MarusyaLuna

Если разумный человек замечает между гаражами существо, которого боится демон, живущий у него в голове, то закрывает окно, вызывает кого-нибудь более компетентного и остаток вечера проводит в таком месте, где есть крепкие стены, люди и желательно круглосуточная доставка еды.

Я побежал вниз. В своё оправдание могу сказать только одно: разумным человеком никогда себя особенно не считал, а более компетентных специалистов в городе всё равно не наблюдалось.

— Олег! — крикнула Верочка мне вслед.

— Я только посмотрю!

— Он сказал это, — мрачно заметил Лукавый. — Прямо вслух сказал. Всё, теперь можно считать, что нас похоронили.

— Ты же сам сказал, что он нас заманивает.

— И из этого ты сделал вывод, что надо немедленно попасться?

— Я ещё ничего не решил.

— Ты бежишь вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Я едва не столкнулся с лейтенантом, который поднимался навстречу с кружкой чая. Он успел прижаться к стене, чай выплеснулся ему на рукав, а я, не останавливаясь, крикнул:

— Извините!

— Да ничего! — растерянно ответил он мне вслед.

Хороший человек. Вежливый. Другой на его месте хотя бы поинтересовался, почему из кабинета капитана полиции выбежал мужчина и понёсся в сторону гаражей, словно там бесплатно раздавали икру.

На первом этаже меня догнала Ирина Сергеевна. Она не кричала, не требовала остановиться и не спрашивала, куда я направляюсь, а просто схватила меня за рукав перед самой дверью и развернула к себе.

— Объясните.

— Там Змей.

— Это я уже поняла. Объясните, что вы собираетесь делать как найдешь?

Я открыл рот. Подходящего ответа не нашлось.

— Вот именно, - сказала она.

Верочка спустилась последней, но выглядела так, будто это мы опоздали, а она всё это время терпеливо ждала внизу.

Книгу она несла с собой.

— Олег, — сказала она, — ты туда не пойдёшь один.

— Я и не собирался.

— Врёшь, — одновременно произнесли она и Лукавый.

— С вами невозможно работать.

Ирина Сергеевна отпустила мой рукав, поправила китель и первой открыла дверь. На улице уже темнело, хотя до настоящей ночи было ещё далеко. Небо над домами оставалось светлым, но во дворе фонари успели загореться, и от этого всё вокруг казалось немного ненастоящим: дети ещё гоняли мяч, возле подъезда сидели женщины с пакетами семечек, кто-то ругался из-за неправильно припаркованной машины, а между двумя гаражами, где несколько минут назад мелькнуло золото, не было ничего. Я остановился у края двора.

— Где именно? — спросила Ирина.

Я показал.

— Там.

— Я вижу два гаража и мусорный бак.

— Бак новый, — заметил Лукавый. — Вероятно, Великий Змей пришёл оценить благоустройство.

Мы пошли через двор, и только теперь я заметил, что люди действительно обходят место между гаражами. Не специально. Женщина с коляской свернула к подъезду раньше, хотя дорога через гаражи была короче. Мужчина с пакетом дошёл почти до прохода, остановился, словно забыл что-то, и пошёл в обход. Даже дворовый пёс, бежавший за мальчишками, вдруг прижал уши и резко сменил направление.

— Чувствуешь? — тихо спросила Верочка.

— Пока только запах мусорного бака.

— Он тоже древний, — сказал Лукавый. — Возможно, они родственники.

Я хотел ответить, но Верочка подняла руку. Мы остановились. Между гаражами лежала узкая полоса тени. Обычной на первый взгляд, только солнце давно ушло с этой стороны, фонарь горел прямо над проходом, а тень всё равно оставалась густой и ровной, будто её не отбрасывали гаражи, а кто-то аккуратно разлил по асфальту.

Ирина подошла ближе.

— Это может быть из-за света.

— Может, — согласилась Верочка.

Она достала из кармана мел, присела и провела короткую черту поперёк прохода. Потом достала какую-то сухую траву, растёрла между пальцами и бросила на асфальт. Трава упала на границу тени и исчезла.

Верочка поднялась.

— Это вход.

— Куда? — спросила Ирина.

— Не знаю. Но могу соврать, если станет легче.

— Не станет.

Я смотрел на тень. Со стороны она была шириной не больше двух шагов. За ней виднелась бетонная стена второго гаража, старая покрышка и пластиковая бутылка, которую кто-то безуспешно пытался попасть в бак. Всё выглядело настолько обыкновенно, что становилось не по себе.

— Не входи, — сказал Лукавый.

Я даже удивился.

— А как же «он нас заманивает»?

— Именно поэтому.

— Женщина из больницы там?

Он замолчал.

— Лукавый.

— Возможно.

— Хюррем?

— Возможно.

— Ты сегодня удивительно полезен.

— Я никогда не утверждал, что намерен тебе помогать.

Это было уже больше похоже на него. Я посмотрел на Верочку.

— Если я войду, сможешь вернуть меня?

— Нет.

— Прекрасно.

— Но смогу пойти за тобой.

— Это ещё хуже.

Из тени послышался звук. Кто-то медленно провёл чем-то тяжёлым по бетону.

Один раз.

Потом второй. Пёс на другом конце двора заскулил и забился под лавку. Люди продолжали разговаривать, дети гоняли мяч, женщина у подъезда громко рассказывала соседке про цену огурцов, и никто, кроме нас, не повернул головы.

— Он там, — сказал Лукавый.

Я сделал шаг вперёд, Верочка схватила меня за локоть.

— Подожди.

— Женщина исчезла меньше часа назад.

— Именно поэтому подожди.

Из тени показалась рука, старая, тонкая, с больничным браслетом на запястье. Женщина из палаты выползла на свет, цепляясь пальцами за асфальт. Лицо её было белым, глаза широко раскрыты, а губы двигались, хотя сначала я не услышал ни слова.

Ирина бросилась к ней.

— Стойте! — крикнула Верочка.

Поздно.

Ирина пересекла границу тени, схватила женщину за плечи и дёрнула к себе. На мгновение их обеих словно размазало в воздухе, потом Ирина вместе с женщиной упала на асфальт уже с нашей стороны.

Тень дрогнула, став шире.

— Вот теперь уходим, — сказал Лукавый.

Из прохода донёсся низкий протяжный звук, от которого задрожала металлическая дверь ближайшего гаража, похожий на вздох очень большого существа, которому надоело ждать. Женщина схватила Ирину за воротник и прохрипела:

— Он знает его.

Потом посмотрела прямо на меня.

— Знает того, кто внутри.

Лукавый молчал. Я почувствовал, как он отступил куда-то глубоко, туда, куда обычно уходил только тогда, когда не хотел, чтобы я услышал его мысли.

— Ты это слышал? — спросил я.

Ответа не было.

Из тени снова показалось золото. На этот раз не отблеск, а край огромной чешуи, гладкой, тёмно-золотой, с тонкими линиями, похожими на трещины на старой иконе. Она появилась между гаражами и медленно скользнула назад.

Я рванулся вперёд. Верочка успела ухватить меня за куртку, но ткань выскользнула из её пальцев.

— Олег!

Я пересёк границу. На первом шаге ничего не произошло. На втором исчезли звуки двора. На третьем под ногами не стало асфальта.

Я провалился в тень, успев подумать только о том, что опять не допил кофе, а потом ударился плечом о землю и несколько секунд лежал, пытаясь понять, почему не чувствую запаха пыли, бензина и мусорного бака - их не было.

Я поднялся. Гаражи остались на месте. Те же бетонные коробки, те же ржавые двери, те же надписи краской, только дома за ними исчезли, фонари не горели, а небо стало низким, серым и неподвижным, словно здесь никогда не бывало ни солнца, ни ночи. Вместо двора тянулась широкая дорога, выложенная тёмным камнем. По обеим сторонам стояли гаражи. Сотни. Тысячи. Они уходили вдаль, куда в нашем городе давно должны были попасть дома, магазины и железная дорога.

— Что это? — спросил я.

Лукавый не ответил.

— Ты ещё здесь?

— К несчастью.

Голос был тихим, и где-то впереди раздался металлический скрежет.

Я обернулся. Тени за спиной не было, только закрытая ржавая дверь гаража с номером сорок семь.

— Очень смешно, — сказал я.

— Я не шутил.

— А я не тебе.

На двери висел старый замок. Изнутри постучали три раза. Я подошёл ближе.

— Хюррем?

Стук повторился.

— Женщина из больницы уже снаружи, — заметил Лукавый. — Не открывай.

— Ты десять минут назад не знал, что здесь вообще есть дверь.

— Я быстро учусь.

Я потянулся к замку, он упал сам и дверь медленно приоткрылась. Там стояла Хюррем, молодая, красивая, с прямой спиной и тем самым величественным взглядом. Только волосы у неё были совершенно седыми.

— Наконец-то, — сказала она.

— Вы меня ждали?

— Не я.

Она посмотрела мне за спину. Лукавый прошептал:

— Не оборачивайся.

Разумеется, я обернулся. В конце дороги между гаражами лежал Змей. Сначала мозг отказался понимать увиденное и принял его за стену, потом за цепь золотых вагонов, а уже после я различил изгибы тела, уходившего за постройки, чешую размером с оконное стекло и голову, покоящуюся на камне так спокойно, словно он ждал меня здесь несколько столетий и не особенно торопился. И открыл золотой глаз, без зрачка.

Дорога под ногами дрогнула.

— Маленький изгнанник, — произнёс Змей.

Голос прозвучал сразу внутри меня, и Лукавый закричал от ярости.

— Не смей меня так называть!

Змей поднял голову. Гаражи вокруг застонали, металл на дверях прогнулся, а я вдруг понял, что всё это место построено из него.

— Ты всё-таки привёл человека, — сказал Змей.

Лукавый рванулся внутри меня, и перед глазами потемнело.

— Я никого не приводил!

Я с трудом удержался на

—

Глаз Змея повернулся ко мне.

— Экзорцист.

— Допустим.

— Ты пришёл забрать женщин?

— Для начала, да.

— А потом?

— Посмотрим по обстановке.

На несколько секунд стало тихо. Потом Змей рассмеялся. Звук прокатился по дороге, и несколько гаражных дверей сорвало с петель.

— Он мне нравится, — сказал Змей.

— Мне тоже когда-то нравился, — прошипел Лукавый. — Потом начал разговаривать.

— Вы можете обсудить мои недостатки позже, — сказал я. — Где остальные?

Хюррем шагнула ко мне.

— Они здесь. Все, кто потерял имя.

— Сколько?

Она посмотрела на бесконечный ряд гаражей.

— Много.

— Зачем они ему?

Змей опустил голову ниже, и теперь его глаз оказался почти напротив меня. В нём отражался я старше. Намного старше.

— Они забыли меня, — сказал он. — Я позволил им забыть себя.

— Справедливость у вас какая-то мелочная.

— Олег, — предупреждающе произнёс Лукавый.

— Что? Уже нельзя критиковать древних существ? Тогда зачем вообще свобода слова?

Змей снова рассмеялся, но на этот раз тень вокруг его головы шевельнулась, и из неё появились десятки человеческих фигур.

Старые. Молодые. Мужчины. Женщины. Все стояли неподвижно, глядя в нашу сторону.

— Забери их, — сказал Змей.

Я не сразу понял.

— Что?

— Ты пришёл за ними. Забери.

Лукавый замер.

— Не соглашайся.

— Почему?

— Потому что он никогда ничего не отдаёт бесплатно.

— Я слышу тебя, маленький изгнанник, — напомнил Змей.

— Да подавись ты этим именем!

— Это и есть твоё имя.

Мир вокруг дрогнул. Лукавый закричал снова, и на этот раз боль ударила уже по мне. Я упал на колено, прижал ладонь к виску и почувствовал, как что-то внутри пытается разорвать меня надвое. Змей приблизился.

— Забери людей, экзорцист. Но оставь мне его.

Я поднял голову.

— Кого?

Хотя уже знал ответ.

Золотой глаз смотрел прямо сквозь меня.

— Того, кто прячется в твоём имени.

Я несколько секунд смотрел в золотой глаз, пытаясь понять, что именно он сказал, хотя слова были простыми и даже слишком понятными.

— Он ни в чём не прячется, — ответил я. — Я его прекрасно слышу. Особенно по утрам.

— Олег, иногда лучше молчать.— тихо произнёс Лукавый.

— Надо же. А мне ты этого ни разу не предлагал.

Змей чуть поднял голову, и золотая чешуя медленно прошла вдоль дороги, исчезая за гаражами. Движение было спокойным, почти ленивым, но камни под ногами дрогнули, а одна из металлических дверей сложилась внутрь, словно её сделали из бумаги. Я невольно посмотрел на неё.

— Ремонт, надеюсь, не за мой счёт.

— Ты всё ещё шутишь, — сказал Змей.

— Пока получается.

— Потому он и выбрал тебя.

Лукавый замер. Я почувствовал это сразу. Обычно он присутствовал где-то на краю сознания, комментировал, ворчал, язвил или просто слушал, а теперь будто сжался в одну тёмную точку, очень маленькую и очень злую.

— Что значит «выбрал»? — спросил я.

Змей медленно закрыл глаз, словно вопрос оказался скучным.

— Он не вселился в тебя ради защиты. Не ради силы. И даже не ради спасения от меня, хотя именно это рассказывает.

— Я ничего ему не рассказывал, — процедил Лукавый.

— Не вслух.

Глаз снова открылся.

— Он пришёл к тебе как искушение.

Я усмехнулся, хотя внутри стало совсем не смешно.

— В этом месте можно подробнее? Я люблю понимать, из-за чего именно у меня испорчена жизнь.

— Ты видел зло, — продолжил Змей, не обращая внимания на мой тон. — Настоящее. Не то, которым люди пугают детей, и не то, которое прячется за словами о необходимости. Ты видел его и не отвернулся. Тогда он решил остаться рядом.

— Очень трогательно, — сказал я. — Почти дружба.

Голос Змея стал ниже, и где-то вдали одна за другой задрожали гаражные двери.

— Он хотел узнать, сколько раз можно предложить человеку лёгкий путь, прежде чем тот согласится. Сколько раз можно прошептать правильное слово в неправильный момент. Сколько чужих жизней нужно положить к его ногам, чтобы он однажды решил, что имеет право выбирать за других.

Лукавый молчал, и это было хуже любых оправданий. Я посмотрел на Хюррем. Она стояла рядом, всё ещё молодая с лица и седая волосами, и старалась не смотреть на Змея. Чуть дальше, в тени гаражей, неподвижно ждали остальные люди. Среди них я увидел женщину из больницы. Теперь она снова выглядела на свои пятьдесят восемь, только глаза оставались старше.

— Значит, ты всё это время меня испытывал? — спросил я.

— Не тебя, — ответил Лукавый.

Голос прозвучал глухо.

— Тогда кого?

Он не ответил.

Змей ответил за него:

— Себя.

Я медленно выдохнул.

— Прекрасно. Значит, моя жизнь оказалась чьим-то затянувшимся спором с самим собой.

— Если тебя утешит, — сказал Лукавый, — ты справляешься хуже, чем я рассчитывал.

— Спасибо.

— Но лучше, чем надеялся.

Я хотел что-нибудь ответить, но не нашёлся. Видимо, даже у Лукавого иногда получалось испортить человеку настроение добрым словом.

Змей придвинулся ближе.

— Отдай его.

— Нет.

Ответил я сразу, не подумав секунду. Лукавый тоже, кажется, не ожидал.

— Олег…

— Помолчи.

— Ты не понимаешь, о чём речь.

— Зато понимаю, с кем разговариваю.

Я поднял голову и посмотрел на Змея.

— Он может быть лжецом, манипулятором, самовлюблённой древней заразой и причиной половины моих проблем.

— Только половины? — возмутился Лукавый.

— Не перебивай. Но отдавать его я не собираюсь.

Тень вокруг головы Змея дрогнула.

— Даже после того, что узнал?

— Особенно после этого.

— Почему?

— Потому что если он действительно поселился во мне ради искушения, то пока проигрывает.

Лукавый тихо рассмеялся.

— Какая самоуверенность.

— Учусь у лучших.

Змей смотрел на меня настолько долго, что я успел пожалеть о собственных словах, потом пожалеть, что не пожалел раньше, а после решить, что поздно уже менять выражение лица.

— Уходи, — сказал он наконец. — И забирай его с собой.

Я посмотрел на людей.

— Не один.

Змей закрыл глаз.

— Ты начинаешь утомлять.

— Мне часто говорят.

— Олег, — вмешался Лукавый. — Не дави.

— Почему?

— Потому что у него терпение измеряется тысячелетиями, но это не значит, что оно бесконечное.

Я шагнул к Хюррем, она сразу отступила.

— Я без них не уйду.

Змей снова открыл глаз.

— Они пришли сами.

— Хюррем исчезла между камерами. Вторую женщину вытащили из больницы. Я бы не назвал это самостоятельным путешествием.

— Они перешли границу.

— Потому что ты её поставил.

По дороге прошла тяжёлая волна. Камни под ногами поднялись и снова легли, а вдали один за другим погасли невидимые огни, которых я до этого даже не замечал.

— Не спорь с ним, — сказал Лукавый.

— Поздно.

— Я заметил.

— Ты хочешь их вернуть? — спросил Змей.

— Да.

— Молодыми?

Я посмотрел на Хюррем. Она стояла, опустив руки, и только теперь я понял, что её лицо снова начало меняться. Возле глаз появились морщины, кожа на щеках стала тоньше, седые волосы словно потеряли последний блеск. То же происходило с женщиной из больницы.

— Да, обеих— сказал я.

— Тогда дай слово.

Мне это сразу не понравилось.

— Какое?

— Когда я попрошу, ты исполнишь одно моё желание.

Я молчал. Лукавый выругался долго, обстоятельно и на языке, который я не знал, но смысл понял даже без перевода.

— Нет, — сказал он потом уже мне. — Даже не думай.

— У меня две женщины на глазах превращаются в старух.

— Это Великий Змей. Его желание может оказаться чем угодно.

— Например?

— Например, открыть ему дорогу в наш мир. Отдать имя. Убить человека. Освободить то, что должно оставаться связанным.

— Очень обширный список.

— Я стараюсь донести мысль.

Змей ждал. Хюррем пошатнулась и опёрлась рукой о стену гаража. Женщина из больницы опустилась на колени, а потом посмотрела на меня так, будто уже знала, что сейчас произойдёт, и не хотела просить. Это было хуже всего.

— Желание будет одно? — спросил я.

— Одно.

— Ты не потребуешь отдать Лукавого?

Золотой глаз чуть сузился.

— Нет.

— Не заставишь причинить вред этим женщинам?

— Нет.

— Олег, — сказал Лукавый. — Не соглашайся.

Я чувствовал, как он пытается удержать меня, словно мог физически схватить изнутри, но сил у него здесь почти не осталось. Да и у меня, если честно, тоже. Я посмотрел на Змея, на дорогу, уходящую между бесконечными гаражами, на женщин, у которых отнимали годы прямо у меня на глазах, и понял, что выбора у меня нет.

Вернее, выбор был. Просто один из вариантов потом не позволил бы мне нормально смотреть на себя в зеркало.

— Хорошо, — сказал я. — Даю слово.

Мир остановился, всё вдруг замерло: воздух, тени, седые волосы Хюррем, пыль над дорогой. Змей приблизил голову настолько, что золотой глаз занял почти всё передо мной.

— Слово принято.

Что-то холодное прошло сквозь грудь, ощущение, будто внутри завязали узел.

— Олег… — прошептал Лукавый.

— Потом поругаешь.

— Я не собирался ругать.

— А что?

— Я собирался сказать, что теперь ты связан с ним обещанием.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть.

Змей отстранился. Чешуя на его теле вспыхнула мягким золотым светом, и этот свет прошёл по дороге, коснулся Хюррем, женщины из больницы и остальных людей, стоявших в тени. Хюррем вскрикнула, прижала руки к лицу, а когда убрала их, морщины исчезли. Седина быстро ушла от корней, возвращая волосам прежний цвет. Плечи распрямились, взгляд снова стал ясным.

Женщина из больницы поднялась с колен, она вновь снова выглядела на свои годы.

Остальные люди зашевелились, словно просыпались после долгого сна.

— Их имена возвращены, — сказал Змей.

— А память?

— Настолько, насколько они способны её вынести.

Змей посмотрел на меня в последний раз.

— Мы ещё встретимся, экзорцист.

— Я почему-то не сомневался.

— Когда придёт время, ты исполнишь моё желание.

— А если откажусь?

Золотой глаз стал почти человеческим на одно мгновение.

— Ты не откажешься.

Тень поднялась с дороги, накрыла нас, и последнее, что я услышал перед тем, как мир исчез, был голос Лукавого:

— Вот теперь, Олег, у нас действительно проблемы.

Есть вещи, к которым человек так и не привыкает. Например, к растворимому кофе. Нет, пить его, конечно, можно, и я уже много лет именно этим и занимался. Но каждое утро, открывая банку, всё равно надеялся, что за ночь производитель одумается и насыплет туда что-нибудь получше. Не насыпал. Упрямые люди.

— Ты сейчас опять будешь нюхать его с обиженным видом? — лениво спросил Лукавый.

— Угу.

— Тогда нюхай быстрее. Воняет уже на всю кухню.

— Это не кофе воняет.

— Конечно. Это благоухает твоя надежда на светлое будущее.

Я поставил чайник и выглянул в окно. Во дворе дворник в оранжевой жилетке гонял метлой прошлогодние листья. Откуда они брались в июле, я не понимал. Подозревал, что ночью работает тайное общество, которое специально собирается их возле моего дома. Дворник тоже, кажется, ничего не понимал, и просто честно гонял их с одного конца двора на другой.

Вообще утро было на удивление мирным настолько, что вчерашняя история с Хюррем начинала казаться плохим сном. Почти. Стоило закрыть глаза, и передо мной снова возникал экран монитора. Женщина идёт по вокзалу, чуть улыбаясь, словно рядом кто-то рассказывает ей что-то смешное. Люди, сами того не замечая, расступаются. Потом она исчезает.

Сорок семь минут. И появляется уже совсем другой.

Не люблю дела, которые начинаются с вопросов без единой зацепки. Они обычно заканчиваются тем, что вопросов становится ещё больше.

— Ошибаешься, Они редко заканчиваются — вдруг сказал Лукавый.

Я хмыкнул.

— Спасибо. Подбодрил.

— Обращайся.

Чайник наконец закипел. Я насыпал кофе, залил его водой и сделал первый глоток. Ну да, чуда не произошло. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я размышлял, стоит ли считать этот напиток кофе или честнее будет назвать его коричневой горячей жидкостью.

На экране высветилось: Ирина Сергеевна.

— Доброе утро.

— Для кого как, — ответила она.

Я невольно улыбнулся.

— Судя по голосу, у вас уже что-то случилось.

— Пока не знаю.

— Это начинает входить у вас в привычку.

Кажется, она тоже улыбнулась.

— Вы сейчас свободны?

— Если не считать моего героического сражения с кофе - абсолютно.

— Тогда приезжайте.

— Хюррем?

— Да.

Она помолчала.

— И, кажется, не только она.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд смотрел на телефон.

— Ну? Ты же сейчас скажешь свою любимую фразу.— спросил Лукавый.

— Какую?

— “Чувствую, день будет длинный”.

— Не скажу. В прошлый раз, когда я это сказал, меня три часа пыталась укусить старушка весом сорок пять килограммов.

— Справедливости ради, она была одержима.

— Зубы у неё были самые обычные, так что не надо!

Лукавый неожиданно рассмеялся.

Я запер дверь, спустился во двор и только тут понял, что машинально ищу глазами людей. Интересно, а если Великий Змей сейчас пройдёт по этой улице, я вообще пойму, что он здесь был? Или просто, как все остальные, сделаю шаг в сторону, даже не заметив этого?

До отдела можно было дойти пешком минут за двадцать, но если подъезжал автобус, грех было не воспользоваться. Не потому, что я ленился. Просто за последние годы убедился: если судьба решила устроить тебе неприятности, то лучше встретить их сидя, чем запыхавшись после быстрой ходьбы.

Автобус подошёл сразу, я даже удивился.

— Не радуйся, такие совпадения обычно чем-нибудь оплачиваются.— буркнул Лукавый.

— Ты невозможен.

— Я древний. Это разные вещи.

В салоне оказалось неожиданно просторно. Только у окна дремал пожилой мужчина с авоськой, какая-то студентка читала конспект, шевеля губами, а впереди молодая мама безуспешно пыталась объяснить сыну лет пяти, что нажимать кнопку открытия дверей каждые десять секунд не нужно. Мальчик её не слушал, с интересом исследователя проверял, вдруг именно одиннадцатый раз окажется счастливым.

Я сел ближе к середине и поймал себя на мысли, что просто хочу смотреть в окно, ни о чём особенно не думая. Наверное, именно поэтому сразу заметил странность: на следующей остановке вошла пожилая женщина с двумя тяжёлыми сумками. Обычно в таких случаях обязательно находится человек, который уступит место. Или хотя бы сделает вид, что крепко спит. А тут… Никто даже головы не поднял, будто её не заметили. Женщина постояла несколько секунд, потом сама поставила сумки на пол и тяжело опустилась рядом со мной.

— Молодёжь нынче слепая, — тихо сказала она скорее себе, чем мне.

Я уже хотел было подняться, но автобус тронулся, и она махнула рукой.

— Сиди уж. Доеду.

Через пару минут женщина достала из кармана платок и вдруг внимательно посмотрела на меня так внимательно, что я невольно отвёл взгляд.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросила она.

— Не думаю.

Она ещё немного всматривалась в моё лицо, потом покачала головой.

— Показалось.

И отвернулась к окну.

Автобус подъехал к отделу. Я вышел, пропустил спешащего курьера с огромным термосумкой за плечами и поднялся по знакомым ступенькам. Дежурный за стеклом поднял голову.

— А, Олег… Доброе утро. Капитан уже ждёт. С самого утра архив вверх дном переворачивает.

— Что-то нашли?

— Не знаю. Но, если честно, давно её такой не видел, даже завтракать не стала.

Если Ирина Сергеевна забывала про чай, значит, в голове у неё уже сложилась какая-то картина. Пока ещё неполная, но достаточно серьёзная, чтобы не обращать внимания на такие вещи. Я поднялся на второй этаж и сразу услышал её голос.

— Нет, меня не интересует, что написано в отчёте. Меня интересует, почему этого нет в приложениях… Да… Именно поэтому и звоню…

Дверь в кабинет была открыта. На столе лежали папки, распечатки, фотографии, несколько старых газет и ноутбук, а между всем этим, словно случайно заблудившись, стояла кружка со вчерашним чаем.

Верочка сидела на подоконнике, держа в руках тонкую пожелтевшую книгу без обложки. Она закрыла книгу, но не положила её на стол, а продолжала держать на коленях, словно боялась потерять страницу.

Я кивнул на неё.

— Нашла что-нибудь?

Верочка не ответила, вместо этого она провела пальцем по краю пожелтевшего листа и тихо сказала:

— Пока не знаю.

Потом подняла на меня глаза.

— Но знаешь, что меня пугает? Эта книга никогда не должна была попасть в городской архив.

И впервые за всё утро Лукавый не съязвил, лишь очень тихо произнёс всего два слова:

— Покажи мне.

Я подошёл к Верочке и осторожно взял книгу. Точнее, попытался взять - она не отпустила.

— Осторожнее, — сказала она.

— Боишься, что рассыплется?

Я усмехнулся, и она наконец разжала пальцы. Книга оказалась неожиданно тяжёлой. Старый кожаный переплёт давно потерял цвет, уголки были стёрты почти до картона, а листы приобрели тот особенный оттенок, который бывает только у очень старой бумаги. Не жёлтый, не серый, словно время понемногу стирало её, но так и не смогло закончить работу. На обложке не было ни названия, ни имени автора.

— Откуда она? — спросил я.

Верочка кивнула в сторону Ирины, та как раз закончила разговор и положила трубку.

— Вот это, — сказала она вместо приветствия, — я и пытаюсь выяснить уже второй час.

Она подошла к столу, перелистнула несколько листов в папке и протянула мне ксерокопию.

— Смотрите последнюю строку.

Я пробежал глазами документ.

“…книга передана в архив городского отдела внутренних дел…”

Ниже стояла дата.

1958 год.

И подпись без должности.

— И всё?

— Всё.

— А почему её передали полиции и кто?

— Не знаю.

Я посмотрел на Ирину.

— Вы меня сейчас специально расстраиваете?

Она впервые за утро улыбнулась.

— Немного.

Потом сразу стала серьёзной.

— Архивариус сказал, что этой книги вообще не должно было быть в фондах. Он никогда её раньше не видел. Нашли случайно, когда подняли материалы по похожим случаям потери памяти.

— То есть семьдесят лет она просто лежала на полке?

— Получается, так.

Я раскрыл книгу, первые страницы были исписаны от руки аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Только слова были странные.

“Всё, что написано далее, не предназначалось для хранения. Если ты читаешь эти записи, значит, произошло то, чего мы опасались.”

Я перевернул страницу.

Дальше шёл перечень дат.

Фамилии.

Города.

Короткие заметки на полях.

“Вернулся через три часа.”

“Не узнаёт собственного имени.”

“Родных помнит.”

“Утверждает, что видел дорогу из золота.”

Я медленно поднял голову.

— Ирина Сергеевна… Это не про Хюррем.

— Конечно, не про неё. Самая ранняя запись датирована тысяча восемьсот девяносто четвёртым годом.

В кабинете стало удивительно тихо, даже старый системный блок под столом перестал гудеть, словно тоже решил послушать.

Я снова посмотрел в книгу, на полях возле одной из записей кто-то много лет назад торопливо приписал простым карандашом всего одну фразу.

“Не произносить имя вслух.”

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось из-за того, что в следующее мгновение Лукавый не рассмеялся, не съязвил и даже не выругался. Он очень медленно произнёс:

— Переверни страницу…

И впервые за всё время, что я его знал, в его голосе прозвучала не тревога, а надежда, что на следующем листе не окажется того, что он ожидал увидеть.

Я осторожно перевернул страницу. Посередине листа чернилами была выведена всего одна фраза.

“Не ищите его. Он не прячется.”

И ниже, совсем другим почерком, гораздо более торопливым:

“Мы искали не там.”

Я перелистнул ещё страницу - пусто.

— Это что, всё? — спросил я.

— Нет, — тихо ответила Верочка.

— Тогда почему…

— Смотри внимательнее.

Я наклонился почти к самому листу. Сначала мне показалось, что бумага просто пожелтела от времени. Потом я заметил тонкие неровные линии. Не текст. Скорее отпечатки. Будто когда-то на этих страницах что-то было написано, а потом чернила тщательно смыли.

— Здесь что-то стёрли.

— Именно. Эксперты сказали то же самое. Несколько десятков страниц были исписаны, а потом кто-то очень старательно удалил записи. Причём давно. Не год назад и не десять лет назад.

— Можно восстановить?

Она покачала головой.

— Пока нет.

Я машинально провёл пальцем по краю страницы.

— Не трогай.

Голос Лукавого прозвучал так резко, что я одёрнул руку.

Верочка подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Она внимательно посмотрела на меня. Она явно хотела спросить, но в дверь коротко постучали. На пороге появился молодой лейтенант, которого я уже видел вчера.

— Ирина Сергеевна…

Он заметил нас и немного смутился.

— Говорите.

— Произошел ещё один случай, сегодня утром.

Он положил на стол тонкую папку.

— Женщина. Пятьдесят восемь лет. Нашли на автобусной остановке. Документов при ней не было.

— Родные установили личность?

— Да.

Лейтенант сглотнул.

— Она утверждает, что её зовут не так.

Мы с Ириной переглянулись.

— Возраст? — спросил я.

— По паспорту — пятьдесят восемь.

— Выглядит?

— Лет на восемьдесят.

У меня неприятно кольнуло где-то под ложечкой.

— Где она сейчас?

— В городской больнице.

Ирина уже потянулась за кителем, потом словно что-то вспомнила и посмотрела на меня.

— Поедете?

— Даже не спрашивайте.

Она кивнула.

— Тогда пять минут.

Лейтенант вышел. Я закрыл книгу и только сейчас понял, что всё это время Лукавый молчал.

Совсем.

— Что теперь? — мысленно спросил я.

Ответа не было.

— Эй.

Тишина. Я уже начал думать, что он снова решил исчезнуть на полдня, когда наконец услышал его голос.

— Олег… Помнишь, я вчера сказал, что мы случайно наступили ему на хвост?

— Помню.

— Забудь. Кажется… это он наступил на наш.

И почему-то именно после этих слов мне впервые по-настоящему захотелось отказаться от этого расследования. Жаль, что было уже поздно.

Мы добрались до больницы за двадцать минут. Ирина Сергеевна всю дорогу молчала, а Верочка сидела сзади и листала фотографии из папки.

— Ты что-нибудь нашла? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем смотришь?

— Иногда полезно ещё раз посмотреть на то, где ничего нет.

Я посмотрел на неё в зеркало.

— Это ведьмам на курсах объясняют?

— Нет. Это объясняют людям, которые слишком много работают с тайнами.

— То есть мне?

Лукавый тихо хмыкнул.

— Наконец-то хоть кто-то сказал это вслух.

— Вас двоих надо иногда оставлять вдвоём, — сказал я.

В больнице нас встретил врач. Уставший мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который успел пожалеть о выбранной профессии.

— Она в палате. Состояние стабильное.

— Что с ней?

Он посмотрел на Ирину.

— Физически? Почти ничего. Давление немного повышенное, обезвоживание. Следов травм нет.

— А психически?

Врач помолчал.

— Вот это сложнее, потому что она абсолютно нормальная.

Я нахмурился.

— Это же хорошо?

— Поверьте, нет. Она отвечает на вопросы. Помнит события. Знает людей. Узнаёт родственников.

Он перелистнул историю болезни.

— Но на своё имя не реагирует.

Мы вошли в палату. Женщина сидела у окна и держала в руках чашку чая, на вид ей действительно было около восьмидесяти - седые волосы, тонкие руки, старое , уставшее лицо.

Но глаза… Глаза были совсем не старые. Она посмотрела на нас и сразу сказала:

— Вы опять пришли.

Ирина остановилась.

— Мы знакомы?

Женщина удивлённо посмотрела на неё.

— Нет.

Потом перевела взгляд на меня, и побледнела.

— А вы…

Я почувствовал, как внутри всё напряглось. Она нахмурилась.

— Не могу вспомнить.

Женщина поставила чашку на стол.

— Вы были там.

Ирина сделала шаг вперёд.

— Где?

Женщина посмотрела на неё.

— Там, где нельзя было смотреть.

В комнате стало холоднее. Я хотел задать следующий вопрос, когда женщина вдруг схватила меня за руку. Сила у неё оказалась неожиданно большая.

— Не ходите за ним.

— За кем?

Она открыла рот, и замолчала, на лице появилось выражение растерянности. Как будто она пыталась вспомнить слово, которое знала всю жизнь. Но слово исчезло.

— Я…

Она нахмурилась.

— Я не помню.

Рука её ослабла. И тогда я заметил, всего на секунду, на её запястье тонкую золотую линию. Я резко отпустил её руку.

— Это не след, а метка. - сказал Лукавый.

Верочка поняла что-то по моему лицу.

— Что?

Я посмотрел на неё.

— У нее метка.

И впервые за всё расследование Верочка действительно испугалась. Она медленно закрыла книгу, которую всё ещё держала в руках.

— Тогда мы опоздали. Не мы нашли след Великого Змея, Олег.

Она повернулась ко мне.

— Он оставил его нам.

Мы вернулись в отдел уже ближе к вечеру. Обычно после таких историй хочется сделать две вещи: выпить что-нибудь горячее и убедить себя, что всё происходящее имеет простое объяснение. К сожалению, у нас не было ни выпивки, ни простого объяснения.

— Итак, — сказала Ирина Сергеевна, — у нас есть три человека с одинаковыми симптомами.

Она положила рядом фотографии.

— Хюррем. Женщина из больницы. И ещё один случай, который нашли в архивах.

Верочка кивнула.

— Все потеряли часть памяти.

— Не просто часть, — сказал я. — Они потеряли часть себя.

Ирина посмотрела на меня.

— Вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что человек может забыть адрес. Может забыть номер телефона. Может даже забыть лицо знакомого человека.

Я постучал пальцем по столу.

— Но своё имя? Это другое.

Лукавый тихо произнёс:

— Имя — это якорь.

Я замер. Он редко говорил что-то просто так.

— Какой ещё якорь?

— То, что связывает человека с самим собой.

— И что будет, если его убрать?

Пауза.

— Человек останется человеком, но к себе уже не вернется.

Верочка открыла книгу на нужной странице.

— Здесь есть одна запись.

Она показала строку.

“Первое исчезновение произошло не тогда, когда он пришёл.”

— А когда? — спросила Ирина.

Верочка перевернула страницу, и показала рисунок - круг и несколько линий вокруг него.

И подпись.

“Когда люди начали забывать, что он существует.”

В комнате стало тихо.

— Это про него? — спросил я.

Верочка не ответила, но ответил Лукавый.

— Да.

Я посмотрел на книгу.

— Ты уверен?

— К сожалению, хотя и надеялся, что ошибаюсь.

Вот это уже было действительно плохо. Когда древний демон надеется ошибиться - нормальный человек обычно начинает паниковать.

— Нам нужно найти место, — сказала Верочка.

— Какое?

Она посмотрела на рисунок.

— Где это началось.

Ирина нахмурилась.

— Вы можете определить?

— Не я.

Она посмотрела на меня.

— Он.

Я понял.

— Отлично. Единственный человек в нашей компании, который может помочь, вообще-то не человек и сидит у меня в голове.

— Я слышу, — сказал Лукавый.

— Я специально.

— Врёшь.

Он помолчал.

— Олег, открой окно.

Я посмотрел на Верочку, она насторожилась.

— Зачем?

— Потому что я хочу проверить одну вещь.

— Какую?

Ответа не было.

Я подошёл к окну и открыл его, с улицы потянуло обычным вечерним воздухом. Обычный город. А поверх всего этого я вдруг почувствовал запах чего-то древнего, как сухая земля после дождя. Камень и что-то ещё. Я взглянул на соседний двор, где старый гаражный массив за домами.

— Там кто то есть, — сказал Лукавый.

Я прищурился. Сначала ничего не увидел. Потом… На секунду между двумя гаражами мелькнуло что-то золотое. Я сделал шаг назад, и понял одну простую вещь: мы не нашли след Великого Змея, он нашел нас. Телефон Ирины зазвонил. Она посмотрела на экран и побледнела.

— Это из больницы.

Слушала голос несколько секунд, и медленно убрала телефон.

— Женщина исчезла из палаты. Камеры ничего не показали.

Лукавый впервые за всё время сказал нечто, что не звучало ни насмешкой, ни предупреждением, просто констатацией.

— Он заманивает нас.

Я посмотрел на тёмный двор. И вдруг подумал, что Лукавый прав, он расставляет сети на нас.

Прошло уже более тридцати лет с тех пор, как я впервые переступила порог Дома моды мадам де Монфор, однако стоит мне почувствовать запах свежего шёлка или услышать тихий шелест длинного подола по полированному паркету, как память без всякого труда возвращает меня в то осеннее утро, когда, держа под мышкой единственную папку со своими эскизами, я поднялась по широкой мраморной лестнице и, замирая от волнения, позвонила в бронзовый колокольчик у двери, за которой, как тогда говорили во всей Англии, рождалась сама красота.

Дом этот был известен далеко за пределами Лондона. Его имя произносили с тем почтением, какое обычно оказывают старинным университетам или знаменитым театрам, ибо дамы из Парижа, Вены и даже далёкого Нью-Йорка готовы были ждать по нескольку месяцев, чтобы получить платье с маленькой вышитой меткой «Maison de Montfort», и никто не сомневался, что, надев его однажды, женщина уже никогда не пожелает обратиться к другому модисту.

Я принадлежала к числу тех наивных девушек, которые искренне верят, будто великие люди становятся великими исключительно благодаря таланту и труду. Мадам де Монфор представлялась мне почти легендарной фигурой, и потому, когда неделю спустя после отправленного письма я получила приглашение явиться на собеседование, счастье моё было столь велико, что всю ночь перед отъездом не сомкнула глаз, опасаясь лишь одного - проснуться и обнаружить, что письмо было всего лишь прекрасным сном. Дверь открыла пожилая экономка в безукоризненно чёрном платье. Она не задала мне ни одного вопроса, молча помогла снять старенькое пальто, слишком лёгкое для промозглого октябрьского утра, и попросила следовать за ней. Мы прошли через несколько просторных залов, где молодые женщины и девушки трудились над выкройками, расшивали шёлк жемчугом, обсуждали оттенки тканей и негромко смеялись между собой. В мастерских царила та особенная атмосфера, которая рождается не из страха, а из любви к своему делу, и потому никто не казался мне угрюмым или несчастным. Напротив, я помню множество улыбающихся лиц и глаза людей, занятых работой, которую они искренне любили. Именно тогда я впервые подумала, что, если существует место, где талант способен обрести настоящий дом, то это было оно.

Если бы кто-нибудь сказал мне в ту минуту, что спустя несколько месяцев я буду бояться каждого шага по этим коридорам, я, вероятно, решила бы, что мой собеседник лишился рассудка. Впрочем, первое сомнение всё же появилось ещё в тот день.Оно было таким ничтожным, что я почти сразу о нём забыла: когда экономка проводила меня через большую мастерскую, две молодые швеи вдруг прервали разговор и посмотрели в мою сторону. Одна из них едва заметно покачала головой. Другая шёпотом сказала:

— Ещё одна…

Экономка бросила на них столь холодный взгляд, что девушки тотчас опустили головы и вновь принялись за работу, словно ничего не произошло. Я решила, что речь идёт просто о новой ученице, и не придала этим словам никакого значения.

Мадам де Монфор приняла меня не в мастерской, как я ожидала, а в небольшой гостиной на втором этаже, окна которой выходили в сад. Комната была обставлена с той спокойной роскошью, какую невозможно приобрести одними лишь деньгами. Всё здесь казалось результатом долгого, почти безупречного вкуса: старинные часы на каминной полке, два портрета неизвестных дам в серебристых платьях, книжный шкаф из красного дерева, свежие белые лилии в высокой вазе и мягкий свет, падавший сквозь кружевные занавеси.

Когда я вошла, она стояла у окна. В ту пору мадам де Монфор было, вероятно, около пятидесяти лет, хотя выглядела она моложе. Высокая, необыкновенно стройная, всегда одетая в чёрный шёлк без единого украшения, она производила впечатление женщины, которая давно перестала кому-либо что-либо доказывать. Красота её была не той, что бросается в глаза с первого взгляда, а той, что заставляет не отводить взгляд.

Она обернулась, улыбнулась и сама подошла ко мне.

— Мисс Харрис?

— Да, мадам.

— Покажите ваши рисунки.

Я так волновалась, что едва не выронила папку. Она не торопилась, перелистывая лист за листом спокойно и внимательно, иногда задерживаясь на каком-нибудь платье дольше обычного. Я ожидала услышать замечания о линии талии, о неверных пропорциях или неудачно выбранной ткани, но мадам неожиданно спросила совсем другое:

— Кто учил вас видеть женщину?

Я растерялась.

— Простите?

— Не просто рисовать платье, а видеть красоту.

Не думаю, что тогда сумела бы ответить на этот вопрос лучше, чем ответила.

— Наверное… моя мать.

Она слегка кивнула.

— Хороший ответ.

Затем закрыла папку и неожиданно сказала:

— Рисовать можно научить почти любого человека. Вкусу - лишь немногих. А вот способности почувствовать, какой женщина хочет увидеть саму себя… этому не учит никто.

Она впервые посмотрела мне прямо в глаза.

— Я полагаю, вы сможете здесь работать.

Если бы мне предложили тогда выбрать самый счастливый день моей юности, я без колебаний назвала именно этот. Мадам сама показала мне мастерские, познакомила с закройщицами, белошвейками и вышивальщицами, терпеливо объяснила порядок работы и даже настояла на том, чтобы экономка немедленно приготовила для меня комнату на третьем этаже, заметив, что ежедневная дорога через весь Лондон лишь напрасно отнимет силы, которые молодой художник должен отдавать бумаге, а не мостовым. Подобная забота окончательно покорила меня. Вечером, за общим ужином, девушки разговаривали свободно, смеялись, обсуждали последние театральные постановки, спорили о новых французских тканях, и ничто не напоминало о той странной фразе, которую я услышала утром.

Впрочем, позже я заметила ещё одну особенность. Стоило разговору коснуться бывших сотрудниц Дома моды, как за столом неизменно наступало короткое молчание.Не неловкое, скорее… осторожное. Кто-нибудь тут же переводил разговор на другую тему, словно воспоминания о тех, кто когда-то работал здесь, не были запрещены, но всё же считались нежелательными. Я вновь решила, что причина проста - вероятно, девушки выходили замуж, переезжали, открывали собственные мастерские или уезжали за границу, а Дом моды не любил вспоминать тех, кто однажды его покинул.

Должен признаться, что первые недели в Доме моды мадам де Монфор принадлежат к числу тех редких воспоминаний, которые время не только не омрачило, но, напротив, словно осветило ещё более мягким и благосклонным светом. Быть может, человеческая память всегда милосердна к собственной юности, и потому даже события, завершившиеся печально, поначалу являются нам окружёнными тем спокойствием, которое в действительности существовало лишь в нашем сердце. Во всяком случае, если бы меня попросили описать атмосферу дома в те дни, я сказала бы не о тревоге, а о необыкновенном чувстве порядка, красоты и достоинства, какое редко встречается даже в самых богатых домах. Работа начиналась рано и заканчивалась далеко за полночь, однако никто не жаловался. Молодые закройщицы смеялись над пустяками, вышивальщицы негромко напевали старые французские песенки, а художницы, к числу которых теперь принадлежала и я, занимали светлую мастерскую под самой крышей, где высокие окна выходили на север и давали ровный дневной свет, столь необходимый для рисунка. Мадам говорила, что художник должен видеть истинный цвет ткани, а не тот, который создаёт лампа, и я безоговорочно принимала её слова, ибо в ту пору каждое её замечание казалось мне едва ли не откровением. Она вообще обладала удивительным даром внушать людям уверенность в собственной значительности. Теперь мне кажется, что именно это качество привлекало к ней молодых девушек сильнее громкого имени или обещания хорошего жалованья. В её присутствии каждая из нас начинала верить, будто судьба приготовила ей нечто необыкновенное, и что именно здесь, под этой крышей, талант наконец найдёт своё истинное предназначение.

Особенно ласкова мадам была с теми, в ком замечала способность создавать новые модели. Швей, вышивальщиц и закройщиц в доме было немало, но художниц всегда оставалось не больше трёх или четырёх, и между ними существовало негласное различие, которое никто не обсуждал вслух, хотя замечали его, разумеется, все.

Я хорошо помню мисс Клару Эшби. Она была старше меня года на три, обладала редкой способностью несколькими линиями передать характер будущего платья и пользовалась особенным расположением мадам. Если хозяйка дома куда-либо уезжала, именно Кларе доверяли заканчивать эскизы; если прибывал особенно важный заказчик, именно Клару приглашали первой показать новые работы. Я, разумеется, немного завидовала ей, хотя зависть моя была молодой и почти счастливой, которая заставляет работать усерднее, нежели рождает неприязнь.

Однажды вечером мы задержались в мастерской вдвоём. Осенний дождь давно превратил окна в мутные зеркала, а газовые фонари на улице уже дрожали в мокром тумане. Клара неожиданно отложила карандаш, долго смотрела на почти законченный рисунок и вдруг сказала:

— Вам никогда не казалось странным, что мадам почти ничего не рисует сама?

Я удивилась.

— Но ведь она просматривает каждый эскиз.

— Да.

— И исправляет ошибки.

— Да.

Клара провела пальцем по краю листа и едва заметно улыбнулась.

— И всё же… за время работы я не слышала, чтобы хоть кто-нибудь видел, как она создаёт платье с самого начала.

В ту минуту мне показалось, что это замечание продиктовано самой обыкновенной человеческой завистью. В самом деле, разве не случается молодым художникам объяснять чужой успех какой-нибудь скрытой причиной, лишь бы не признать очевидного превосходства? Именно так я тогда и рассудила, о чём теперь вспоминаю с некоторым стыдом, ибо человеку свойственно отвергать первое сомнение именно потому, что оно кажется слишком невероятным. Но прежде чем я успела ответить, дверь мастерской бесшумно открылась, и на пороге появилась мадам де Монфор. Она смотрела не на меня, а на Клару, и улыбалась той спокойной, почти материнской улыбкой, которая в те дни казалась мне самым добрым выражением лица, какое я когда-либо видел.

— Дитя моё, — сказала она необыкновенно мягко, — вы опять переутомились. Оставьте рисунки до завтра, сегодня вам непременно следует хорошо отдохнуть.

Клара тотчас поднялась, словно её застали за какой-то неловкостью, попросила прощения и быстро вышла из мастерской. Тогда я не могла понять, отчего после её ухода мадам так долго смотрела на оставшийся на столе рисунок. Теперь мне кажется, что она смотрела вовсе не на эскиз, а на талант, который считала своей собственностью.

Мадам ещё несколько мгновений молча рассматривала лежавший на столе рисунок, затем аккуратно накрыла его чистым листом бумаги, словно не желала, чтобы угольная пыль испортила работу, и неожиданно повернулась ко мне.

— Здесь становится холодно к вечеру, не правда ли?

Только теперь я заметила, что за окнами уже совсем стемнело. Дождь всё ещё негромко барабанил по стеклу, а сквозь высокие окна мастерской тянуло тем особенным осенним холодом, который раньше других напоминает человеку о близкой зиме.

— Пойдёмте вниз, дитя моё, — сказала мадам с той спокойной доброжелательностью, которая так естественно звучала в её голосе. — Выпьем чаю у камина. Вы сегодня прекрасно поработали.

Не думаю, чтобы в ту минуту нашлась на свете девушка счастливее меня. Мне казалось почти невероятным сидеть рядом с женщиной, чьё имя знали при европейских дворах, слушать её негромкий голос и понимать, что она обращается ко мне не как к служанке или ученице, а почти как к младшей родственнице. Гостиная, куда она меня привела, была совсем не похожа на парадные комнаты первого этажа. Здесь не было ни дорогих ваз, ни портретов, ни золочёной мебели. Лишь широкий камин, два глубоких кресла, книжный шкаф и небольшой круглый столик, на котором уже стоял серебряный чайник, словно кто-то заранее знал, что хозяйка пожелает провести вечер именно здесь.

Мадам сама разлила чай по фарфоровым чашкам. Помню, что аромат его показался мне необычайно приятным, хотя тогда я не сумел бы назвать ни одной из трав, входивших в этот странный, чуть терпкий букет. Впрочем, в те годы подобные мелочи меня занимали куда меньше, чем разговор. Она расспрашивала меня о доме, о матери, о том, сколько у нас детей в семье.

Отец мой умер несколькими годами раньше, и после его смерти всё хозяйство легло на плечи матери, которой приходилось считать едва ли не каждый шиллинг. Я была старшей из четырёх сестёр и потому хорошо знала цену любой монете, появлявшейся в доме. Моя поездка в Лондон казалась почти невероятной роскошью, хотя в действительности была скорее необходимостью: жалованье, которое обещала мадам, означало, что дома станет на один рот меньше и на несколько шиллингов больше.

Она слушала, не перебивая, иногда задавая короткие вопросы, или кивала. И, признаться, я давно уже не встречала человека, который умел бы слушать с таким вниманием.

Лишь позднее я поняла, что мадам де Монфор обладала ещё одним редким даром - она никогда не спрашивала о том, что человеку хотелось скрыть. Лишь терпеливо ждала, пока он сам расскажет ей всё необходимое, и люди сами рассказывали гораздо больше, чем следовало.

Прошло не более трёх недель, когда я с удивлением заметила, что отношение мадам ко мне стало отличаться от того спокойного расположения, каким она одаривала прочих воспитанниц Дома. Различие это было столь деликатным, что, вероятно, осталось бы незамеченным для постороннего человека. Однако, в большом доме, где десятки молодых женщин ежедневно проводят друг у друга на глазах по двенадцать и более часов, подобные перемены скрыть невозможно. Мадам всё чаще просила именно меня сопровождать её во время примерок. Иногда звала в библиотеку, чтобы показать старинный альбом французских костюмов или редкую книгу о венецианских кружевах, иной раз задерживала после окончания работы, утверждая, что молодому художнику полезно смотреть на лучшие ткани при вечернем свете камина, ибо некоторые оттенки раскрываются лишь тогда, когда дневное солнце покидает комнату. Мне она дарила карандаши, каких я прежде никогда не держала в руках, привезённую из Италии бумагу удивительной белизны, однажды - серебряный напёрсток, принадлежавший, по её словам, ещё её матери. Все эти знаки внимания казались мне столь трогательными, что я принимала их с той благодарностью, какую испытывает бедный человек, неожиданно встретивший искреннюю доброту. Теперь я понимаю, что именно тогда остальные девушки начали смотреть на меня с жалостью.

Впрочем, тогда я была слишком счастлива, чтобы различать подобные оттенки человеческих взглядов. Работа моя между тем действительно менялась - поначалу перемены были едва заметны. Линии становились увереннее, силуэты смелее, а платья, которые прежде рождались после долгих часов сомнений и десятков испорченных листов, теперь словно сами ложились на бумагу. Иногда мне казалось, будто рука моя успевает за мыслью быстрее, чем прежде, а порой — и это воспоминание до сих пор кажется мне странным, — мысль словно вовсе не успевала за рукой. Я просыпалась по утрам с готовым решением, которое ещё вечером представлялось совершенно неразрешимым. Случалось и так, что, развернув папку с вечерними набросками, я находила среди них такой рисунок, какого решительно не помнила. Манера оставалась моей. Каждый штрих принадлежал, без сомнения, моей руке. И всё же я долго сидела над листом, тщетно стараясь припомнить, в какой именно час успела его закончить.

Подобные провалы памяти я объясняла себе самым простым образом: молодость редко чувствует усталость. Мы работали до глубокой ночи, вставали с рассветом, жили среди тканей, выкроек и бесконечных разговоров о красоте, и потому мне казалось совершенно естественным, что иной вечер стирается из памяти, уступая место следующему.

Лишь однажды я позволила себе сказать об этом мадам. Она внимательно выслушала меня, улыбнулась своей спокойной материнской улыбкой и мягко коснулась моей руки.

— Не тревожьтесь, дитя моё. Так бывает со всеми, кто по-настоящему одарён. Господь милостив и позволяет таланту работать даже тогда, когда тело уже просит отдыха.

В ту минуту её слова не только успокоили меня, они сделали меня счастливой, ибо нет более опасного искушения для молодого художника, чем услышать от человека, которого он почитает великим, что его дар начинает расцветать.

Должен признаться, что именно с той ночи во мне впервые поселилось чувство, которое уже не покидало до самого конца моего пребывания в Доме моды. Не страх, нет, для страха тогда ещё не существовало достаточных оснований. Скорее, то было мучительное сомнение, какое испытывает человек, неожиданно заметивший в привычной картине одну-единственную неверную деталь и уже не способный убедить себя, будто вовсе её не видел.

Я проснулась далеко за полночь. Причиною моего пробуждения оказался голод, столь сильный и внезапный, что я не сразу поверила собственным ощущениям. За ужином, помнится, ела с обычным аппетитом и никак не могла объяснить себе, отчего теперь преследует почти болезненное желание немедленно найти хоть кусок хлеба. Несколько минут я уговаривала себя вновь уснуть, однако тщетно. Голод становился всё настойчивее, и наконец, стыдясь самой себя, я накинула тёплую шаль и решилась спуститься вниз, надеясь, что в кухне удастся незаметно найти что-нибудь съестное.

Дом спал. Лишь старые часы внизу мерно отсчитывали время, да ветер время от времени касался ветвей платанов в саду, отчего они тихо скреблись о стёкла, словно просились внутрь. В подобные часы даже хорошо знакомые комнаты начинают казаться немного чужими, и, признаюсь, я испытала странное облегчение, когда заметила под дверью большой рисовальной мастерской тонкую полоску света. Я подумала, что кто-нибудь из девушек, подобно мне, задержался за работой.

Дверь была приоткрыта, и я осторожно заглянула внутрь. За длинным столом сидела мисс Клара Эшби, перед нею лежала высокая стопка готовых эскизов, а рука её двигалась по бумаге с такой уверенностью, какой я прежде никогда у неё не замечала. Поначалу я невольно залюбовалась её работой, но почти тотчас почувствовала нечто вроде лёгкого недоумения.

Клара изменилась, не настолько, чтобы это можно было заметить днём среди обычной суеты, однако в неподвижном свете лампы перемена бросалась в глаза - щёки её словно ввалились, кожа приобрела необыкновенную прозрачность. Под глазами легли тени, каких прежде не было. Даже волосы, ещё недавно густые и блестящие, теперь казались тусклыми.

Мне трудно выразить это точнее, но она выглядела… истощённой. Словно за последние недели прожила гораздо больше, чем было отпущено календарём. Я уже собиралась окликнуть её, когда из соседней комнаты донёсся спокойный женский голос.

— Довольно на сегодня, дитя моё.

Голос принадлежал мадам де Монфор, хоть я не могла видеть её, дверь в соседний кабинет оставалась закрытой.

— Выпейте чай, — продолжал тот же ласковый голос. — Сегодня вы превзошли саму себя.

Клара тотчас положила карандаш, на лице её появилась такая счастливая улыбка, какую прежде видела лишь у ребёнка, заслужившего похвалу любимой матери. Она медленно поднялась со своего места, и я заметила, как тяжело ей далось это простое движение. Она опёрлась рукой о край стола, на одно короткое мгновение мне показалось, будто она сейчас потеряет сознание. Но затем взяла со стола чашку, которую я прежде не заметила, сделала несколько маленьких глотков и, почти сразу распрямившись, тихо произнесла:

— Благодарю вас, мадам.

В её голосе звучала почти детская преданность. Не знаю, почему именно эта подробность встревожила меня сильнее всего. Вероятно, потому, что до той ночи я ни разу не видела мисс Клару столь безоговорочно счастливой.

И всё же, возвращаясь, я продолжала убеждать себя, что стал свидетелем самой обыкновенной сцены: талантливая художница задержалась за работой, добрая наставница принесла ей поздний чай, а усталость лишь придала её лицу тот болезненный оттенок, который так легко встретить у людей, всецело преданных своему делу. Теперь, когда я знаю, чем завершилась эта история, подобное объяснение представляется мне едва ли не самым наивным из всех, какие только приходили мне в голову в ту пору. Однако именно в этом и заключается коварство некоторых заблуждений: они кажутся настолько естественными, что человек предпочитает поверить им, нежели допустить существование истины, гораздо более страшной.

Через три дня мисс Клара не вышла к завтраку. Подобное случалось редко, дом моды жил по заведённому порядку, и отсутствие кого-либо за столом неизменно замечали все. Экономка, разливая чай, сказала лишь, что мисс Эшби нездорова и мадам просила не тревожить её. Никто не стал расспрашивать и меня это удивило. Я ожидала услышать тревожные замечания, советы навестить больную или хотя бы самые обыкновенные слова сочувствия, какие люди обычно произносят в подобных случаях. Вместо этого девушки спокойно продолжили завтракать, словно болезнь одной из художниц была событием вполне привычным. Тогда я ещё не понимала, что молчание иногда бывает красноречивее любых разговоров.

В тот же вечер мадам попросила меня подняться к ней. Она встретила меня в своей библиотеке. За окнами шумел дождь, в камине тихо потрескивали поленья, а на небольшом столике уже стояли две чашки горячего чая. Как ни странно, именно эта привычная картина успокоила меня. После исчезновения Клары я сама не замечала, до какой степени нуждалась в чьём-нибудь спокойном голосе. Мадам долго рассматривала мои последние рисунки, потом медленно закрыла папку и улыбнулась.

— Дитя моё… мне кажется, вы готовы.

Я молча смотрела на неё, не понимая смысла сказанного.

— С завтрашнего дня вы больше не будете работать в общей мастерской.

Сердце моё едва не выпрыгнуло из груди.

— Простите…

— Для вас приготовлена отдельная мастерская. Здесь, на втором этаже. Рядом с моей.

Она произнесла это так просто, словно речь шла о самой обыкновенной перестановке мебели, но я прекрасно понимала, какой чести удостаиваюсь. До меня собственной мастерской пользовались лишь мадам… и мисс Клара. Последняя мысль заставила меня поднять глаза.

— А… мисс Эшби?

Лицо мадам не изменилось, она спокойно сделала маленький глоток чая.

— У каждого художника наступает миг, когда Господь принимает его последний дар.

Я, разумеется, не поняла этих слов.

— Она скоро поправится?

Мадам посмотрела на меня с таким выражением, какое бывает у взрослых, не желающих огорчать ребёнка.

Потом очень тихо сказала:

— Не следует печалиться прежде времени.

После этих слов она заговорила о новых заказах, о предстоящем лондонском сезоне и о том, какие возможности теперь откроются передо мной, однако я почти не слышала её.

Мне вдруг показалось, что я заняла место, которое ещё вчера принадлежало другому человеку, и от этой мысли стало холодно, несмотря на ярко пылавший камин.

Ночь проходит почти без сна, и перед рассветом, когда весь дом ещё безмолвен, я решаюсь подняться к мисс Кларе, окончательно убедив себя, что поступаю правильно. Болезнь не должна превращать человека в пленника собственной комнаты, а короткий визит, думала я тогда, едва ли может вызвать неудовольствие мадам.

К моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Я тихо постучала и, не услышав ответа, вошла. Комната была погружена в полумрак, плотные шторы закрывали окна, и лишь тонкая полоска утреннего света пробивалась сквозь неплотно сомкнутые занавеси.

Сначала мне показалось, что в комнате никого нет, потом я услышала дыхание - Клара сидела в кресле у окна. Увидев её, я невольно остановилась: за одну только ночь она словно стала старше на несколько лет. Лицо её осунулось, кожа приобрела тот сероватый оттенок, какой иногда появляется у тяжело больных людей, а руки, ещё недавно такие уверенные и быстрые, теперь дрожали так сильно, что она с трудом удерживала чашку. Но больше всего меня поразили её глаза - они были совершенно ясными. Словно лихорадка уже сожгла всё лишнее, оставив лишь одну мысль.

Увидев меня, Клара улыбнулась.

— Я знала, что ты придёшь.

— Все говорят, что вы больны…

Она тихо покачала головой.

— Нет, я умираю.

От этих слов кровь застыла у меня в жилах. Я попыталась возразить, сказать, что нужно немедленно послать за врачом, однако она неожиданно схватила меня за руку с такой силой, какой никак не ожидала от столь измождённого человека.

— Слушай внимательно. У нас мало времени.

Она несколько секунд тяжело дышала, словно даже эти слова отнимали последние силы.

— Она уже начала тебя поить?

Я не сразу поняла, о чём идёт речь.

— Чаем…

Я кивнула. Клара закрыла глаза, и на её лице появилось выражение такой глубокой усталости, что мне стало страшно.

— Тогда она выбрала тебя…

— Что ты говоришь?

— Я тоже когда-то думала, что она любит меня. Она дарила книги, покупала ткани, сидела вечерами у камина. Говорила, что я стану величайшей художницей Европы…

Клара горько усмехнулась.

— И знаешь что?

Она не солгала. Я действительно стала, только под её именем.

Она медленно подняла дрожащую руку и указала на стопку модных журналов, лежавших на столике.

— Все последние коллекции… мои. Все до единой. Я рисовала их - она подписывала.

— Но почему?..

Клара долго молчала, но нашла силы едва слышно произнести:

— Потому что чай… не делает человека талантливее. Он… заставляет отдавать всё. До последней капли.

Она вновь стиснула мои пальцы. Теперь её голос превратился почти в шёпот.

— Посмотри на меня! Мне двадцать семь. Сколько, по-твоему, мне сейчас лет?

Не стану скрывать, что, покинув комнату мисс Клары, я уже не могла рассуждать столь спокойно, как ещё часом ранее. Мне казалось, будто сам Дом моды, ещё недавно представлявшийся мне воплощением красоты и успеха, незаметно переменился. Те же лестницы, те же длинные коридоры, тот же мягкий свет газовых ламп, однако всё это теперь производило впечатление искусно написанной декорации, за которой пряталось нечто настолько страшное, что разум отказывался принять услышанное.

Я решила немедленно уехать. В моей комнате вещей было немного, и потому сборы не заняли много времени. Несколько платьев, папка с рисунками, старое письмо матери да небольшая сумма денег, полученная за последние месяцы работы, вот и всё моё богатство. Когда часы внизу пробили 5 утра, я тихо открыла дверь и стала спускаться по лестнице.

В библиотеке горел свет. Это обстоятельство удивило меня не столь сильно, как можно было бы предположить. Теперь мне кажется, что в глубине души я уже ожидала увидеть мадам де Монфор именно там.

Она сидела у камина, а перед ней стояли две чашки. Услышав мои шаги, она подняла голову и улыбнулась той самой доброй улыбкой, которая когда-то покорила меня без остатка.

— Я боялась, что вы уйдёте, не простившись, дитя моё.

Я остановилась.Бежать было поздно. Да и, признаться, в ту минуту страха не было - мне хотелось правды. Всей, без единой недомолвки.

Мадам указала на кресло напротив.

— Присядьте, разговор не займёт много времени.

Я осталась стоять. Она вздохнула, словно моё упрямство лишь слегка огорчило её.

— Клара всё рассказала?

— Достаточно.

— Нет, — спокойно возразила мадам. — Она рассказала лишь то, что знала сама.

Несколько мгновений мы молчали.

За окнами шумел дождь, поленья тихо оседали в камине, и никогда прежде этот дом не казался мне столь прекрасным и столь чужим одновременно.

— Вы выбираете бедных девушек, — сказала я наконец. — Самых талантливых. Поите их своим зельем. Они создают ваши коллекции… а потом умирают.

Мадам не возмутилась, не стала оправдываться. Она лишь медленно кивнула.

— Почти всё верно.

— Почти?

— Они не создают мои коллекции. Они создают великие коллекции. А я лишь делаю так, чтобы мир увидел их.

Я невольно рассмеялась.

— Под вашим именем.

— Разумеется.

Она произнесла это с таким спокойствием, словно речь шла о самом естественном порядке вещей.

— Посмотрите на историю искусства. Разве мир помнит всех учеников великих мастеров? Разве помнит подмастерьев, каменщиков, переписчиков, людей, без которых не было бы соборов, дворцов и картин? Нет. История всегда запоминает одно имя. Так было и так будет.

Она поднялась. Медленно подошла к длинному шкафу, где аккуратными рядами лежали альбомы с эскизами.

— Здесь жизнь сорока двух женщин.

Она произнесла это без тени сожаления.

— Сорока двух гениев. Если бы не я, они умерли бы в бедности, никому не известные. Вместо этого они создали красоту, которой восхищается весь мир.

— Но мир восхищается вами.

Впервые за весь разговор в её глазах мелькнул огонёк гордыни.

— А это уже совершенно не важно.

Она посмотрела на меня так внимательно, что мне показалось, будто она видит каждую мою мысль.

— Неужели вы действительно полагаете, что художник творит ради подписи?

Она подошла совсем близко.

— Я видела ваши рисунки ещё до того, как пригласила вас сюда. Я знала, что вы особенная. Я знала, что однажды вы превзойдёте всех, кто был до вас.

Она взяла со стола фарфоровую чашку и протянула её мне.

— Выпейте это, и вы создадите платья, которые будут жить дольше нас обеих.

В эту минуту я почти поверила, хотя не стыдно признаться в этом. Каждый художник мечтает о бессмертии.

Каждый.

Даже тот, кто убеждает себя в обратном.

Передо мной словно разом возникли все картины той жизни, которую я могла получить: богатство, уважение, лучшие ткани Европы, поклонение, имя, произносимое при дворах…

И тут я вспомнила Клару: ее дрожащие руки, постаревшее лицо и слова:

«Она выбрала тебя…»

Я взяла на чашку, и не говоря ни слова, выплеснула её содержимое прямо в огонь. Пламя зашипело, и неожиданно погасло. Комнату мгновенно окутал густой полумрак.

Я услышала шаги.

Тихие.

Словно несколько женщин неторопливо прошли между мной и мадам.

Ни одна из них не произнесла ни слова, но мне показалось, что вместе с ними из комнаты уходило что-то ещё, чего я не могла ни увидеть, ни назвать.

Когда слуги, встревоженные шумом, вошли в библиотеку, мадам де Монфор уже не дышала. Она сидела в кресле так же прямо, как сидела всегда. Лишь чашка медленно выпала из её руки и, ударившись о паркет, раскололась на две совершенно ровные половины.

Причину её смерти определить так и не смогли.

Дом моды вскоре закрылся - новые владельцы распродали ткани, мебель и картины, никто из них не сумел вернуть ему прежнюю славу.

Мне же нередко задавали вопрос, почему, обладая столь редким даром, я не стала великой модисткой.

Я никогда не отвечала.

Возможно, мой талант был куда скромнее, чем мне казалось в юности. А возможно… Настоящий талант всегда требует платы.

Я открыла маленькую мастерскую на окраине Лондона. Мои платья носили с удовольствием, но они никогда не становились предметом разговоров всей Европы, о чем ни разу об этом не пожалела.

И с тех пор я никогда не пью чай, если не видела, как его заваривали.

Я закинул рюкзак на плечо и вместе с остальными пассажирами выбрался на перрон из электрички. Народу было столько, словно половина страны именно сегодня решила срочно куда-нибудь уехать, а вторая половина - встречала первых. Кто-то бежал с чемоданом, кто-то тащил огромный телевизор, завёрнутый в плед, какая-то бабушка пыталась объяснить внуку, что голубей кормить нельзя, потому что они “наглые”, а голуби, судя по их упитанному виду, придерживались прямо противоположного мнения.

— Скучал по людям? — спросил Лукавый.

— Нет.

— Они по тебе тоже не очень.

Телефон коротко пискнул.

“Мы у служебного входа.”

— Ну хоть искать никого не надо.

— Не зарекайся, с тобой фраза “искать никого не придётся” обычно заканчивается поисками какой-нибудь древней твари.

Я сделал вид, что не услышал. Последний раз, когда я согласился с Лукавым, меня чуть не утопил лесовик. Жизненный опыт подсказывал, что иногда полезнее промолчать.

Верочку я заметил сразу. Она стояла, прислонившись к перилам, и сосредоточенно пила кофе, будто это была не обычная картонная кружка, а последний источник счастья в её жизни. Рядом с ней разговаривала незнакомая женщина в тёмной куртке, невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и очень спокойным лицом.

Такими лицами обычно обладают люди, которых невозможно удивить. Подойдя ближе, я понял, что ошибся - удивить её можно, для этого достаточно представиться.

— Привет, — сказала Верочка.

— Привет.

Она кивнула на женщину.

— Это Ирина Сергеевна.

Женщина протянула руку.

— Капитан полиции.

Я пожал руку.

— Олег.

Она несколько секунд ждала продолжения, но первой не выдержала Верочка.

— Говори кем работаешь.

Я тяжело вздохнул.

— Экзорцист.

Ирина посмотрела сначала на меня, потом на Верочку.

— Это шутка?

— Хотелось бы.

Лукавый довольно захихикал.

— Обожаю момент, когда люди начинают жалеть, что вообще с тобой познакомились.

Ирина открыла дверь с табличкой «Только для сотрудников», пропустила нас внутрь и быстрым шагом пошла по длинному коридору, даже не оборачиваясь, словно была совершенно уверена, что мы не потеряемся. Она ошибалась, я почти сразу остановился возле автомата с кофе.

— Ты серьёзно? — спросила Верочка.

— Секунду.

— Женщина две недели числилась пропавшей без вести.

— Именно поэтому мне нужен кофе.

— Какая связь?

— Прямая. Все неприятности в моей жизни начинались либо без кофе, либо сразу после него. Проверим, какой сегодня вариант.

Лукавый одобрительно хмыкнул.

— Вот это научный подход.

Автомат задумчиво загудел, подумал ещё секунд десять, после чего героически выплюнул стаканчик с жидкостью странного цвета, который производители почему-то продолжали называть капучино.

Я осторожно сделал глоток.

— Ну?

— Теперь я понимаю, почему бесы предпочитают ад.

Верочка фыркнула, даже Ирина едва заметно улыбнулась.

— Всё? — спросила она.

— Да. Теперь можно расследовать.

Мы пошли дальше.

— Если коротко, — начала Ирина, — женщину нашли вчера ночью в зале ожидания без документов, без телефона, без сумки. Камеры показывают, что она появилась около половины первого, спокойно села на лавку и просидела там почти четыре часа, пока к ней не подошёл патруль.

— Просто сидела? Не пыталась уйти?

— Нет.

— Ничего не просила?

— Один раз спросила, где можно купить мандарины.

Я посмотрел на Верочку.

— Купили?

— Конечно.

— И?

— Через пять минут она забыла, что сама нас попросила.

Мы свернули ещё раз, Ирина продолжила:

— Когда её доставили сюда, сначала решили, что возрастная деменция, потом врачи сказали, что всё не так просто. Анализы хорошие, инсульта нет.

, травм нет. Даже давление почти как у космонавта.

— Старого космонавта, — уточнил Лукавый.

— Очень старого, — мысленно согласился я.

— Тогда почему…

— Вот именно, — перебила Ирина. — Почему?

Она остановилась возле серой двери.

— Муж её опознал сразу.

— Как он?

Полицейская неожиданно устало потёрла переносицу.

— Плохо.

— Потому что жена не узнаёт?

— Нет, иногда узнает.

— Это как?

— Сейчас сам увидишь.

Она нажала на ручку.

— Только потом не говори, что мы тебя не предупреждали.

Комната оказалась совсем маленькой: стол, два стула, диван у стены, старенький телевизор под потолком, который работал без звука, и большое окно, выходившее на перрон.

Женщина сидела возле окна, спиной к нам, и я сразу решил, что мы ошиблись дверью. Там не было роскошной женщины с идеальной осанкой, дорогими украшениями, красивыми волосами и таким взглядом, будто весь мир существовал исключительно для того, чтобы любоваться ею. Возле окна сидела маленькая худенькая старушка в поношенном сером пальто, с совершенно седыми волосами, собранными в небрежный пучок, и узкими плечами, которые казались такими хрупкими, что хотелось подойти и осторожно укрыть их пледом.

Я даже остановился.

— Это… она?

Верочка молча кивнула.

— Не может быть…

— Может, — тихо ответила Ирина. — Паспорт. Отпечатки пальцев. ДНК. Мы проверили всё, что могли.

Лукавый перестал шутить.

— Она постарела…

Я медленно подошёл ближе, всё ещё пытаясь найти в этой незнакомой старушке хоть что-нибудь от той женщины, которую видел совсем недавно, и лишь теперь заметил знакомый поворот головы, ту же лёгкую привычку чуть приподнимать подбородок и едва заметно щуриться, когда она смотрела в окно. Это действительно была Хюррем, только прожившая ещё лет тридцать.

— Здравствуйте, — негромко сказал я.

Женщина обернулась, несколько секунд внимательно разглядывала меня, а потом её лицо неожиданно просветлело.

— Олежка!

Я машинально оглянулся. Мало ли, вдруг за спиной ещё один Олег стоит.

— Кажется, она обращается к тебе, — буркнул Лукавый.

— Сам догадался.

Она улыбнулась так тепло, словно встретила старого друга, которого давно ждала.

— Ты обещал прийти.

— Обещал? Когда?

Она замерла, улыбка медленно погасла.

— Не помню…

Пальцы беспокойно заскользили по краю пледа.

— Но обещал…

Верочка осторожно присела рядом.

— Хюррем…

Женщина сразу повернула голову.

— Не называй меня так.

— Почему?

— Это… не моё имя.

Мы с Верочкой переглянулись.

— А как вас зовут? — спросил я.

Она открыла рот.

— Я…

И замолчала. Сначала мне показалось, что она просто задумалась, потом стало понятно нет. Она действительно пыталась вспомнить.

— Я… Я…

Лицо её постепенно менялось. Растерянность сменилась испугом. Она схватилась за виски, словно могла силой вытащить из памяти собственное имя.

— Я ведь знала… Почему… Почему не помню?

Последние слова она произнесла уже почти шёпотом, и тихо заплакала. Так плачут дети, когда понимают, что потеряли что-то очень важное, но ещё сами не могут объяснить взрослым, что именно.

Я уже хотел сделать шаг к ней, когда краем глаза заметил странное движение: над её головой воздух едва заметно дрогнул, словно над раскалённым асфальтом в июльскую жару. На одно короткое мгновение в этой зыбкой дымке проступил золотистый узор, похожий на крупную змеиную чешую, и сразу исчез.

Я резко моргнул - ничего. Только плачущая старушка.

— Лукавый…

Ответа не было.

— Ты видел?

Прошло несколько секунд, и только потом он очень тихо сказал:

— Видел.

— Что это?

— Не знаю…

И это мне совсем не нравится.

Я ещё несколько секунд смотрел на Хюррем. Нет, не на Хюррем, а на пожилую женщину, у которой кто-то украл не кошелёк, не документы и даже не память. У неё украли её саму.

— Выйдем? — тихо спросила Ирина.

Я молча кивнул, и только оказавшись в коридоре, я глубоко вдохнул.

— Ну? — спросила Верочка.

— Ну…

Я потёр лицо ладонями.

— Есть две новости.

— Начинается, — вздохнул Лукавый.

— Хорошая и плохая?

— Нет. Плохая и очень плохая.

Ирина скрестила руки.

— Начинай с плохой.

— Это точно не деменция.

— Мы уже догадались.

— Тогда сразу очень плохая. Я понятия не имею, что это.

Потом Верочка осторожно уточнила:

— Совсем?

— Совсем.

Она удивлённо подняла брови.

— Даже Лукавый?

— Даже он.

— Эй! — возмутился тот. — Между прочим, я сейчас тоже испытываю профессиональное унижение.

— У тебя профессия какая?

— Древнее вселенское зло.

— Это теперь официальная должность?

— Конечно. Пенсию только не платят.

Я едва заметно улыбнулся, Верочка покосилась на меня.

— Иногда я тебе завидую.

— Не стоит.

— Почему?

— Ты не представляешь, сколько ерунды можно услышать за сутки от сущности, которая живёт у тебя в голове.

— Например?

— Например, сейчас он рассуждает, можно ли считать вокзальный кофе преступлением против человечества.

— Потому что это оно и есть! — немедленно заявил Лукавый.

Я кашлянул.

— Ладно… Это потом.

Ирина всё это время внимательно за мной наблюдала.

— Пытаюсь понять.

— Что именно?

— Ты сейчас разговариваешь сам с собой… или действительно с кем-то.

— Если честно…

Я задумался.

— Иногда я и сам не уверен.

Лукавый фыркнул.

— Врёт. Уверен. Просто любит производить впечатление.

— Помолчи.

— Не могу. Работа такая.

Я вздохнул.

— Вот видите?

Ирина неожиданно усмехнулась.

— Первый раз в жизни встречаю человека, который честно признаётся, что спорит с голосами в голове.

— Обычно люди скрывают.

— Обычно люди работают бухгалтерами.

— Кстати, — оживился Лукавый. — Никогда не доверял бухгалтерам…

— Камеры посмотреть сможете? — спросил я.

Ирина молча кивнула.

— Уже не думала, что попросишь. Все, кто хоть немного умеет расследовать, рано или поздно просят камеры.

— А те, кто не умеет?

— Сразу начинают строить теории.

— Тогда я пока помолчу.

— И правильно.

Через несколько минут мы уже сидели в небольшой комнате, заставленной мониторами. Перед экранами развалился молодой полицейский лет двадцати пяти с таким количеством кружек на столе, что можно было подумать, будто кофе здесь выдают вместо зарплаты.

Он поднял голову.

— Ирина Сергеевна?

— Покажи запись с Хюррем.

Парень кивнул.

— Сейчас.

Компьютер недовольно загудел, Лукавый тут же оживился.

— О, древнее зло против современных технологий. Ставлю на компьютер.

— Замолчи.

— Он меня не слышит.

— Зато я слышу.

На экране появился зал ожидания.

Дата. Время. 00:31. Хюррем вошла в кадр.

Я невольно подался вперёд. Да, это была она! Дорогой светлый плащ. Походка была спокойной, уверенной, словно весь вокзал принадлежал лично ей.

— Вот это уже знакомый человек, — тихо сказал я.

Она неторопливо прошла через зал, огляделась и неожиданно улыбнулась кому-то, я прищурился.

— Стоп.

Парень поставил запись на паузу.

— Что?

— Она кому улыбается?

Полицейский пожал плечами.

— Никому.

Он увеличил изображение - перед Хюррем никого не было.

— Может, человек вышел из кадра? — предположила Верочка.

Парень покачал головой.

— Проверяли.

Он включил запись. Хюррем ещё секунду смотрела куда-то перед собой, затем едва заметно кивнула, словно кто-то пригласил её следовать за ним, и пошла за пустотой. Мы молча смотрели запись дальше - Хюррем уверенно шла через вокзал, но разу не остановилась.

— А вот здесь начинается странное, — сказала Ирина.

Парень переключил запись на другую камеру - холл. Потом ещё одну - переход. Потом камеру возле эскалатора. Хюррем нигде не появлялась.

Я нахмурился.

— Подождите, она же не могла раствориться?

— Мы тоже так решили.

Полицейский уже явно получал удовольствие от моего выражения лица.

— Просмотрели все записи до единой. И только через сорок семь минут она снова появляется.

Следующий файл открылся почти мгновенно.

00:18.

Хюррем спокойно сидела на лавочке. Та самая лавочка, где её позже нашли. Одна, уже старушка, словно никуда и не уходила. Я несколько секунд молча смотрел на экран, и повернулся к Ирине.

— А между этими двумя записями?

— Она просто… исчезла почти на час.

Я снова посмотрел на монитор. Лукавый наконец тихо произнёс:

— Теперь мне тоже интересно.

— Можно ещё раз? — попросил я.

Парень вопросительно посмотрел на Ирину, та кивнула, запись началась сначала. Мы снова увидели, как Хюррем входит в зал ожидания.

Я смотрел уже не на неё, а на на людей вокруг, кто куда идет, куда смотрит. Кто замечает красивую женщину.

— Стоп.

Парень снова поставил запись на паузу.

— Что теперь?

Я подошёл почти вплотную к монитору.

— Вот этот мужик.

— Какой?

— В кепке.

Парень увеличил изображение. Мужчина лет пятидесяти катил чемодан.

— Он её не видит.

Ирина нахмурилась.

— Почему ты так решил?

— Потому что сейчас они столкнутся.

Запись включили, Хюррем шла прямо ему навстречу. До столкновения оставалось два шага… Один… Мужчина неожиданно сделал маленький шаг в сторону, не повернув головы. Будто машинально обходил столб или мусорную урну, и спокойно пошёл дальше.

— Совпадение? — спросила Верочка.

— Возможно.

— Ещё раз.

Парень тяжело вздохнул, но отмотал запись. Теперь я смотрел на девушку с коляской. Потом на студента с огромным рюкзаком. Все они не глядя смешались чуть в сторону.

В комнате стало тихо. Первой заговорила Ирина.

— Чёрт… Я три дня смотрела эти записи, и не заметила.

— Потому что ты смотрела на Хюррем.

Она медленно кивнула.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Молодец.

— Не сглазь.

— Уже поздно.

Ирина повернулась к оператору.

— Найди ещё запись.

— Какую?

— Любую, где она проходит мимо людей.

Через несколько минут на экране появилась другая сцена: Хюррем спокойно шла вдоль витрин, навстречу двигался молодой парень, уткнувшийся в телефон, и я мысленно приготовился к столкновению. За полметра до неё парень вдруг резко сделал шаг влево, не отрывая взгляда от экрана телефона, будто кто-то осторожно отвёл его за локоть. Он прошёл мимо…

Я почувствовал, как по затылку пробежало неприятное напряжение.

— Люди её… чувствуют, — тихо сказал я.

— Но не видят? — спросила Верочка.

— Нет, видят, но мозг тут же забывает, что видел. Словно перед ними не человек, а что-то, что сознание отказывается удерживать.

Парень за компьютером вопросительно посмотрел на меня.

— Отмотайте, пожалуйста, секунд на десять назад.

— Опять?

— Если очень повезёт, это последний раз. Хотя опыт подсказывает, что именно после таких слов начинается самое интересное.

Запись пошла снова, Хюррем неторопливо шла по залу ожидания, потом вдруг улыбнулась кому-то, кого не видел больше никто, немного замедлила шаг, будто прислушиваясь к чужим словам, а затем совершенно естественным движением отошла в сторону, освобождая дорогу.

Не человеку.

Именно Кому-то, потому что я заметил отблески чешуи на том месте.

Это было невозможно объяснить, но жест выглядел настолько привычным и уважительным, словно она уступала проход существу, перед которым так поступали всю жизнь.

Лукавый тихо выругался. Я даже не сразу понял, что услышал именно ругательство.

— Ого… — пробормотал я. — Записать бы эту дату в календарь. Кажется, впервые за всё наше знакомство ты испугался раньше меня.

— Я не испугался.

— Конечно.

— Ладно, — примирительно подумал я. — Давай попробуем по-другому. Ты его узнал?

Он очень медленно кивнул.

— Узнал…

— Кто это?

— Когда-то… очень давно… нам запрещали даже произносить его имя вслух.

Я не удержался и хмыкнул.

— Кому это — вам? Есть какой-то профсоюз нечистой силы? Ежегодные собрания? Корпоративы?

— Были бы корпоративы, я бы давно уволился.

— Значит, всё-таки был коллектив.

— Олег…

В его голосе прозвучало такое раздражение, что улыбка сама сползла с моего лица.

— Хорошо. Без шуток.

Я ещё несколько секунд смотрел на замерший кадр, где Хюррем будто разговаривала с пустым местом. В этот мин Лукавый произнёс это настолько тихо, что мне пришлось почти задержать дыхание, чтобы расслышать:

— Великий Змей… и если это действительно он… то всё, с чем мы сталкивались раньше, было обычной деревенской дракой после свадьбы.

Я невольно усмехнулся.

— А теперь?

Лукавый ответил без тени улыбки:

— А теперь, Олег… кажется, мы случайно наступили на хвост существу, рядом с которым даже я чувствую себя мелкой неприятностью.

И вот после этих слов шутить больше не хотелось.

📕 История выходит 2 раза в неделю: среда и суббота.

Старики в нашем роду говорили, что молодые дубы на краю Священной дубравы рубить нельзя, и не потому, что дерево жалко, а потому, что никто уже не помнит, сколько среди тех, что пришли туда людьми. Много позже, когда в этих местах появились первые деревни, а за ними церкви и дороги, люди начали считать такие рассказы пустыми бабкиными выдумками, однако в ту далёкую пору, когда наши предки ещё жили в длинных деревянных домах под одной крышей всем родом, охотились с копьями, приносили благодарность солнцу и реке, а лес называли Старшим, подобные слова никому не пришло бы в голову подвергать сомнению, потому что всякий ребёнок с рождения знал: человек может обмануть человека, но лес - никогда.

В тот год мне исполнилось семнадцать зим, и отец впервые сказал, что настало время готовиться к самой короткой ночи в году, после которой я изменюсь, потому что каждый уходил в Священную дубраву ребенком, а возвращался уже мужчиной… если возвращался. До того вечера никто не рассказывал мне подробностей обряда, да я и не спрашивал. С малых лет видел, как всякий раз накануне летнего солнцестояния женщины начинали говорить тише, матери крепче прижимали к себе младших детей, а мужчины надолго уходили к лесу и возвращались молчаливыми, будто оставляли среди вековых дубов что-то такое, чего нельзя было объяснить. Лишь однажды, когда мне было лет десять, я спросил деда, почему на самом краю дубравы растут молодые дубы, такие ровные и крепкие, словно их посадила человеческая рука, хотя никто в нашем роду никогда не сажал деревьев в священном месте. И тогда старик, не отрывая взгляда от огня, негромко ответил, что некоторые семена попадают в землю не с ветвей. Больше я вопросов не задавал.

Теперь же настал мой черёд узнать то, что прежде знали только взрослые мужчины рода. Весь день перед солнцестоянием прошёл в непривычной тишине. Никто не смеялся, не затевал шумных разговоров, даже собаки словно чувствовали приближение чего-то важного и не лаяли без нужды, а женщины с самого утра плели венки из зверобоя, полыни и тысячелистника, которые потом молча развешивали над дверями длинного дома, не объясняя детям, для чего это делают. Лишь перед самым закатом отец подозвал меня к себе, протянул небольшой мешочек из мягкой оленьей кожи и сказал, чтобы до самого рассвета я ни разу не заглядывал внутрь, что бы ни услышал, что бы ни увидел и кто бы ни попросил меня открыть его.

— Там что-то важное? — спросил я.

Отец покачал головой.

— Нет.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Тогда зачем он?

Он впервые за весь день улыбнулся, но улыбка вышла какой-то печальной.

— Чтобы лес увидел, умеешь ли ты хранить то, чего сам не понимаешь.

Солнце уже касалось верхушек старых дубов, когда мужчины рода молча поднялись со своих мест и один за другим направились к Священной дубраве, куда женщинам и детям не позволялось заходить с тех самых времён, о которых не осталось ни песен, ни имён, ни даже памяти, только старые обычаи, смысл которых давно перестали понимать, но продолжали соблюдать так же неукоснительно, как смену времён года.

И только когда первые дубы сомкнули над нашими головами тяжёлые кроны, а вечернее солнце осталось где-то за спиной, я вдруг понял, что лес этот совсем не похож на тот, по которому мы с мальчишками с малых лет бегали за зайцем, ставили силки на рябчиков или собирали по осени орехи и грибы. Здесь всё было иным, будто сама земля под ногами принадлежала не людям, а кому-то гораздо более древнему, кто позволял нам лишь изредка переступать невидимую границу, да и то ненадолго. Даже воздух здесь был другим. Он пах не смолой и молодой листвой, как в обычном лесу, а сырой корой, прелыми листьями, камнем после дождя и чем-то ещё, чему я тогда не знал названия, но с той самой ночи ни разу больше не спутал бы ни с одним запахом на свете. Так, наверное, пахнет бесконечность.

Дубы поднимались так высоко, что верхушки их терялись в вечернем небе, а стволы были такими широкими, что трое взрослых мужчин не смогли бы обхватить один из них руками. Казалось, будто деревья эти росли здесь ещё когда солнце всходило над землёй совсем иначе, а люди не знали ни плуга, ни колеса, ни собственных имён.

Никто из мужчин больше не разговаривал. Только шаги негромко шуршали по прошлогодней листве, да время от времени где-то далеко стучал дятел, однако звук его доносился так глухо, словно прилетал из другого мира. Шли мы долго, пока дубрава вдруг не расступилась, открыв круглую поляну, посредине которой лежал огромный серый камень, весь покрытый зелёным мхом и древними трещинами, что казалось. Вокруг него уже стояли четверо юношей примерно моего возраста. Одного я знал по весеннему торгу, куда наши роды съезжались менять шкуры на мёд и соль, другого видел однажды зимой на большой охоте, а двое были мне вовсе незнакомы. Никто не здоровался и не пытался заговорить, каждый держался возле своего отца, не замечая остальных, хотя по лицам было видно, что все думают об одном и том же. Я тогда понял, что страшно не только мне.

Старейшины пяти родов стали широким кругом возле камня, долго молчали, потом самый седой из них поднял с земли высохшую дубовую ветвь, переломил её пополам и бросил обе половинки в траву.

— Солнце уходит, — сказал он негромко. — Теперь слушайте и не забывайте, потому что второй раз этих слов никто из вас уже не услышит.

Он медленно обвёл нас взглядом, и мне показалось, что даже ветер перестал качать ветви.

— До рассвета каждый останется один. Не ищите друг друга. Не зовите. Не отвечайте на голос, даже если он будет говорить устами родной матери. Не бегите на крик. Не жалейте того, кто станет просить помощи. Всё, что придёт этой ночью, придёт за вашей плотью.

Старик замолчал. Потом тихо добавил:

— Лес не любит, когда человек забывает свое место.

После этих слов мужчины начали расходиться в разные стороны, и каждый отец повёл своего сына к камню, который был приготовлен именно для него. Я оглянулся лишь однажды и успел увидеть высокого русоволосого парня из соседнего рода. Он тоже посмотрел на меня и попытался улыбнуться, только улыбка у него вышла такой натянутой, что мне самому стало не по себе.

Отец заметил мой взгляд.

— Не запоминай тех, кто вошёл в дубраву рядом с тобой, — сказал он совсем тихо. — Запоминай только тех, кто выйдет.

После этих слов он свернул с тропы, и вскоре мы остались вдвоём среди дубов, которые молчали так внимательно, словно уже знали обо мне что-то такое, чего не знал даже я сам.

Отец остановился возле небольшого валуна, едва выступавшего из земли, и впервые за весь путь положил руку мне на плечо. Ладонь у него была тёплой, тяжёлой, и от одного этого прикосновения мне вдруг стало спокойнее, словно я снова оказался маленьким мальчишкой, который ещё ничего не знает ни о людях, ни о лесе.

— Дальше сам.

Я кивнул. Он снял с моей шеи небольшой деревянный оберег, который мать вырезала в ту весну, когда я впервые пошёл на охоту.

— Здесь он тебе не поможет.

Я хотел спросить почему, но отец уже повесил оберег себе на шею.

— Сегодня ты должен остаться таким, каким тебя создали Род и Земля. Без чужой защиты.

Он отошёл на несколько шагов, потом вдруг остановился.

— И ещё…

Я поднял голову. Отец долго смотрел мне в глаза.

— Если лес откроется… не смотри ему в лицо.

Я не успел спросить, что это значит, как он ушёл. Я слышал его шаги ещё какое-то время, потом они исчезли, лес просто забрал все звуки.

Я остался один.

Вначале ничего не происходило. Я сидел на тёплом камне и слушал собственное дыхание. Где-то высоко ещё шумели вершины дубов, пахло прогретой за день корой, вечерней сыростью и полынью, которую кто-то из старейшин бросил на камень перед уходом. Потом замолчал ветер, чего я не встречал в лесу. Даже в самый тихий вечер где-нибудь шевельнётся лист, скрипнет старая ветка, пискнет сонная птица. Здесь же… весь мир перестал дышать. Я сам не заметил, как начал считать удары собственного сердца, когда услышал первый звук.

Не справа.

Не слева.

Сразу отовсюду. Десятки босых ног медленно прошли по прошлогодней листве.

Шаг. Ещё шаг…

Я резко поднялся, передо мной никого не было, но листья продолжали тихо приминаться вокруг… На таком расстоянии, словно меня обходили, не приближаясь и не уходя. Я вдруг понял, что стоит мне сделать хоть один шаг с камня, и этот круг сомкнётся. Не знаю, откуда пришла эта мысль, но она была такой ясной, словно кто-то вложил её прямо мне в голову.

Шаги стихли, и почти сразу из глубины дубравы донёсся голос.Совсем молодой, испуганный.

— Батя…

Потом тишина. И снова:

— Батя, помоги…

Это был один из тех парней, что были вместе со мной, я узнал его. Тот самый высокий русоволосый, и кричал он совсем близко, словно стоял за соседним дубом.

— Есть здесь кто-нибудь?!

Я сделал движение вперёд, и в ту же секунду вспомнил последние слова старейшины.

Не бегите на крик.

Голос повторился, только теперь… он уже не дрожал, а звучал спокойно.

— Подойди…

И тут я почувствовал то, от чего кровь застыла в жилах. Он говорил медленно, как старик, словно тот, кто звал меня из темноты, ещё только учился быть человеком. И тогда впервые за эту ночь я понял, что отец сказал правду - в этом лесу были не одни мы.

…Я не знал, сколько прошло времени. Солнце давно опустилось за лес, сумерки сгустились под кронами так плотно, что стволы начали сливаться в одну огромную тёмную стену, а воздух сделался сырым и прохладным. На плечи медленно оседала ночная влага, камень подо мной тоже стал влажным, и я почувствовал такую жажду, будто весь день провёл под палящим солнцем. Отец позволил взять с собой небольшую глиняную флягу, сказав лишь, что воды в ней должно хватить до рассвета, если пить не торопясь. Я осторожно вынул её из-за пояса, сделал всего несколько маленьких глотков и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь холодной водой. Не дольше двух ударов сердца. Когда же снова поднял веки, у меня внутри всё оборвалось.

Лес был тем же, камень оставался на своём месте, трава тихо серебрилась под молодой луной.

Только… что-то изменилось. Не сразу я понял что именно. Мне показалось, будто деревья стоят теснее, а ещё через несколько мгновений я наконец увидел.

Все дубы вокруг… смотрели на меня.

Нет, не глазами, но каждый тяжёлый ствол теперь был обращён к моему камню, каждая толстая ветвь тянулась в его сторону, а сучья, кривые, узловатые, похожие на старческие руки, больше не торчали беспорядочно во все стороны, как прежде.

Они были повёрнуты ко мне.

Все.

До единого.

Я почувствовал, как по спине медленно пополз холод. Не могло этого быть! Совсем недавно один дуб стоял ко мне боком, другой закрывал поляну, третий рос поперёк. Теперь… они образовали круг.

Я сжал флягу так сильно, что глина тихо хрустнула под пальцами, и в ту же секунду где-то высоко, над самой моей головой, очень медленно скрипнула тяжёлая ветвь.

Не от ветра - его больше не было. Она словно… устраивалась поудобнее, что бы лучше меня видеть.

Я не знал, сколько ещё просидел, не смея ни отвернуться, ни подняться с камня, потому что стоило хоть на миг отвести взгляд, как начинало казаться, будто за это короткое мгновение дубы успеют придвинуться ещё ближе, а проверять, правда это или морок, мне не хотелось сильнее всего на свете. Постепенно начала затекать спина, потом левая нога и плечи. Я осторожно пошевелил пальцами, стараясь не делать лишних движений, и вдруг почувствовал, как по щиколотке медленно ползёт кто-то маленький.

«Муравей», — сразу подумал я. В такую пору их в лесу было множество. Через несколько мгновений второй будто пробежал под самым коленом, ещё один - по запястью. Кожа сразу зачесалась так, что я стиснул зубы.

Ничего страшного, пусть ползают. Только зуд становился всё сильнее. Теперь казалось, будто под рубахой их уже не один десяток. Они торопливо бегали по груди, по спине, по шее, путались в волосах, забирались под ворот, и с каждой минутой желание вскочить и стряхнуть их становилось почти нестерпимым.

Я не выдержал, резко провёл ладонью по груди, шее и замер - там не было ни одного муравья. Я медленно осмотрел на ладонь - пусто. Тогда я осторожно ощупал ворот рубахи, плечо, рукав и даже волосы: все было чисто. Но зуд не проходил! Наоборот, он был уже где-то глубоко внутри меня, заставляя ёрзать, менять положение, стискивать кулаки и снова убеждать себя, что ещё немного, и всё закончится.

Я вспомнил, как дед однажды смеялся надо мной, когда в детстве не мог спокойно высидеть даже короткий вечер у костра. «У тебя, — говорил он, — ноги голову не слушают. Всё бегут куда-то». Тогда я обиделся, а сейчас понял, что старик не смеялся - предупреждал. Я крепче упёрся ладонями в холодный камень и заставил себя сидеть неподвижно.

Пусть чешется, немеют ноги, кажется, что по коже кто-то ползёт - это пройдёт. Должно пройти.

И в ту же самую минуту из темноты за моей спиной кто-то негромко усмехнулся. Как старик, когда маленький мальчишка наконец понял то, что ему объясняли много лет.

Я почувствовал, как волосы на затылке медленно поднялись дыбом, совершенно точно зная - за спиной никого не было.

Голоса больше не было, зато тишина, окружавшая меня со всех сторон, сделалась ещё тяжелее, и теперь я уже слышал не только собственное дыхание, но даже то, как медленно стекают по листьям капли вечерней росы, падая где-то в траву с отчётливым звуком, словно весь огромный лес нарочно перестал шевелиться, чтобы не пропустить ни одного моего движения.

Не знаю, сколько прошло времени, может быть несколько минут, а может, и целый час, потому что ночь под старыми дубами текла совсем иначе, чем за пределами Священной дубравы, и человеку, впервые оказавшемуся здесь одному, очень скоро начинало казаться, будто время тоже принадлежит лесу и подчиняется его собственной воле, когда где-то далеко слева наконец послышался негромкий треск сухой ветки. Затем другой, потом ещё один, и по этим осторожным, неровным звукам сразу становилось понятно, что сквозь дубраву пробирается не зверь, который шёл бы уверенно и быстро, а человек, потерявший дорогу. Я невольно поднял голову, хотя ещё совсем недавно поклялся самому себе не отвлекаться ни на один звук, и между чёрными стволами действительно заметил человеческую фигуру, которая медленно двигалась через лес, то исчезая за широкими дубами, то снова появляясь в просветах между ними, причём уже через несколько мгновений мне показалось, что я узнаю этого юношу, потому что высокий рост, широкие плечи и длинные светлые волосы трудно было спутать с кем-нибудь другим, а среди тех, кто пришёл сегодня в дубраву, таким был только один.

Он шёл очень медленно, вытянув перед собой руки, словно пытался нащупать дорогу в густом тумане, которого на самом деле не было, и всё время тревожно оглядывался по сторонам, будто не понимал, каким образом оказался в этом месте и почему знакомая лесная тропа вдруг исчезла у него из под ног.

— Батя… — донёсся наконец его голос, такой жалобный и растерянный, что у меня всё внутри болезненно сжалось. — Батя… Ты где?..

Он остановился, прислушался, потом снова сделал несколько шагов и уже почти с отчаянием крикнул, что заблудился и больше не видит дороги. Мне в ту минуту стало так жаль его, что сам не заметил, как подался вперёд, собираясь окликнуть или хотя бы стукнуть ладонью по камню, чтобы дать понять: рядом есть живой человек. Именно тогда взгляд мой совершенно случайно опустился ниже, к самой земле, где в лунном свете серебрилась высокая трава, и сердце у меня так сильно ударило в грудь, что на мгновение стало трудно дышать, потому что трава оставалась совершенно неподвижной, не сгибалась и не приминалась под его ногами, хотя юноша продолжал подходить всё ближе, словно не касаясь земли вовсе.

Я ещё несколько раз моргнул, убеждая себя, что ошибся, что всему виной сумрак, игра лунного света или собственный страх, однако с каждым новым его шагом понимал всё яснее: ноги его действительно скользили над травой, а между подошвами и землёй оставалось совсем небольшое, в два или три пальца, расстояние, которого прежде я просто не замечал.

Только теперь меня пронзила ещё более страшная мысль: если это действительно был тот самый парень, которого я видел на поляне перед началом обряда, то почему он двигался не к своему камню, а бродил по всей дубраве, словно давно забыл, зачем пришёл сюда и кого должен был ждать до рассвета…

И в ту же самую минуту, когда эта мысль пришла мне в голову, из глубины леса, с той стороны, где оставили ещё одного юношу, раздался такой отчаянный человеческий крик, что кровь во мне словно заледенела, потому что так кричат лишь однажды - когда человек вдруг понимает то, что сейчас умрёт. Крик оборвался так внезапно, что ещё несколько мгновений мне казалось, будто он продолжает звучать где-то внутри меня, отдаваясь в груди тяжёлыми ударами сердца, и я уже не мог сидеть, как прежде, потому что всякий раз, когда человек слышит чужую беду, тело само рвётся подняться, не спрашивая дозволения ни у разума, ни у страха.

Я медленно приподнялся с камня, что бы лучше рассмотреть тёмную чащу впереди, и в тот же миг почувствовал, как камень под моей ладонью дрогнул. Не сильно, едва заметно, будто глубоко под ним кто-то очень медленно перевёл дыхание.

Я замер, пальцы сами собой сильнее вцепились в шероховатую поверхность - она была теплой. Когда отец оставил меня здесь, он уже успел остыть после дневного солнца, но с каждой минутой становился все теплее. Я осторожно убрал руку, и увидел, как по серому мху, покрывавшему валун, медленно расходилась тонкая трещина. Из нее не высыпала т земля, или текла вода - оттуда поднимался тёплый воздух, как дыхание морозным утром.

Я невольно наклонился ближе, совершая ту же ошибку, которую едва не сделал минутой раньше. Я резко выпрямился, и почти сразу где-то совсем рядом, за ближайшим дубом, кто-то тихо и очень довольно выдохнул.

Я долго стоял неподвижно, боясь даже глубоко вдохнуть, пока тёплое дыхание, поднимавшееся из трещины в камне, понемногу не стихло, словно тот, кто скрывался где-то под толщей земли, понял, что обмануть меня на этот раз не удалось, после чего снова наступила тишина, ещё более густая, чем прежде, и только сердце продолжало тяжело колотиться в груди, не желая верить тому, что только что почувствовали мои ладони.

Ночь становилась всё темнее, молодой месяц поднялся выше дубовых крон, а между стволами начал стелиться лёгкий серебристый туман, такой тонкий, что сначала казался обыкновенной ночной сыростью, однако очень скоро я заметил странную вещь: туман не ложился на землю, как это бывало по утрам возле реки, а медленно скользил между деревьями на одной высоте, огибая каждый ствол так, словно прекрасно знал дорогу.

Я невольно задержал дыхание, тогда и туман остановился. Правда, не весь, а одна его длинная полоса, похожая на белёсую реку, застывшую среди дубов. И в ту же минуту до меня донёсся тяжёлый удар, будто огромное дерево медленно опустило на землю свой ствол.

Потом ещё один.

И ещё.

Я прислушался. Нет, это были не падающие деревья. Кто-то приближался так медленно, что между шагами проходило столько времени, сколько человеку требуется, чтобы десять раз спокойно вдохнуть и выдохнуть.

Удар.

Тишина.

Удар.

Тишина.

Земля под камнем едва заметно отзывалась на каждый шаг лёгкой дрожью, и чем дольше я слушал, тем отчётливее понимал одну страшную вещь: шел не зверь, и не человек. Казалось, будто через дубраву двигалось нечто столь огромное, что обычный человеческий разум просто не мог представить его целиком, а потому слышал лишь отдельные отголоски его тяжёлой поступи.

Я машинально поднял голову, и тут произошло то, что потом ещё долгие годы не давало мне покоя: в е дубы вокруг, ещё недавно стоявшие неподвижно, вдруг одновременно зашелестели листвой, словно приветствовали кого-то. Неистово захотелось обернуться, и увидеть, кто идет. Каждая жилка в теле кричала, что стоит только оглянуться через плечо, и я наконец пойму, ради чего мужчины нашего рода каждое лето приходят в эту дубраву. Я уже начал медленно поворачивать голову…но в последний момент остановили слова отца:

“Если лес откроется… не смотри ему в лицо.”

Я замер, и впервые за всю ночь понял, что настоящая борьба идёт вовсе не с тем, что скрывается между древними дубами - она идёт со мной самим.

С моим страхом.

С моим любопытством.

С тем мальчишкой, который всю жизнь лез вперёд раньше всех, потому что хотел узнать больше остальных.

Позади что-то остановилось так близко, что я почувствовал на затылке медленное, глубокое дыхание. Оно пахло сырой землёй, дубовой корой, старым мхом и дождями, которые прошли здесь задолго до рождения моего деда.

Я закрыл глаза, и искренне попросил не силы, славы или права стать преемником отца. Я хотел лишь дождаться рассвета.

Не знаю, сколько ещё продолжалось это тяжёлое дыхание за моей спиной, потому что время в ту ночь перестало быть похожим на себя, и мне казалось, будто между двумя ударами сердца успевает пройти целая жизнь, а вместе с ней смениться несколько времён года, пока наконец где-то далеко, за дубравой, не прокричала первая птица.

Дыхание исчезло сразу.

Лес несколько мгновений стоял неподвижно, словно прислушивался к чему-то недоступному человеческому слуху, а потом высоко в кронах медленно прошёл ветер, первый за всю долгую ночь, и тяжёлые ветви старых дубов зашумели уже совсем иначе, не тревожно, не грозно, а спокойно, точно исполнили долг, который был возложен на них ещё в те времена, когда люди не умели ни пахать землю, ни ковать железо.

Я осторожно открыл глаза - ничего не изменилось: тот же камень, поляна и исполинские дубы. Просто теперь они не смотрели на меня, каждый снова жил своей древней, непостижимой жизнью, будто этой ночи никогда не было.

Вскоре между деревьями послышались знакомые шаги - из дубравы один за другим начали выходить мужчины наших родов, и я заметил, что никто из них не спешит говорить. Отцы молча подходили к своим сыновьям, долго смотрели им в глаза, словно искали в них ответ, которого нельзя было услышать, и только потом клали ладонь на плечо и вместе уходили к тропе.

Отец подошёл ко мне последним, долго молчал, потом коснулся моей щеки и едва заметно улыбнулся.

— Лес принял тебя.

Я хотел спросить, что видел он сам много лет назад, что случилось с теми, кто не вернулся, и кто всю ночь ходил между древними дубами, однако слова так и не сорвались с языка, потому что я уже знал: ответы на такие вопросы не передают. Лишь проходят сами.

Когда мы вышли к большой поляне, солнце уже поднялось над верхушками деревьев, только людей там оказалось меньше, чем вечером.

Я быстро пересчитал знакомые лица - не хватало высокого русоволосого парня из соседнего рода. Его отец стоял молча, не сводя глаз с дубравы, а потом вдруг медленно опустился на одно колено, коснулся ладонью земли и так застыл, не проронив ни единого слова.

Никто не подошёл к нему, не стал утешать. Таков был обычай.

Лес уже сделал свой выбор.

Прошёл ещё год.

Когда в день летнего солнцестояния отец снова повёл меня к Священной дубраве, теперь уже рядом с собой, а не позади, я невольно остановился на том самом месте, где впервые увидел молодые дубы - их стало больше на один. Я долго смотрел на тонкий, ещё совсем молодой ствол, на светлую кору и маленькие листья, дрожавшие под тёплым летним ветром, пока отец не положил руку мне на плечо.

— Не считай их, — тихо сказал он.

— Почему?

Он долго молчал, потом посмотрел куда-то в глубину леса и ответил так же негромко, как когда-то ответил ему его отец:

— Потому что они помнят свои имена.

С той поры прошло много лет, теперь мне приходится провожать мальчишек нашего рода в самую короткую ночь года, и всякий раз, когда кто-нибудь из них, ещё не успев войти под тяжёлые кроны старых дубов, украдкой спрашивает, правда ли, что лес может не отпустить человека обратно, я не отвечаю сразу. Я лишь смотрю на молодые дубы, растущие у самого края Священной дубравы, и всякий раз замечаю одну странность.

Когда ветер стихает… их листья ещё долго продолжают едва слышно шевелиться. Словно терпеливо ждут тех, кому этой ночью только предстоит сделать свой выбор.

До пруда мы добрались уже ближе к вечеру. Всю дорогу Мария Ивановна шла впереди, уверенно раздвигая кусты палкой, будто сама вытоптала эту тропу, а мы с Прохором и Петровичем только успевали обходить ветки да коряги.

— Осторожнее! — в очередной раз бросил я.

— Чего?

— Корень.

Она даже не посмотрела вниз.

— Он здесь каждую весну торчит, слева обойди.

Я машинально послушался.

Лукавый тихо усмехнулся.

— Кажется, она знает этот лес лучше всех вас вместе взятых.

— Уже понял.

Петрович шёл последним и всю дорогу подозрительно молчал. Я несколько раз оглядывался, и видел, что он хотел оказаться где-нибудь в другом месте. Желательно дома, перед телевизором, и кастрюли с борщом.

Лес встретил нас непривычной тишиной, даже птицы словно куда-то исчезли. Мария Ивановна остановилась у самого берега и огляделась.

— Ну? Где твой…

Она запнулась.

— Лесник.

— Вообще-то лесовик.

— Один чёрт.

Лукавый негромко прыснул. Я мысленно попросил его заткнуться.

Несколько секунд ничего не происходило, но вдруг вода в пруду едва заметно дрогнула, и я увидел его. Он спокойно вышел из-за старой ивы и остановился в нескольких шагах от нас. Мария Ивановна ничего не сказала, только внимательно посмотрела на него.

— Этот? Худоват.

Я едва не поперхнулся.

⁃ Ну не варить же его!

Лесовик медленно повернул голову. Кажется, за всю очень длинную жизнь его ещё никто так не оценивал.

Наконец лесовик негромко произнёс:

— Это она?

— Она, — кивнул я.

Мария Ивановна нахмурилась.

— А чего он такой зелёный?

— Он не зелёный…

— Очень даже зелёный.

Лесовик впервые за всё время выглядел… растерянным.

Петрович тихонько придвинулся ко мне.

— Слушай, она его так не обидит?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю…

Лесовик наконец собрался с мыслями.

— Ты… будешь хранить лес?

Мария Ивановна фыркнула.

— Сначала хозяйство покажи.

Я не выдержал и отвернулся, Лукавый откровенно ржал, Лесовик же совершенно серьёзно кивнул, развернулся и пошёл в глубь чащи.

Мария Ивановна, ни секунды не раздумывая, двинулась следом, но через несколько шагов она вдруг остановилась.

— Эй!

Лесовик обернулся.

— А валежник собирать можно?

— Можно.

— Уже хорошо, пошли дальше.

Я покосился на Прохора - старик стоял, сунув руки в карманы, и улыбался в бороду.

— Чего?

— Да вот … Первый раз вижу, что б лесовика принимали по собеседованию в свой же лес.

Я очень надеюсь, что лесовик то собеседование всё-таки прошёл и его оставили работать в лесу. Во всяком случае, когда мы уходили, Мария Ивановна уже вовсю расспрашивала его, где лучше собирать грузди, кто без спроса ломает молодые берёзки и почему на дальнем болоте опять развелось столько комаров, а сам лесовик слушал её с таким сосредоточенным видом, будто понимал: если сейчас ответить неправильно, никакого испытательного срока ему не дадут.

Досматривать эту картину я уже не стал. Мы молча дошли до дома Прохора, поужинали, Петрович, неожиданно оказавшийся самым счастливым человеком в деревне, достал из шкафа бутылку самогона и торжественно предложил выпить за новую должность собственной жены.

— За лесничиху! — с совершенно серьёзным лицом объявил он, поднимая рюмку.

— За лесовика, — поправил я.

— Нет… — Петрович неожиданно расплылся в такой счастливой улыбке, что я даже насторожился. — За то, что теперь он будет получать нагоняи вместо меня.

Мы дружно чокнулись, Прохор тихонько усмехнулся.

— Радуешься …

— А чего мне не радоваться? — искренне удивился Петрович. — Она женщина деятельная. Если взялась лес поднимать, может, меня хотя бы до осени трогать не будет.

— Не обольщайся, — спокойно сказал Прохор.

— Почему?

— Потому что хоть лес и большой, а управится быстро.

Петрович обречённо вздохнул и молча налил себе ещё. Я посмотрел на него, потом на Прохора и понял, что за последние две недели впервые смеюсь совершенно спокойно, не оглядываясь на букмекеров, Лукавого, исчезнувшую Хюррем и всё остальное. Иногда человеку действительно нужно оказаться в богом забытой деревне, чтобы вспомнить, как это - хотя бы один вечер ни о чем не переживать.

Спал я в ту ночь крепко, с совершенно чистой совестью впервые за долгое время.

На следующий день я пришёл в детский лагерь. Жизнь здесь окончательно вернулась в привычное русло. Из столовой пахло кашей и свежей выпечкой, на спортивной площадке кто-то уже гонял мяч, воспитательница без особого успеха пыталась построить младший отряд, а возле корпуса двое мальчишек с таким жаром спорили, чей бумажный самолётик улетел дальше, будто от этого зависело их будущее.

Лена заметила меня почти сразу.

— Ну? — спросила она ещё издалека.

— Что “ну”?

— Даже не начинайте.

Я улыбнулся.

— Всё хорошо.

Она несколько секунд внимательно смотрела на меня, словно пыталась понять, шучу я или нет.

— Правда?

— Правда. Можете спокойно спать.

— А дети?

— И дети тоже.

Она облегчённо выдохнула.

— Спасибо…

— Да я почти ничего не сделал.

Лена недоверчиво прищурилась.

— Очень скромно для человека, который ночью в лесу ловил неизвестно кого.

— Поверьте, не так все было страшно.

Она тихонько рассмеялась.

— Опять ничего не расскажете?

— Конечно нет.

— Вредный вы.

— Работа такая.

Мы медленно пошли по дорожке между корпусами. Несколько ребят здоровались с Леной на ходу, кто-то тянул её за рукав, показывая ободранную коленку, кто-то гордо нёс найденного жука, требуя немедленно определить его породу, и она каким-то удивительным образом успевала ответить всем сразу, никого не обидев и ничего не перепутав.

Я невольно улыбнулся.

— Что?

— Да вот думаю… вас очень любят дети.

Она смущённо махнула рукой.

— Просто привыкли друг к другу.

Помолчала немного и неожиданно сказала:

— А ведь эта смена вообще могла не состояться.

Я посмотрел на неё.

— Почему?

— Денег не было.

Она говорила спокойно, без жалости к себе, просто рассказывала, как рассказывают о давно пережитом.

— Если честно, мы уже думали что в этом году сироты останутся без оздоровления. А потом, случайно, появились деньги. Никто до сих пор не знает откуда.

Я молча слушал.

— В итоге смогли вывезти всех детей, нескольких сразу показали хорошим врачам, а директор ещё сумел договориться, чтобы часть суммы пошла на ремонт в детском доме. Пока только начали, но уже меняют окна, чинят крышу и обещают сделать нормальную игровую комнату.

Она улыбнулась.

— Представляете, девчонки выбирают цвет занавесок, хотя стены ещё даже не покрасили.

Я тоже невольно улыбнулся.

— Это правильно, сначала надо мечтать, а потом уже ремонтировать.

Лена засмеялась.

— Хорошая мысль.

Она немного помолчала.

— Знаете… мне иногда очень хочется найти человека, который это сделал.

— Зачем?

— Хотя бы сказать спасибо.

Я покачал головой.

— Не стоит. Если человек сделал добро и исчез, значит, именно так он и хотел.

Она задумалась.

— Наверное… вы правы.

Мы ещё несколько минут шли молча. Где-то впереди дети уже начинали строиться на обед, кто-то опять громко спорил, чей компот вкуснее, а я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время мне совершенно не хочется никуда уходить.

— Кстати, — неожиданно сказала Лена, — а вы надолго ещё у нас?

Я пожал плечами.

— Это уже не от меня зависит.

— Жалко.

Она произнесла это совсем тихо, будто сама не заметила, что сказала вслух, а потом быстро улыбнулась и тут же ушла к мальчишке, который умудрился застрять ногой между двумя досками старой лавочки.

Я проводил её взглядом.

— Даже не думай, — лениво сказал Лукавый.

— О чём?

— Сам знаешь.

Я усмехнулся.

— Поздно.

Я уже вышел за ворота лагеря и собирался неспешно возвращаться в деревню, когда в кармане неожиданно завибрировал телефон. Машинально достал его и невольно улыбнулся - Верочка.

— Ну наконец-то, — сказал я, принимая вызов. — Я уже решил, что ты окончательно забыла про меня.

— Даже не мечтай.

— Как сама?

— Потом.

По одному этому слову я сразу понял, что произошло что-то нехорошее, Верочка никогда не разговаривала таким голосом.

Я остановился прямо посреди дороги.

— Что случилось?

На том конце несколько секунд молчали.

— Олег… помнишь женщину, которая называла себя Хюррем?

Улыбка сама собой исчезла.

— Конечно помню.

— Кажется… мы её нашли.

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Где она?

Верочка не ответила.

Я впервые услышал, что ей трудно подобрать слова.

— Вер, что с ней?

Она тяжело вздохнула.

— Лучше б мы её не находили.

Избавь от Лукавого. Глава 1

— Нет, я всё понимаю… — пробормотал я, пытаясь отдышаться. — Но либо теряю форму, либо современные дети очень быстрые.

— Скорее второе, — совершенно спокойно ответил Лукавый. — У них заряд батарейки еще не истрачен.

— Очень смешно.

Вообще было не смешно. Минуту назад Ваня совершенно спокойно поздоровался с кем-то невидимым, взял его за руку и вдруг так резво припустил по лесной тропинке, словно они с приятелем опаздывали на последний автобус. Я, конечно, тоже побежал, но довольно быстро выяснил неприятную вещь: в сорок лет догонять десятилетнего мальчишку по ночному лесу - удовольствие сильно на любителя.

— Стой! — крикнул я.

Ваня даже не обернулся

— Вот ведь…

Я прибавил шаг. Лес становился всё гуще. Днём я бы этого, наверное, даже не заметил, но сейчас постоянно приходилось то пригибаться под низкими ветками, то обходить упавшие стволы, то перепрыгивать через корни, которые с каким-то подозрительным постоянством оказывались именно там, куда я собирался поставить ногу.

— Мне одному кажется, что этот лес меня недолюбливает?

— Не знаю, может и вправду ты ему не нравишься.

— Прекрасно.

Ваня тем временем легко перепрыгнул через небольшой ручей и побежал дальше. Я перепрыгнул следом, чуть не уехал второй ногой в воду, еле устояв. Чисто чудо.

— Ловко, — заметил Лукавый.

— Замолчи.

Через несколько минут лес неожиданно закончился. Деревья резко разошлись в стороны, словно кто-то специально расчистил большое круглое пространство, а прямо посередине лежал небольшой пруд, совершенно неподвижный, гладкий, будто его поверхность была не водой, а тёмным стеклом.

Ваня уже стоял у самого берега, и я наконец догнал его и, тяжело дыша, положил руку ему на плечо.

— Ну всё… набегался.

Он поднял на меня удивлённые глаза.

— Дядя Олег?

— Домой пора.

— Но мы только пришли.

— Мы?

— Ну да.

Он совершенно спокойно повернулся… к пустому месту рядом с собой.

— Правда?

Я машинально проследил за его взглядом - никого.

— Вань, здесь же…

Я не договорил, совершенно случайно посмотрев вниз на воду. И замер. В отражении пруда нас было трое.

Я.

Ваня.

И ещё один мальчик, спокойно стоявший между нами.

Ещё раз сравнил картинки реальности и отражения: возле Вани по-прежнему было пусто, зато в отражении между нами спокойно стоял босой мальчишка, и чем дольше я на него смотрел, тем сильнее крепло ощущение, что передо мной вовсе не ребёнок. Было в его лице что-то неправильное, не страшное, а древнее, словно он существовал здесь задолго до того, как кто-то построил лагерь, деревню и даже протоптать первую тропинку через этот лес.

Я медленно поднял голову.

— Нет… — пробормотал я. — Так не бывает.

Ваня удивлённо посмотрел сначала на меня, потом куда-то рядом с собой, будто прислушался, и неожиданно улыбнулся.

— Он говорит, вы смешной.

Я перевёл взгляд на мальчишку.

— Кто говорит?

— Он.

— Где “он”?

Ваня совершенно искренне удивился.

— Да вот же.

И опять показал рукой в пустое место возле себя.

Я тяжело вздохнул.

— Нет, Вань, ты сейчас вообще не помогаешь.

Мальчик снова ненадолго замолчал, словно внимательно слушал невидимого собеседника, потом кивнул и уже гораздо серьёзнее сказал:

— Он спрашивает, зачем вы за нами пошли.

— Затем, что взрослые обычно не любят, когда дети среди ночи уходят в лес.

Ваня выслушал ответ и тихонько рассмеялся.

— Он говорит… лес ночью безопаснее города.

— Очень спорно.

— Не для него.

Я снова машинально посмотрел в воду. Лесной мальчик стоял совершенно неподвижно, не сводя с меня глаз, и почему-то именно это спокойствие беспокоило сильнее всего. Бес обязательно начал бы пугать, призрак попытался бы что-нибудь показать, любая другая нечисть уже давно полезла бы демонстрировать характер, а этот просто смотрел так внимательно, словно пытался разобрать, почему я до сих пор ничего не понимаю.

— Передай ему, — сказал я, уже сам не замечая, насколько естественным становится этот странный разговор, — что разговаривать через ребёнка не очень удобно.

Ваня опять прислушался, потом виновато пожал плечами.

— Не может - вы его не слышите.

— Это я уже понял.

— Нет… — мальчик покачал головой. — Не просто не слышите.

Он снова ненадолго замолчал, словно боялся перепутать слова.

— Он говорит… вы смотрите лишь по-человечески.

Последние слова прозвучали так странно, что я не смог понять их смысла.

— Это как?

Ваня снова выслушал невидимого собеседника, потом медленно подошёл к самой кромке воды, присел на корточки и ладонью легко коснулся гладкой поверхности пруда. Кругов почти не было, вода едва заметно дрогнула, словно ждала этого прикосновения.

— Он говорит… если хотите его увидеть по-настоящему…

Мальчик поднял на меня глаза.

— Нужно умыться водой с его отражения.

Если вдуматься, предложение выглядело откровенно сомнительным. Посреди ночи, в каком-то лесном пруду, по совету существа, которого я вижу исключительно в отражении, взять и умыться неизвестно чем. С другой стороны… За последние две недели я разговаривал с дьяволом, убегал от братков в рясе, жил в деревне, где бабушки безошибочно узнают Лукавого, а теперь стоял посреди леса и обсуждал правила гигиены с мальчишкой, существование которого официальная медицина наверняка объяснила бы мягкими стенами и успокоительными. На этом фоне обычное умывание выглядело почти здравой идеей.

— Ну что ж, — пробормотал я. — Или ослепну… или прозрею.

— Очень оптимистично, — заметил Лукавый.

— А у меня богатый выбор?

— Нет.

— Тогда не буду тянуть.

Я медленно присел возле самой кромки пруда. Вода казалась совершенно неподвижной, словно под ладонями была не она, а отполированное до зеркального блеска стекло. Несколько секунд смотрел на своё отражение, которое вдруг показалось каким-то чужим, потом осторожно опустил руки в воду…

Она оказалась тёплой, а не прохладной после ночи, тем более не ледяной, как положено лесному пруду.

— Странно… — тихо сказал я.

Никто не ответил.

Я зачерпнул воду обеими ладонями, ещё раз посмотрел в отражение, где лесовик продолжал спокойно стоять рядом с Ваней, глубоко вздохнул и плеснул себе в лицо.

И ничего не произошло.

Я несколько секунд сидел с закрытыми глазами, ожидая чего угодно - вспышки, боли, хотя бы лёгкого головокружения, но вокруг по-прежнему шумел ночной лес, стрекотали кузнечики, а где-то совсем далеко ухнула сова.

— Ну вот, — пробормотал я, вытирая лицо рукавом. — Зато умылся.

Я уже собирался сообщить лесовику всё, что думаю о его народной медицине, как вдруг понял, что вокруг стало тихо. Я медленно поднял голову и замер: вокруг были те же сосны, пруд, Ваня… и еще множество существ. То здесь, то там мелькали полупрозрачные силуэты, похожие на туман, только спешащий по своим делам, совершенно не обращая на меня внимания. На старом пне сидело крошечное существо размером с белку и сосредоточенно грызло шишку. Высоко над водой медленно проплыли несколько светящихся огоньков, похожих на светлячков, только слишком больших для обычных насекомых, а возле самой кромки пруда какая-то маленькая лохматая тварюшка деловито умывала морду, смешно фыркая после каждого движения.

Я несколько раз быстро моргнул, картинка не изменилась.

— Ну… — медленно произнёс я. — Кажется… всё-таки прозрел.

— Поздравляю, — спокойно сказал Лукавый.

Мир остался прежним, и одновременно стал совершенно другим. Будто всю жизнь я ходил с плотно закрытыми глазами и только сейчас впервые их открыл.

— Господи… — тихо сказал я.

— Да, — неожиданно серьёзно ответил Лукавый. — Он очень интересно всё придумал.

Лесовик ещё несколько секунд молча смотрел на меня, словно решая, стоит ли вообще продолжать разговор, потом медленно перевёл взгляд куда-то за мою спину, где тёмной стеной поднимались сосны.

— Теперь ты слышишь меня?

— Слышу.

— Тогда слушай внимательно.

Никакой торжественности в его голосе не было. Он говорил спокойно, словно объяснял очевидную вещь, которую я почему-то до сих пор не понял.

— Лес остался один без лесника.

Я невольно усмехнулся.

— Так это не ко мне, я в деревьях не очень разбираюсь.

Он даже не улыбнулся.

— Не того, кто рубит. Другого.

Я перестал улыбаться.

— Продолжай.

Лесовик поднял руку и медленно провёл ладонью по воздуху. Где-то совсем рядом тихо зашелестели листья.

— Лес нужно лечить. Показывать зверям воду, когда приходит засуха. Отводить огонь, закрывать старые норы, беречь молодые деревья…

Я слушал молча.

— Один я уже не успеваю. И поэтому ищу человека.

— Среди детей?

— Среди всех.

Я перевёл взгляд на Ваню - тот спокойно стоял рядом, словно речь шла вовсе не о нём.

— А если не найдёшь?

Лесовик ответил сразу.

— Тогда просто буду забирать.

Мне очень не понравилось, насколько спокойно это прозвучало.

— Кого?

— Мальчиков. Буду их учить, и они вырастут лесниками.

— Они вообще могут захотеть стать врачами. Или пожарными.

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением.

— Тогда лес умрёт.

Несколько секунд никто не говорил, даже Лукавый молчал.

Я тяжело вздохнул.

— Послушай… мне очень жаль тебя расстраивать, но детей я тебе отдавать не собираюсь.

— Знаю.

— Тогда зачем рассказал?

Лесовик впервые посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что теперь ты видишь, и можешь найти того, кого не смог найти я.

Я невольно хмыкнул.

— То есть работу предлагаешь?

— Прошу.

Я почесал затылок.

— Знаешь… это, пожалуй, самая странная просьба, которую я слышал за последние годы.

— Поможешь?

Я честно задумался, потом медленно покачал головой.

— Не знаю. Но обещаю одно - дети больше не понадобятся.

Лесовик ничего не ответил, только долго смотрел на меня, и едва заметно кивнул.

— Хорошо, но не затягивай.

Проснулся я поздно. Точнее, по деревенским меркам уже почти к обеду, потому что, когда спустился вниз, Прохор успел не только истопить печь, покормить кур и сходить к соседу за молоком, но ещё и дважды обругать козу, которая, судя по его недовольному бурчанию, опять пыталась что-то сожрать.

— Проснулся? — буркнул он, не поднимая головы от картошки, которую чистил с космической скоростью и сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Почти.

Я уселся за стол, а Прохор молча поставил передо мной кружку горячего чая и тарелку с ещё дымящейся картошкой.

— Ну? Нашёл своего мальчика?

Нож в его руке продолжал быстро снимать кожуру, словно вопрос был совершенно обычным, но я сразу понял, что старик внимательно слушает каждое слово.

— Нашёл.

На этот раз нож всё-таки остановился.

— И?

— Это не мальчик.

Прохор спокойно кивнул.

— Знаю.

Я даже перестал жевать.

— В каком смысле знаешь?

— В самом прямом.

— То есть ты всё это время был в курсе?

— Конечно.

Я несколько секунд молча смотрел на него.

— И ничего не сказал?

Старик пожал плечами с таким видом, будто ответ был совершенно очевиден.

— Ты бы всё равно не поверил.

Честно говоря… возразить было нечем.

Минут пять мы завтракали, а потом я всё-таки рассказал ему всё, что произошло ночью, начиная с пруда и странного отражения, заканчивая разговором с лесовиком и тем, что теперь вижу вещи, существование которых ещё вчера счёл бы очень веской причиной обратиться к хорошему психиатру. Прохор слушал внимательно, ни разу не перебив меня, только время от времени кивал, словно большая часть услышанного давно не была для него новостью. Когда я закончил, он немного подумал, потом тяжело вздохнул и негромко сказал:

— Плохо… Значит, и до леса добралась зараза .

— Какая зараза ?

— Одиночество.

Он отодвинул пустую тарелку, задумчиво почесал подбородок и некоторое время сидел молча, явно перебирая в голове всех жителей деревни.

— Значит, нужен человек…такой, чтобы жил здесь постоянно.

— Да.

— Лес знал лучше собственной квартиры.

— Желательно.

— И не сбежит через неделю.

— Это вообще было бы идеально.

Старик снова задумался.

— Стариков много, но бегать по лесу они уже не смогут.

— Не смогут.

— Молодёжи почти нет.

— Почти нет.

За столом опять повисла тишина.

— Возьмите меня, — неожиданно предложил Лукавый.

— Обойдёшься.

— Жалко.

Прохор вдруг хлопнул ладонью по столу так неожиданно, что я даже вздрогнул.

— Есть один! Колька Петров.

— Это который…

— Прапорщик.

Я сразу оживился.

— Военный пенсионер?

— Только вышел.

— Лес знает?

— Всю жизнь здесь прожил.

— Рыбак?

— И рыбак, и охотник.

— Руки на месте?

Прохор даже посмотрел на меня с лёгкой обидой.

— Конечно на месте. Не на Авито же мы лесника ищем.

Я усмехнулся.

— Тогда пошли знакомиться.

Минут через двадцать мы открывали калитку небольшого дома на самом краю деревни, откуда до леса было рукой подать. Во дворе с таким азартом кололи дрова, что щепки разлетались во все стороны, а топор мелькал с такой скоростью, словно хозяин решил расквитаться сразу со всеми деревьями района.

— Дома! — громко крикнул Прохор.

Из-за поленницы появился здоровенный мужик с широченными плечами, густыми усами и военной выправкой, которую не смогла бы исправить даже пенсия.

— Проша! Какими судьбами?

Я покосился на старика. Тот едва заметно кивнул, кандидат действительно выглядел многообещающе.

Но ответить никто не успел. Дверь дома широко распахнулась, и во двор вышла женщина примерно его лет в старом фартуке, резиновых сапогах и с огромной корзиной грибов в руках. Не глядя она запускала руку в корзину, одним движением вытащила гриб, тут же бросала его в нужную сторону и спокойно комментировала:

— Червивый.

Следующий.

— Перерос.

Следующий.

— На сушку.

Следующий.

— Курам.

Я удивлённо посмотрел на Прохора.

— Она что… даже не смотрит?

Пальцы работали быстрее глаз, зная каждый гриб на ощупь.

— Проша! Ты чего в калитке застрял? Заходи уже! Или опять только языком работать пришёл?

Прохор только усмехнулся.

— Слушай… — тихо сказал я. — А прапорщик-то, похоже, всю жизнь под каблуком.

— Всю.

— Жалко мужика.

— Не спеши.

В этот момент бывший прапорщик попытался что-то сказать, но жена даже головы не повернула.

— Молчи, Колька.

И Колька… молча закрыл рот. Я несколько секунд смотрел то на него, то на неё, потом перевёл взгляд на Прохора. Но старик почему-то тоже смотрел вовсе не на бывшего прапорщика - только на его жену.

А потом вдруг негромко сказал:

— Кажется… мы не к тому человеку пришли. Но все равно попали!

Я снова посмотрел на женщину, которая за это время успела перебрать полкорзины грибов, согнать курицу с крыльца, крикнуть кому-то через забор, чтобы не ставили машину возле колодца, и походя поднять с земли тяжеленное полено, словно оно вообще ничего не весило.

— Да - невольно усмехнулся я. — Если честно, я бы с ней тоже спорить не рискнул.

Прохор тихо хмыкнул.

— Вот и лесовик, думаю, тоже не рискнёт.

Пока мы пили чай, Петрович почти не разговаривал. Не потому, что был необщительным, а потому, что всякий раз, когда он открывал рот, жена без всякого злого умысла успевала ответить первой.

— Николай у нас охотник.

— Уже нет, — тут же поправила она. — Спина после той зимы разболелась.

— Ну иногда…

— Один раз за год сходил. И то заблудился.

Петрович тихо кашлянул.

— Не заблудился.

— Конечно, просто три часа вокруг болота круги нарезал.

Я осторожно посмотрел на Прохора, тот с самым серьёзным видом пил чай. Похоже здесь так всегда общались. Наконец я решил перейти к делу.

— Мария Ивановна…

— Ну?

— У нас к вам… необычная просьба.

Она сразу насторожилась.

— Денег не дам.

— Нет-нет.

— Самогон тоже.

— Да нам и не надо…

— Тогда говорите.

Я глубоко вдохнул.

— Мы хотели предложить вам… ненадолго стать лесником.

В доме наступила тишина, Петрович медленно поставил кружку на стол. Посмотрел на нас с Прохором и неожиданно перекрестился. Мария Ивановна думала секунд пять, и спросила совершенно спокойно:

— Вы с утра уже начали?

— Нет.

— Жалко.

Я вздохнул.

— Если честно… история длинная.

— А покороче?

— В лесу живёт лесовик.

— Ага.

— Он ищет человека.

— Угу.

— Чтобы тот помогал ему следить за лесом.

— Понятно.

Она отпила чай.

— Дураков, значит, не нашёл.

Петрович неожиданно фыркнул в кружку, и я впервые увидел, как он улыбается. Прохор пнул меня ногой под столом.

Я продолжил историю, добавил чуть драмы и через десять рассказал всё.

Мария Ивановна поднялась и подошла к окну, долго смотрела на лес. И вдруг сказала:

— Не пойду.

Я уже приготовился уговаривать, но неожиданно вмешался Петрович.

— Маш…

Она обернулась.

— Чего?

— А может… сходишь?

Она подозрительно прищурилась.

— Это ещё почему?

Петрович мгновенно понял, что наступил на тонкий лёд.

— Ну… людям помочь…

— Каким людям?

— Всем.

— Это каким это всем?

— Лесу…

Она продолжала смотреть, Петрович начал заметно нервничать.

— И… зверям…мне.

Я едва не подавился чаем, Мария Ивановна медленно сложила руки на груди.

— То есть ты хочешь отправить родную жену неизвестно к кому в лес, что бы дома телевизор смотреть?

Петрович обречённо опустил голову.

— Нет…

— Чтобы никто не говорил тебе вынести мусор?

— Нет…

Петрович тяжело вздохнул.

— Ну, немножко.

Я не выдержал. Прохор тоже отвернулся к окну и начал подозрительно кашлять.

Даже Лукавый тихо сказал:

— Бедолага…

Мария Ивановна выдержала паузу, и вдруг расхохоталась.

— Ладно уж.

Петрович осторожно поднял голову.

— Правда?

Он просиял так искренне, что мне даже стало его жалко.

— Только учти, Колька, если твой лесовик окажется таким же лодырем, как ты…

Она закатала рукава.

— Я и его быстро работать научу.

Где-то очень далеко за окном неожиданно каркнула ворона.

Лукавый тихо хмыкнул.

— Не знаю, как лесовик, но мне кажется, лес немного испугался.

Избавь от Лукавого. Глава 8 Часть 2/2