Советский писатель Сергей Снегов, инженер и популяризатор науки, оказался в 1933 году в совхозе «Красный Перекоп», куда его вместе с другими преподавателями отправили на сбор урожая.

Из автобиографии писателя:

Вторая трагедия произошла на моих глазах.
Секретарь партячейки предложил мне поучаствовать в раскулачивании одного нехорошего мужика, сильно вредящего нашему социалистическому строю.
— Какое раскулачивание? — удивился я. — Всех кулаков ликвидировали уже два года назад!
— Нет, не всех, — объяснил мне секретарь. — Остались ещё некоторые гады, маскирующиеся под середнячков, которых мы принципиально не трогаем, а по своей натуре — типичные кулаки! Короче — подкулачники. Их тоже приказано вырубить под комель, где ни обнаружатся. Один из них затаился в нашем партийном кусте, объединяющем почти десяток деревень и сел. Когда-то служил в Красной армии — и потому голову задирает выше солнца. Завел лошадь, двух коров, овец, свиней, а в колхоз вступать (даже председателем предлагали!) отказался наотрез — ещё и посмеялся над нами: мол, сплошные лодыри, с такими ему не личит. Во всём кусте единственный единоличник! По-хорошему посовещались в райкоме партии и решили: хоть формально и не кулак — раскулачить! Потому как нет больше терпежу видеть, как перед честными колхозниками выхваляется своим богатством… Завтра придём к его хате всем партийным скопом, прибудут и товарищи из ГПУ — без них раскулачивание не удастся, он способен каждому такой сдачи дать!.. Приходи и ты, Серега.
— Зачем я вам? Я не партиец, не из органов…
— Ты грамотный парень — нам такой обязательно нужен… Ведь всё имущество переписать до ниточки — без этого сразу же растащат! И получится не раскулачивание, а разворовывание. В райкоме приказали, чтобы всё было по-человечески: самого связать, если запротивится, семью увезти на телегах, а имущество описать по-строгому… Значит, придёшь?
— Приду, — пообещал я без охоты.
В назначенный день мы с секретарем приехали в село, где расправлялись с подкулачником, осмелившимся бросить вызов колхозу.
Народу было порядочно. Хату окружала вооруженная охрана, за выгородками мычал, блеял и гомонил скот, из дома доносились яростные голоса. Секретарь поспешно прошел внутрь, я остался снаружи: мне хотелось узнать настроение толпы. В толпе большей частью молчали, только некоторые осторожно допытывались у соседей, скоро ли выйдут из хаты — пора бы уж кончать это дело!..
Из дома вывели рыдающую растрёпанную бабу — она держала на руках ребенка, две девочки лет пяти-семи цеплялись за ее платье.
Подкатила пустая телега. В неё загрузили женщину с детьми, один конвоир сел рядом с кучером, другой — рядом с арестованными, и лошадь пустилась вскачь. Ещё с минуту доносился рыдающий голос:
— Да за что вы нас? Что мы плохого сделали? Креста на вас нет!
А затем из хаты вырвался хозяин — крепкий мужчина средних лет с дико искаженным лицом. Кто-то схватил его за руку — он отшвырнул хватавшего, как деревяшку. По-видимому, он был очень силен — с ним побаивались бороться.
Вдруг он остановился, осмотрелся — и бросился на меня. Тут его схватили уже несколько человек — он отчаянно вырывался, люто матерился и снова кидался на меня как на злейшего своего врага. Я даже не отступил, хотя мог попасть под его тяжелый кулак — я зачарованно смотрел на подкулачника.
Даже в бреду не мог я представить такого зрелища! На расхристанной гимнастерке, закреплённые стальными винтами, в выцветших от солнца и времени красных розетках светились два ордена Боевого Красного Знамени…
— Сопляк, сволочь городская! — орал он и рвался ко мне. — Меня сам Будённый своей рукой награждал, сам Семён Михайлович!.. А ты меня раскулачивать пришел. Добро, горбом нажитое, грабишь, гад длинноволосый! Я тебе, сопляку, покажу раскулачивание! Я советскую власть ставил, сам Семён Михайлович…
Его скрутили и оттащили от меня. Три человека свалили его во вторую подлетевшую телегу, другие три сели рядом и не давали вырваться. Ещё один, с винтовкой на плече, разместился рядом с кучером — и телега умчалась, густо взметая пыль.
А я стоял на месте — и у меня тряслись руки. Меня ошеломили ордена арестованного подкулачника. После второй войны с Германией они стали привычным зрелищем — но тогда, в 1933-м, были редкостью. И награждали ими в гражданскую не красноармейцев, а командиров: для рядового солдата — за любую храбрость, за любое геройство! — хватало медали. У этого же мужика, по всему — не военачальника, а рядового будённовского конника, был не один, а два ордена — не меньше чем две Золотые Звезды по нынешнему времени! Что же он сделал такого выдающегося для советской власти, что она дважды отметила его редчайшим для солдата отличием? И чем он так навредил ей, родной, что она переменила благоволение на ярость?.. Почему, почему власть, которую он геройски устанавливал и защищал, пошла войной на своего спасителя?..
Эти молчаливо кричащие мысли прервал подошедший секретарь.
— Ну, слава богу, обошлось по-хорошему! Пошли описывать имущество.
Я покрыл секретаря таким матом, какого сам до тех пор не слышал и не думал, что знаю, и ушёл, прошагав пешком до села, где жил.
В последующие дни я разузнал подробности жизни орденоносца, так трагически закончившего свою крестьянскую карьеру. Он вернулся из армии со славой, но без кола и двора. Сельхозбанк, поощрявший всех крестьян-красноармейцев, открыл ему обширный долгосрочный кредит. На эти деньги он поставил двор, завел лошадь, выстроил дом, приобрел скотину — и начал широко хозяйствовать на выделенной ему земле. Долг вскоре был погашен, благосостояние росло. Коллективизации он не поддался, раскулачивание его не затронуло — он не брал наёмных работников, к эксплуататорам его причислить не могли, да и ордена ограждали от придирок. А когда предложили стать председателем колхоза, он отказался: «Начальствовать над людьми… Не по мне!» Только в зиму подобравшегося к колхозу голода его хоть и уменьшившееся после хлебосдачи, но все же благополучие стало окончательно нестерпимым для соседей и начальства. Новое, изобрётенное после ликвидации кулачества определение — подкулачник — очень ему подошло. Дорога для расправы была открыта.

Выйдя от Анастасии, Агата поправила шляпку и взяла меня под руку.

— Первый адрес, — заявила она, глядя на список, — улица Мещанская, дом пять.

Дверь открыла девушка лет двадцати пяти. Светлые волосы, гладко зачёсанные назад, бледное лицо, руки в мелких царапинах. На ней был простой холщовый фартук поверх серого платья.

— Здравствуйте, сударыня, — начала Агата, чуть наклонив голову. — Мне посоветовали вас как хорошую швею. Нужно отремонтировать платье. Вот тут порвалось.

Она протянула платье, купленное специально для этой цели — большинство женщин в списке были портнихами, белошвейками, прачками и прочими профессиями, связанными с одеждой.  Девушка взяла его, провела пальцами по ткани, повертела подол, оценивая разрыв.

— Заходите, — она отступила вглубь комнаты, придерживая дверь. — Посмотрю, что можно сделать.

Мы переступили порог. Комната оказалась небольшой, с низким потолком. На столе лежали обрезки, катушки с нитками, несколько иголок в подушечке. Девушка села за стол, разложила платье перед собой, взяла иглу и сразу, не глядя, вдела нитку.

— Как вас зовут? — спросила Агата, садясь напротив.

— Ксения. Ксения Петрова.

— Изволили ли вы служить в Тюмени?

Ксения кивнула, не отрываясь от работы.

— Работала у промышленника, у него фабрика на Никольской улице. После стачки он уволил большинство рабочих, сказал, что поставит станки. Вот я и уехала.

— Родственники здесь есть? — Агата чуть подала корпус вперёд.

— Дядя помог открыть мастерскую, — Ксения чуть заметно улыбнулась. — Пошив на заказ, ремонт одежды, на жизнь хватает.

— Мне довелось слышать, что у Горских кого-то убили, — небрежно бросила Агата. — Не знаете ничего об этом?

Игла замерла. Ксения подняла голову, нахмурилась.

— Не знаю, что у господ происходит, — сухо ответила она, поправляя складку на платье. — Я шила, а не прислуживала в доме.

Она поднялась, подала платье Агате. Та приняла вещь, провела пальцами по свежему шву, проверяя, и одобрительно кивнула.

— Сколько я должна?

— Пять копеек, — ответила Ксения, вытирая руки о фартук. — За такую работу я больше не беру.

Агата достала из кошелька медную монету, положила на край стола. Ксения взяла её, не глядя, и сунула в карман.

— Благодарствую, — кивнула Агата, направляясь к двери.

Мы вышли на улицу. Дверь за нами закрылась.

— Не она, — констатировал я.

— Согласна, — кивнула Агата, поправляя шляпку. — Слишком чистая история. И взгляд не тот.

Следующий адрес вёл в многоквартирный дом. Двор был грязным, с лужами и покосившейся беседкой. В подвале располагалась прачечная.

Четыре женщины стояли у корыт, стирая бельё. Три из них были лет сорока, лица обветренные, руки красные от воды. Четвёртая выделялась — моложе, лет тридцати, с тёмными волосами, собранными в тугой пучок.

Агата шагнула вперёд, обходя лужу на полу, и остановилась у корыта. В руках она держала платье, которое недавно зашила Ксения.

— Не будете ли вы столь любезны привести моё платье в порядок? — попросила она, протягивая вещь прачке. — Слышала, вы хорошо стираете.

Женщина вытерла руки о передник, взяла платье, взвесила на руке, кивнула.

— К вечеру будет готово, — заявила прачка. — За стирку и глажку — шесть копеек. Если есть пятна, которые нужно вывести, добавьте ещё три.

— У вас рука лёгкая, — заметила Агата, глядя, как та опускает платье в таз с водой, — и работаете быстро. Где же вы изволили обучиться такому искусству?

Прачка сдвинула брови, но промолчала, взявшись за мыло и начав тереть ткань. Агата не сводила с неё глаз.

— А раньше вы, говорят, в Тюмени проживали? У кого изволили служить?

Женщина помедлила, не поднимая глаз.

— Работала в разных местах, — ответила она, с силой проводя по ткани куском мыла. — Где возьмут.

— А по какой причине вы оставили службу?

Прачка помедлила. Её руки замерли в мыльной воде, она смотрела на пузыри, не поднимая глаз.

— Слухи пошли… нехорошие. Я не хочу говорить об этом.

Агата помолчала, потом спросила, чуть наклонив голову:

— Мне довелось слышать, что в семействе Горских произошло убийство. Вам что-либо известно о сём?

Женщина вздрогнула. Её руки замерли в воде, пена осела. Она подняла голову, и я увидел, как её лицо побелело.

Она отвернулась и снова принялась тереть ткань о доску с такой силой, что вода плеснула через край таза. Её плечи напряглись, она опустила голову и, не оборачиваясь, пробормотала:

—  Понятия не имею, что вам нужно, но если вы из полиции — скажите прямо. Я не хочу, чтобы соседи видели, как со мной говорят посторонние.

Я шагнул ближе. Пол под ногами скрипнул.

— Посмотрите на меня внимательно, — попросил я.

Её руки продолжали двигаться, но ритм сбился — она тёрла уже не ткань, а просто воду.

— Пожалуйста, — повторил я. — Посмотрите.

Она подняла голову, всматривалась в моё лицо, потом её глаза расширились, зрачки дрогнули. Она отшатнулась, выронив мокрую ткань, и та шлёпнулась обратно в воду, подняв облако мыльных брызг.

— Не может быть…

— Может, — сказал я. — Я Данила Бажов, и мне нужна ваша помощь.

— Я думала, вас казнили, — её голос дрогнул.

— Мне удалось бежать, — сказал я, понизив голос. — Нам надо поговорить, но не здесь.

Она оглянулась на других женщин, которые подняли головы и смотрели в нашу сторону.

— Я не могу, — выдавила она. — Если кто-то узнает…

— Я вознагражу вас, сударыня, — тихо произнесла Агата. — Рубль, только за разговор.

Мария помедлила. Её руки сжали край передника.

— Пойдёмте, — она оглянулась на женщин, которые уже не скрывали любопытства, смотрели почти в упор. — Только быстро.

Она провела нас через двор в соседний подъезд. На втором этаже женщина остановилась у двери, отперла замок и пропустила нас внутрь.

Комната была маленькой — кровать, стол, пара табуретов. Одно окно выходило во двор, за ним сохло бельё. На стене висела икона, под ней горела лампадка.

— Садитесь, — Мария указала на табуретки, сама села на край кровати. — Что вам нужно?

— Чтобы вы выступили свидетелем на суде, — заявил я. — Чтобы сказали правду.

— Правду? — она покачала головой. — Я уже солгала, и...

— Горский заставил вас солгать, — перебил я. — Вы видели, что я лежал без сознания, а не убивал Владимира.

Она опустила глаза.

— Даже если я скажу правду, кто мне поверит? Горский — князь, у него связи, деньги. А я — прачка, моё слово ничего не стоит.

— Стоит, — возразила Агата, подаваясь вперёд. — У нас есть оригинал уголовного дела. В нём есть нестыковки, которые подтверждают ваши слова. Если вы выступите на суде, мы сможем доказать, что вас заставили дать ложные показания.

Мария покачала головой, будто пыталась уйти от тяжести этих слов.

— Я не знаю, не могу я… Если Горский узнает…

— Он уже знает, что я ищу свидетелей, — заявил я, — и послал убийц. Белов мёртв. Если вы откажетесь, рано или поздно они найдут вас.

Она вздрогнула. Её руки сжались на коленях, и на мгновение я увидел в её глазах страх, который она пыталась скрыть.

— Вы боитесь, — мягко произнесла Агата, — это нормально. Но если мы не остановим Горского, он продолжит убивать. И следующей жертвой будете вы.

Мария подняла голову, посмотрела на меня, потом на Агату.

— А если я соглашусь? Что тогда?

— Тогда мы подготовим пересмотр дела, — ответил я.

Женщина подняла голову, на её лице отразилось недоверие.

— Пересмотр? Но дело уже закрыто. Кто станет его открывать?

Агата положила ладони на стол, подавшись вперёд.

— У моего отца есть влияние в Екатеринбурге. Ежели я направлю ему письмо, он сможет посодействовать пересмотру. В губернском суде у него есть знакомые.

Я повернулся к ней, чувствуя, как внутри шевельнулась тревога.

— Если ты напишешь отцу, он тебя увезёт.

— Возможно, — она опустила глаза, — но сие не имеет значения. Главное — снять с тебя обвинение.

Мария перевела взгляд с меня на Агату.

— А батюшка ваш кто, что такую власть имеет?

Агата выпрямилась, поправила рукав платья, и назвала имя, будто на светском приёме:

— Сергей Строганов, владелец железоделательных заводов.

Женщина замерла.

— Строгановы? — переспросила она. — Те самые?

— Те самые, — подтвердила Агата.

Мария опустила глаза, потом снова подняла их на Агату.

— Ежели так, — медленно произнесла она, — то, может, и впрямь... силы хватит. Строгановы в Екатеринбурге — люди известные. Я слышала, как господа говорили. Если они замолвят словечко — суд прислушается. Но если Горского не посадят?

— Посадят, — заверил я. — У меня есть улики, есть дело, есть вы. Этого хватит.

Мария долго молчала, смотря на свои руки.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Понимаю, — ответил я. — Но если вы не сделаете этого сейчас, потом будет поздно.

Агата откинулась на спинку стула.

— Я заплачу вам сто рублей, сударыня, ежели вы согласитесь участвовать. С этими деньгами и новыми документами, что могут изготовить мои знакомые, вы сможете уехать куда угодно, и Горский никогда вас не найдёт.

Мария медленно подняла голову. В её взгляде мелькнула надежда.

— Сто рублей? — переспросила она, будто не веря своим ушам.

— Сто, — подтвердила Агата. — И документы. Вы сможете начать всё заново.

Я добавил:

— Она говорит правду. Мы позаботимся о вас.

Мария перевела взгляд на икону, потом снова на меня. Её пальцы теребили край передника.

— А если Горский попытается убить меня? — тихо спросила она. — Никто не станет меня защищать.

— Мы найдём надёжное место, чтобы спрятать вас до суда, — ответил я. — Вас буду охранять я и люди, которым я доверяю.

Мария закусила губу, посмотрела на икону, потом перевела взгляд на меня.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я согласна.

***

Мария собралась быстро. Узелок, который она сняла с гвоздя у двери, оказался единственным её имуществом.

— Всё, — заявила она, оглядывая комнату. — Больше здесь ничего нет.

Мы вышли на улицу. Я шёл следом за Агатой и Марией, держась чуть позади, чтобы видеть улицу целиком.

Они появились не сразу. Сначала я просто ощутил чей-то взгляд, остановился, якобы поправить сапог. На углу стоял мужчина в картузе, сдвинутом на глаза. Он смотрел в нашу сторону, но не прямо — чуть вбок, будто разглядывал вывеску. Рядом с ним, у лавки с овощами, вертелся второй — пониже, в сером армяке. Оба держались слишком свободно для небольшого города, слишком внимательно для случайных прохожих.

— Показалось, наверное, — сказал я себе, догоняя Агату.

В гостинице я быстро сдал номер. Хозяин вернул залог, не задавая лишних вопросов — только глянул на Марию, на её узелок, на наши лица, и промолчал. Лошадей вывели со двора, я проверил подпруги.

— Теперь на рынок, — предложил я. — Найдём извозчика для Марии.

Рынок уже гудел. Агата прошла к рядам, где стояли повозки, поговорила с пожилым мужиком у телеги, запряжённой серой лошадью. Тот покосился на нас, назвал цену. Агата заплатила, не торгуясь.

Мария молча залезла в телегу, устроилась поудобнее.

— Поехали.

Из города выезжали спокойно. Мария сидела в телеге, придерживая узелок на коленях, Агата держалась рядом. Я ехал чуть позади, оглядываясь через плечо.

Преследователи появились, когда мы отъехали на несколько километров. Три всадника мчались из города, быстро приближаясь к нам.

— Убийцы? — спросила Агата, проследив за моим взглядом.

— Не знаю. Может, просто путники. Но лучше не рисковать.

Она сняла браслет с «огненным потоком», протянула мне.

— Держи. Вдруг пригодится.

— Нет, — я отодвинул её руку. — Он останется у тебя. Ты прикроешь Марию.

— А ты?

— Я попробую их остановить. Если они за нами, мы не должны позволить им догнать всех вместе.

— Мы не разделимся, — голос Агаты стал твёрже. — Я прикрою тебя.

— Агата, — я остановил лошадь и повернулся к ней. — Ты — моя последняя линия обороны, Мария — последний свидетель. Если её убьют, я никогда не смогу снять обвинение. Мы потеряем всё. Поэтому ты должна ехать вперёд и охранять её.

Она сжала губы, перевела взгляд на телегу, где Мария с тревогой смотрела на нас, потом обратно на меня.

— Ты уверен?

— Уверен.

Она помедлила, но кивнула.

— Если через час не догонишь — я вернусь за тобой.

— Хорошо.

Телега покатила дальше. Я остался на дороге, глядя на приближающихся всадников. Пыль медленно оседала за спиной Агаты и Марии.

Свёл лошадь с дороги в лесок, привязал поводья к молодой сосне — чтобы её не убили, если начнётся заварушка. Лошадь фыркнула, погладил её по морде, успокаивая, и вышел обратно на дорогу.

Встал на краю дороги, лицом к городу. Пыль стояла столбом, показывая положение преследователей. Наложил «малую броню».

Всадники приближались.

— День добрый! — крикнул, когда они подъехали ближе. — Кто вы такие? Куда путь держите?

Ответом был выстрел. Перекатом ушёл в сторону, чувствуя, как картечь царапает плечо. Поднявшись, заметил, что убийц стало пятеро — они быстро спешивались и разбегались в стороны. Огненный шар сорвался с пальцев, попал в одного из них, и убийца растворился в воздухе. Иллюзия!

С трёх сторон раздались выстрелы. Ушёл за дерево, чувствуя, как картечь впивается в ноги. «Броня» держала, но синяки останутся.

Перебежка от дерева к дереву — шаг, перекат, прыжок. Выбросил вперёд руку, выстрелил огненным шаром, но он ушёл в кусты, подпалив сухую траву. Очередной перекат, выстрел с правой стороны — картечь ушла выше головы, срезав пару листьев. Вскочил, рванул к сосне толще, и вдруг между стволами мелькнула фигура. Не раздумывая, выбросил руку с наручем — огненный шар вырвался с тихим шипением, ударил точно в грудь. Убийца даже не вскрикнул — просто сложился, как пустой мешок, и осел на землю.

— Готов! — выдохнул я.

За деревьями показался второй убийца, вскинул руку. Из неё вырвался огненный шар, намного больше, чем мой. Он взорвался, ударив в сосну. Дерево вспыхнуло, как спичка. Маг запустил ещё несколько шаров, и лес стал загорался. Перебежал к следующему дереву — за спиной уже полыхало. Ещё один взрыв — и мне пришлось выбежать на открытое место, чтобы не задохнуться в начавшемся пожаре.

Решил прочитать молитву, которая отключает магию, но попытка сорвалась на первом же слове. Маг бил без остановки — огненные шары рвали воздух, заставляя уворачиваться, падать, перекатываться. Сосредоточиться не получалось. Каждый раз, когда я открывал рот, в лицо летел новый удар. Читать под обстрелом — бессмысленно.

Подумал создать ледяную стену, чтобы выиграть время. Соединил кристаллы «лёд» и «щит», и передо мной взметнулась прозрачная преграда. Удар мага пришёлся в неё, и стена разлетелась осколками. Не вариант.

Краем глаза заметил движение справа. Из-за дымящегося пня вынырнул убийца, сжимая в руках обрез. Ствол был направлен точно в мою сторону. Я рванул вниз, перекатом сокращая расстояние между нами. Вскочил на одно колено, выбросил руку вперёд. «Телекинез» захватил ствол, и обрез вылетел из его пальцев, скрывшись в густой траве.

Он выхватил нож, пошёл на меня. Я сместился в сторону, стараясь держать его между мной и магом. Когда он подошёл вплотную, ударил в грудь, соединив «огонь» и «поток». Он упал, не дыша.

Маг остался один. Ну как один — выглядело так, будто их пятеро, но только один был настоящим.

Иллюзии разом вскинули руки — пять огненных шаров сорвались с их пальцев, ударили в деревья, в землю, в воздух. Я пригнулся, прикрывая голову, ожидая боли, но вместо жара ощутил только холодный ветер. Шары тоже иллюзорные?

Через секунду я поплатился за самоуверенность. Один из шаров ударил в бок. Боль вспыхнула мгновенно, отбросив к дереву. Огонь прожёг ткань, рубаха на боку задымилась.

Я отступал, прячась между деревьями, чувствуя, как горят раны. Маг не давал передышки — каждая его иллюзия двигалась, как живая, и все они стреляли огнём. Я не мог различить, где фантом, а где человек. Но когда очередной шар пролетел сквозь меня, не причинив вреда, я понял: нужно видеть иначе.

Родовая способность всплыла в памяти сама собой, как последняя зацепка. Я остановился на мгновение, сосредоточился. Мир потемнел, стал прозрачнее — я видел всё иначе. Тонкие линии магии расходились от иллюзий, но сходились в одной точке за деревьями. Настоящий маг был там.

Нацелил огненный шар в центр, откуда шли все нити. Когда сгусток ударил, иллюзии погасли, и маг пошатнулся. Он снова вскинул руку, и я понял, что он готовит ещё один удар. Огненный шар ударил раньше, чем он успел выдохнуть, и маг упал.

Бой закончился. Прислонился к дереву, чувствуя, как дрожат ноги. Ожог в боку взорвался болью, но времени на отдых не было.

Быстро обыскал трупы — деньги, патроны, оружие. Не разбираясь, сгрёб всё в мешок. Вскочил в седло, поморщившись от боли.

— Держись, — пробормотал я, направляя лошадь по дороге. — Агата меня подлечит.