за спины.

— Ты уверен, что это просто ботаника? — хрипло спросил я.

— О, это высшая ботаника, — сладко протянула Аграфена, присаживаясь на упавшее бревно, которое… дрожало. Я не винил его.

Она закинула ногу на ногу так, что даже у ближайших грибов началась фотосинтетическая паника.

— Природа любит уверенных, миленький. Ты просто не привык, что растения к тебе тянутся.

— Они пытаются меня съесть.

— Это форма признания.

Мы пошли дальше — и лес начал пятиться. Я не преувеличиваю: деревья тихо скрипели, отодвигаясь. Один дуб вообще сбежал — на своих корнях. Лягушка спрыгнула в воду и больше не всплывала. В воздухе повис запах дыма и феромонов. Моих, судя по дрожи в коленях.

— Кажется, нас боятся, — прошептал я.

— Конечно, боятся, — сказала ведьма. — Ты — с медицинским дипломом, я — в коротком плаще. Кто бы не испугался?

Мы подошли к поляне. Там росла синевица — редкое растение, распускающееся только в присутствии взаимной симпатии. Или в условиях неминуемой катастрофы.

Аграфена наклонилась к цветку. Я тоже. Мы встретились взглядами. Цветок вспыхнул, завыл, сам себя выдрал из земли и сбежал.

— Что это было? — спросил я.

— Психосоматическая аллергия к флирту, — пожала плечами она. — У некоторых цветов психика нежнее, чем у людей. Особенно у людей с перхотью.

Следующим был куст «раздевальник обыкновенный». Он мгновенно сорвал с меня плащ.

— Это не я! — взвизгнул я, прикрываясь корзиной.

— Я не жалуюсь, — мурлыкнула она. — У тебя очень… структурированная анатомия.

— Это мои рёбра. Они просто очень выпуклые от ужаса.

— Прекрасный стиль. Природная защита от женщин и вампиров.

Я натянул плащ обратно. Куст тихо всхлипнул.

Но и её понесло.

Она увидела гриб томнушку — и, забывшись, сорвала его. Гриб взорвался конфетти и криком:

«Кокетство достигло критической массы!»

Аграфена покраснела.

Настоящим румянцем. Не боевым. Не магическим. А живым.

— Ну, бывает, — буркнула она, отводя глаза.

— Вас тоже можно смутить?

— Нет. Это аллергия.

— На флирт?

— На тебя.

Мы оба замолчали.

Секунду спустя на тропу выполз крапивник — чудище с тремя глазами и хронической мигренью. Он глянул на нас… и лег обратно. Видимо, решил, что ничего не может быть страшнее этой сцены. Даже он.

— Знаешь, — сказала она наконец. — Если мы пройдёмся по деревне так, с веночком в волосах и объятушником в обнимку, нас запишут в летописи.

— Под рубрикой «экологические катастрофы».

— Или «романтические победы».

И она подмигнула.

Поляна вздохнула.

Вывод: когда лес боится тебя — не обязательно значит, что ты силён. Может, ты просто непредсказуемо влюблён.

Мы вернулись под утро. Туман стелился по тропинке, как влюблённый змей — липкий, вьющийся и с нечистыми намерениями. Дом на курьих ножках увидел нас первым — и, кажется, сделал вид, что спит. Или потерял сознание.

Аграфена шла впереди, босиком, с цветком за ухом и корзиной в руке, которая теперь пищала реже — возможно, растения внутри от ужаса впали в кому. Она целовала воздух, как будто он принадлежал ей. И немного — мне.

Я шёл следом, задевая каждый куст, каждый корень. В какой-то момент земля подо мной вздохнула. Я не стал уточнять, от чего.

Перед дверью она остановилась. Щёлкнула пальцами — и дверь сама открылась, слегка всхлипывая.

— Добро пожаловать обратно, доктор, — сказала она. — Ты был очень… полезен.

— В качестве кого?

— Амулета, отвлекающего манёвра и источника мягкой энергетики. Впечатляюще.

— Спасибо. Я горжусь своей неосознанной боевой функцией.

Внутри было темно, но уютно. Печь мурлыкала. Ложки строили что-то вроде баррикады — возможно, против новых трав.

Она подошла к стене, вздохнула и провела рукой по бревну — как по плечу старого друга или бывшего мужа. На этом месте из воздуха сложился венок — из шептуна, зверобоя, и чего-то, что выглядело как лунный волос, спутавшийся в грезах. Он засветился мягко, но тревожно. Как светильник, который знает, что ты не один в комнате.

— Это что? — спросил я, уже зная, что пожалею.

— Оберег. От одиночества. Я… добрая. Иногда. Пока ты не будешь слишком мил.

Она повесила венок над моей кроватью. Он сразу начал шептать.

Не слова. Намёки.

Мягкие всхлипы. Нежные упрёки. Моё имя — в разных интонациях. И, кажется, фамилия тоже. Хотя я её никогда не называл.

— Он будет звать тебя, когда ты будешь забывать, что ты не один.

— Это угроза?

— Это забота. Просто… ведьминская.

Я лёг. Не то чтобы хотел. Просто отказали колени.

— Доброй ночи, доктор, — раздалось за стенкой.

— Сомневаюсь, что она будет доброй.

— Ты мне нравишься, когда боишься.

Я не уснул.

Сначала венок шептал. Потом — запел. Потом начал обсуждать мои привычки. С собой. И с занавеской.

Я встал, снял его, положил под стол. Через минуту он снова был на стене.

Снял. Запер в сундук. Вернулся. Он уже на месте. Похлопал меня по плечу.

На третий раз я извинился.

Перед венком.

Вывод: настоящая ведьма не заколдовывает тебя.

Она заставляет тебя самому искать, где бы подписать соглашение о долгосрочном заколдовывании.

Читать книгу:

https://author.today/work/464925

"Клятва Целителя гласит: не навреди. В Мракополье это звучит как издёвка.

Здесь, если ты не навредил — значит, забыл расписаться в журнале погибших".

В день моего отбытия мама плакала.

Торжественно, с платочком и мукой на щеках — она всегда обсыпалась мукой, когда волновалась. Говорила, что так лицо выглядит бледнее, и вся сцена прощания приобретает нужный трагизм.

— Ты ведь не забудешь кушать, сынок?

— Никогда, маменька. Если пациенты не смогут.

Она прижала меня к груди, сунула в руки свёрток с пирогами, флакон с её слезами (на случай, если надо будет позвать на помощь), и долго махала платочком, пока моя телега не скрылась за первым перевалом.

Я тоже махал. Честно говоря — с лёгким пафосом.

Я чувствовал себя уверенно, весело и чуть-чуть героически. Юный целитель! Первый самостоятельный пост! Магистр третьей ступени по бинтам и снадобьям! Профи в лечении кашля заклинанием Expectorus Maximus!

Я вылетал из родного гнезда, как молодой филин — полный мечт, знаний и крайне наивного представления о смертности.

Путь до Мракополья занял ровно неделю.

Первый день я ехал, будто в имперской карете славы: пироги ещё тёплые, мама ещё в поле зрения, а настроение — как у героя перед вступлением в легенду. Я даже пел. И, кажется, насвистывал гимн Академии Целителей, пока лошадь не начала фальшиво подпевать.

На вторые сутки пироги закончились. Начался хлеб с тмином и пыльцой сомнений. Возчик впервые посмотрел на меня не как на пассажира, а как на возможную закуску. Я списал это на усталость.

На третий день закончилась дорога. Просто — закончилась. Словно её кто-то стёр. Дальше мы шли по следам прежней телеги, кости от которой попадались через каждые пару вёрст.

Пятые сутки прошли в молчании. Вечером я попытался завести беседу — возчик ответил цитатой из погребального устава и предложил пожевать кору. На остановке был трактир, но вывеска гласила: «Закрыто на вскрытие».

Мы поужинали молчанием и дождём.

На шестой день лошадь поседела. Полностью. Даже хвост.

Я тоже немного.

Мы оба старались не смотреть в сторону леса, откуда слышался детский смех и хруст человеческих зубов.

На седьмое утро я проснулся с мыслью: «Я всё ещё еду туда добровольно?» Возчик кивнул, не глядя. Я его об этом даже не спрашивал.

За очередным поворотом показалось село. Точнее, его призрак. Избы стояли перекошенные, будто собирались в пляс, но забыли музыку. Крыши провалены. Занавески — из бинтов. Колодец завален. Над ним висел деревянный указатель с выжженной надписью:

«Провалово. Раньше лечили. Потом перестали".

Я попытался спросить, что это за место, но возчик только мрачно сплюнул.

Мы медленно ехали по пустой улице. Птиц не было. Кошек — тоже. Только котёл на цепи, который сам себя варил. И рядом — надпись мелом на заборе: “Врач ушёл. Не возвращайтесь.”

У одного из домов дверь была приоткрыта. Внутри — аптечный шкаф, перевязочные столы, стеклянная витрина с жёлтыми банками. И дневник, валяющийся на полу. Я спустился с кареты и поднял его. Первая запись гласила: "Первый пациент. Кашель. Назначено: горчичники и молитва". Последняя: «Я уже не уверен, что кашлял он. Или я.»

Я положил дневник обратно. Он был липкий. Не от крови. От страха.

— Это место… раньше было постом, — наконец сказал возчик. — После третьего врача тут решили больше никого не присылать. Но потом снова решили. Вас.

— Потрясающе, — выдохнул я.

Он остановил телегу у таблички с перечёркнутой надписью «Провалово». Под ней кто-то нацарапал ножом: «Следующий — Мракополье. Удачи.»

Мы тронулись дальше. Лошадь теперь шла сама, будто хотела от нас избавиться.

Я не возражал.

Деревня Мракополье встретила меня радушно — избой без крыши, козлом с тремя глазами и старостой, у которого из уха торчала мышь.

— Это у него с детства, не обращайте внимания, — шепнул мне возчик и исчез.

Не доехав даже до остановки. Просто выпрыгнул на полном ходу и убежал в лес, не оглядываясь.

Я остался стоять на пустынной дороге с сундуком, пирогами и лёгкой дрожью в коленях.

⸻ Моя лечебница оказалась бывшей часовней. Готическое нечто с перекошенными окнами, ржавым колоколом, который звонил сам по себе — на приём, на похороны или просто так, «для атмосферы».

Дверь открывалась скрипом, похожим на плач младенца. Внутри было прохладно, сыро и… как-то одухотворённо. В дурном смысле. На столе в кабинете лежала записка: “Умерших не хоронить без вскрытия. Живых — без спроса не лечить. В случае сомнений — читайте ‘Salvus, damnatus, et cetera’ и бегите.”

Я глубоко вдохнул. Ошибся. Ладан. Плесень. Что-то сладковатое и зловещее, не имеющее права существовать в помещениях, где производятся хирургические вмешательства. И тут послышался скрип. Шарканье. Когти по полу. Я напрягся.

А затем… фанфары. Вернее, что-то фанфароподобное, исполненное на единственной дудке, которую явно кто-то проглотил ещё при жизни.

— Добро пожаловать, магистр! — произнёс голос с торжественностью живого скелета.

Из-за занавески вышли четверо сотрудников. Мой штат. Моя бригада. Моя боль.

1. Архибальд Костенцов — администратор, нежить (буквально) Высокий, с идеально выглаженным халатом. Без кожи. Череп сиял чисто и с гордостью. На затылке был набит штамп «временно годен». В одной руке — журнал учёта покойников. В другой — мешок неразобранной почты за последние 86 лет.

— Я отвечаю за документацию, похоронные листы, жалобы и погребальные речи. Раньше работал в канцелярии Смерти, но, знаете… там слишком живо.

2. Мамзель Штопка — сестра милосердия, тряпичная кукла Ростом мне по пояс. Пуговицы вместо глаз. Зубы — из рыбьих костей. Из каждого шва торчат иглы, из некоторых — дым. Её походка издавала звук, как будто кто-то отчаянно хочет выбраться из стиральной машины.

— Если кто будет буянить — я ему ротовое отверстие заштопаю, — мило сказала она. — У меня диплом с отличием из Академии Тканевой Реанимации.

3. Слизарий Бульк — аптекарь, получеловек-полуслизь В основном жил в банке. Или в двух. Он вынырнул с чавканьем, издал звук, похожий на лопнувшую жабу, и предложил фиолетовую настойку.

— Она укрепляет дух, тело, разум… и вызывает краткое ощущение полёта. Даже если вы — камень. Только не перепутайте с другой фиолетовой.

4. Практикант Кряк — стажёр, неопознанный вид. Смесь гнома, вороны и столярного инструмента. Молчит. Смотрит. Слишком долго.

Записывает что-то в блокнот, который держит вверх ногами. Бейдж: Кряк. 3 курс. Специализация — всё подряд.

Я попытался поприветствовать их, но вместо слов вырвался звук, напоминающий чихание под водой.

— У нас были врачи и похуже, — ободрил меня Архибальд. — Один пришёл и сразу лёг. Сказал: «Так я буду ближе к пациенту». Мы его потом лечили. И учились у него. Пока он не распался.

— Пироги хотите? — с надеждой предложил я.

— Лучше нет, — хором отозвались. — У нас после них староста начал говорить на древнедемоническом. А он вообще-то был глухонемой.

Так началась моя служба. В лечебнице, где санитарный день — это когда здание решает временно отвалиться от реальности. Где пациенты могут укусить тебя даже после кремации. Где единственный нормальный человек — это ты. Но это пока.

Я оставил вещи в чулане. Там уже лежал скелет. Он кивнул.

— Мой предшественник? — осторожно спросил я.

— Нет, — отозвался Архибальд. — Это просто шкаф. Он не жалуется.

Я откашлялся.

— Возможно, стоит начать с обхода?

— Сюда, магистр, — кивнул Архибальд, и повёл меня по коридорам, которые не заканчивались там, где должны были.

Лечебница была больше снаружи, чем внутри, но меньше внутри, чем казалось снаружи. Иногда — наоборот.

— Это приёмная, — указал он на комнату с дюжиной стульев, расставленных спинками наружу. На стене висел портрет… кого-то. У портрета были настоящие глаза, и они следили за мной с явной усталостью.

— Тут хранятся карточки пациентов, — открыл он шкаф, из которого вывалился ворох пергаментов, мокрых, шевелящихся и подписанных латынью, которой даже я не знал.

Один из них попытался укусить меня за палец.

— Здесь операционная, — продолжал Архибальд, указывая на комнату с каменным столом, подвешенным в воздухе.

Над ним плавали скальпели. Все — в крови. Некоторые — явно в чужой.

— А это лаборатория, — он распахнул дверь, откуда вырвался пар и крик. — Игнорируйте звук, — добавил он. — Это одна из настоек ещё ищет себя.

Мы шли мимо дверей без табличек, табличек без дверей, лестниц, ведущих вверх и одновременно вниз, и одной палаты, из которой доносился смех. Детский. В котором никто не участвовал.

— Как вы это всё… запоминаете? — спросил я.

— О, это не нужно. Лечебница сама ведёт учёт. Иногда. Если в настроении.

В конце обхода Архибальд протянул мне связку ключей. На одном была гравировка «ТВОЙ ПОВОД КРИЧАТЬ».

— Это от подвала. Но туда вы пойдёте потом. Если останетесь.

Он удалился. Двери за ним закрылись. Сами.

Я остался один. Не один. Но формально — один. И тогда впервые возникла мысль: А что, если всё это сон? Но мои пироги уже портились. А запах в перевязочной был слишком настойчив, чтобы быть выдумкой.

Я только начал разбирать сумку, как услышал скрип. Шарканье. Шёпот. Низкий, тянущийся, с интонациями уставшего некролога.

Дверь в приёмную отворилась сама. На пороге стоял… пациент.

Он был высокий, костлявый и пах, как библиотека, оставленная в болоте. Глаза жёлтые, мешки под ними настолько глубокие, что в одном можно было бы хранить инструменты.

— У вас приём по записи? — спросил он, голосом, будто только что вылез из земли.

— Э… вы первый. Добро пожаловать.

Я протёр руки салфеткой с заклинанием и пригласил его сесть. Он проигнорировал стул и встал прямо на потолок.

— Бессонница, — сказал он. — Мучаюсь. Уже неделю. Или век. Или… я сбился.

Я записал: вурдалак, бессонница, искажённое восприятие времени.

— Шёпот. По ночам. Шепчет диагнозы.

— Кто шепчет?

— Не знаю. Они в углах. В трещинах. Иногда из подушки.

— А диагнозы какие? Он закрыл глаза.

— Острое мракопо́лое состояние. Психо-осенний мрак. Ауто-некроз. Один раз просто сказали: «Тебе не поможет». Это было самое обидное.

Он вздохнул. С потолка посыпалась пыль.

— Я пробовал спать в гробу, в чанах с травами, на потолке, под кроватью…

— А под кроватью?

— Там кто-то есть.

Я почувствовал, как моё желание быть врачом ищет ближайший выход.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте подберём лечение. Что-то мягкое…

Я достал болотный мох, положил на марлю, капнул настойку из жабьей печени.

— Приложите к вискам, выпейте чай и… не выходите на улицу до рассвета. Лучше вообще не выходите.

Он взял рецепт, понюхал его. Потом посмотрел на меня с благодарностью. Или голодом.

— Вы лучший врач, которого я когда-либо ел.

— …Что?

Он улыбнулся. Губы у него были как папирус — пожелтевшие, потрескавшиеся, и явно пережившие чуму.

— Это… фигура речи?

— Возможно.

Он исчез за дверью. Я ещё долго сидел, вглядываясь в стену, прислушиваясь, не шепчет ли кто.

С тех пор я веду записи. Не ради науки — наука сдалась на второй день.

А чтобы напомнить себе: всё это действительно происходит.

И, что пугает больше всего — кажется, я начинаю привыкать.

Можно почитать дальше:

https://author.today/reader/464925/4335537