Это перевод истории с Reddit

Это мое последнее свидетельство. Я предстал перед судом за врачебную халатность, нарушение клятвы Гиппократа и обман величайшего масштаба. Но судит меня не земной суд, а тот, что я создал сам. Я здесь и истец, и прокурор. Я сам себе судья, присяжные и палач. И я уже знаю, каким будет приговор. Но прежде чем привести его в исполнение, я должен дать показания против самого себя.

Я — точнее, был — врачом. До сегодняшнего дня я работал в больнице города С. Заведовал отделением детской онкологии. Мой конец начался почти десять лет назад, холодной ноябрьской ночью. Меня только назначили на должность онколога, и я пережил свою первую настоящую трагедию. В моем отделении умер шестимесячный младенец. Лейкоз.

В моей сфере смерть пациента — дело обычное. Но тогда я еще не успел зачерстветь. Это был первый ребенок, который перестал дышать на моих глазах. Вы знаете, каково это? Видеть, как ребенок мучается, потому что его собственное тело стало предателем? Слышать это тяжелое, полное боли дыхание? Чувствовать вонь гниения в живом существе, пока оно борется с силами, превратившими здоровый костный мозг в яд? А ты стоишь и смотришь. Весь твой багаж знаний, который вывел наш вид в космос, к звездам, здесь бесполезен. Ты бессилен остановить этот марш в разрытую землю могилы. Я человек нерелигиозный, но в морде карциномы я видел дьявола.

Я принял эту потерю слишком близко к сердцу. Шкура у меня была еще тонкая, никакого психологического панциря, который мои коллеги наращивали годами. Глядя на бледное, неподвижное тельце, я вспоминал своего сына — ему тогда был всего год. Скорбь пропитала меня до костей. Логика твердила, что я сделал всё возможное, но это была ложь в красивой обертке. Как я мог лечить людей, если признавал, что перед лицом смерти все мои навыки — пшик?

Я ушел из больницы, пока родители малыша еще рыдали над телом. Слонялся по улицам, пытаясь раствориться в бесконечном бетоне и кирпиче. Вскоре я промок до нитки под ледяным дождем. Я понимал, что проваливаюсь в какое-то черное отчаяние, из которого нет возврата. Но в момент неожиданной ясности я пришел в себя.

Я вытер щеки от смеси дождя и слез. Осмотрелся. Вокруг высились незнакомые здания, заглатывая меня своими угловатыми тенями. Улицы не было видно. Похоже, я забрел в какой-то лабиринт из подворотен, черт знает где от привычных маршрутов. Тишина была мертвая. И тут я понял, что совершенно не помню, как здесь оказался.

В конце узкого прохода я увидел фигуру. Мужчина, абсолютно непримечательный. Он буквально сливался со стеной, на которую опирался — просто темное пятно на кирпиче. Шмотки рваные, лицо ни красивое, ни уродливое. Когда я попытался рассмотреть его черты, они поплыли, будто перед глазами задрожало марево.

Мне не хотелось к нему подходить. В нормальном состоянии я бы свалил оттуда в ту же секунду. Но я был раздавлен. И я позволил себе еще один взгляд. Этот поворот головы и стал моей погибелью.

Мужчина уставился на меня медными зрачками. Они отражали скудный свет, как глаза собаки в темноте. Этот взгляд прошивал насквозь. Было чувство, что с меня содрали кожу и читают саму суть моей души, как открытую книгу. И почему-то я понял: он видит мой позор и сочувствует мне.

Я медленно пошел к нему. Когда я подошел достаточно близко, чтобы учуять его запах и услышать дыхание сквозь шум дождя, я спросил: «Ты кто такой?» Он не ответил. Полез в карман и достал пузырек. Внутри была прозрачная жидкость, густая, как масло. Он открыл крышку, зажал горлышко пальцем, а другой рукой достал булавку и уколол подушечку указательного пальца. Капля крови упала в пузырек, расплываясь в жидкости какими-то вязкими, мутными узорами. Мужчина встряхнул смесь, и она стала похожа на гной.

Он протянул пузырек мне. Прочистил горло — звук был такой, будто там перекатываются комья мокроты. Казалось, его связки привыкли к дыму и смогу, а не к словам. Но после этого хрипа слова все-таки прозвучали: «Помажь, и они будут жить».

Я уставился на него. Я давно списал Бога в архив суеверий. Чудеса для меня были лишь непознанными законами природы. Я не был верующим, но в том переулке я позволил себе эту слабость. Слушать бред мокрого бомжа, от которого несло псиной, казалось не таким безумием, как то, что творилось у меня в голове.

С пустой головой я протянул руку за пузырьком. Но замер, не коснувшись стекла. «Как? Как это работает?» Человек снова закашлялся, как заглохший мотор. «За всё платится цена». «Цена? Какая?» Он встретил мой взгляд своими медными глазами: «Соразмерная».

Я посмотрел на пузырек. Годы спустя, лежа в темноте спальни, я буду врать себе, что не понял его слов. Что я не мог знать. Но я знал. Знал тогда и знаю сейчас: есть только одна вещь, способная оплатить бесценный дар жизни.

Дождь колотил по земле, как тысячи сердец. Я вспомнил ровную линию на мониторе того младенца. Протяжный вой аппаратуры до сих пор вибрировал в моем черепе. Я взял пузырек. Мужчина тихо добавил: «Никому не говори, иначе долг падет на тебя. Не все понимают цену чудес».

Он развернулся и ушел. Просто исчез за углом. Я стоял неподвижно. Дождь остудил мой бред. Я провел рукой по лицу, и вдруг реальность щелкнула — я уже стоял на знакомой улице по пути к больнице. Я решил, что это была галлюцинация на почве стресса. Но в кармане я чувствовал холодное стекло пузырька, и сердце разрывалось от смеси ужаса и надежды.

Прошли недели, прежде чем я решился. Появился новый пациент, девочка четырех лет. Рак впился ей в кости. По ночам всё отделение просыпалось от ее криков. Операции, химия, облучение — мы вкачивали в нее столько яда, что она балансировала на грани смерти. Но опухоли лезли одна за другой. Наступил предел. Пора было звать родителей прощаться.

Вечером, перед тем как выйти к ним, я зашел к ней. Она лежала маленькая, иссохшая, лысая голова в испарине. Ее тело, бьющееся в судорогах на простынях, было самим воплощением горя. Я вспомнил про пузырек.

Хотелось бы сказать, что я долго боролся с собой. Что взвешивал этику и мораль. Но никакой борьбы не было. Ее лицо, ее торчащие ключицы, похожие на лезвия топоров... это был аргумент, который перевешивал всё. Я достал пузырек. Комната наполнилась приторным запахом — будто гнилые ягоды в молоке. Я уронил одну каплю ей на лоб.

Жидкость впиталась мгновенно. Лицо девочки расслабилось. Впервые за два года она уснула без опиатов. На следующий день она проснулась с ясными глазами и спрыгнула с кровати, чтобы обнять родителей. Они рыдали, ничего не понимая, но были вне себя от счастья. Чудо.

Пока они праздновали, я думал о другом. Я знал, что в ту же ночь в другой палате от внезапной остановки сердца умер старик. Я сам читал отчет. У него не было проблем с сердцем. Его положили просто прокапаться из-за сахара в крови, чисто для подстраховки. Ему было под семьдесят, у него была жена и пятеро детей. В ту самую минуту, а может, и секунду, когда я капнул из пузырька на ребенка, его сердце встало.

А что бы сделали вы? Как мне было примирить образ здорового ребенка с образом семьи, хоронящей отца? Я пришел на похороны, стоял поодаль. Врал себе, что это епитимья. Но на самом деле я искал подтверждения своей правоты. И ушел оттуда с твердой решимостью. Я убедил себя, что старик прожил бы еще лет десять. Десять дряхлых лет в обмен на целую жизнь. Справедливая сделка.

Я начал совершать ночные обходы всё чаще. Шел к тем, кто был безнадежен. Больница объясняла их выздоровления «неожиданными ремиссиями» или «эффектом экспериментального лечения». Странно, как люди готовы выдумать любое научное оправдание, лишь бы не верить в чудо.

Признаюсь, я ловил от этого кайф. Я получал одно повышение за другим. Жертвовал лишнюю зарплату на благотворительность, но это был пустой жест. Мне следовало остановиться. Но скоро под моим началом было всё отделение. И чем больше пациентов я спасал, тем больше трупов оставалось за моей спиной.

Сначала я записывал имена жертв. Помнил их лица. Но список рос, и груз стал неподъемным. Я начал закрывать на них глаза. Вычеркивать их из памяти. Серийные убийцы хранят трофеи, а моими трофеями были пустые пятна в сознании.

В больнице копились необъяснимые смерти. Не настолько много, чтобы началось расследование, но достаточно для суеверий. Медсестры начали носить четки, а врачи отказывались от пациентов, просто потому что «предчувствие плохое». Я не хотел видеть эту бойню. Я видел только лица детей, которые теперь дышали и жили. Когда совесть не давала спать, я вспоминал их, и это помогало. Да, дети жили. Но я был убийцей.

Жизнь шла своим чередом. В тени больницы росла моя семья. Старший сын взрослел, жена родила второго мальчика. Я любил их обоих, но старший был моей копией. Тот же интеллект, тот же интерес к медицине. Сначала он просто играл с моим стетоскопом, потом начал «читать» мои учебники, едва научившись складывать слоги. Он ничего там не понимал, просто смотрел картинки, но я так гордился им, когда видел его серьезное лицо.

Ему было десять, когда он впервые потерял сознание.

Его нашел младший брат. Ему было четыре. Он прибежал ко мне, красный от крика, в мокрой от слез майке. Он был тихим ребенком, но тот его вой я не забуду никогда. «Он упал! Он упал!» — он вцепился в мою ногу, и этот страх вибрировал в моих костях.

Я рванул вниз, едва не сломав шею на лестнице. Сын лежал на ковре в гостиной, лицом вниз, руки как-то странно вывернуты. Пульс был, слабый, но он не просыпался. Из носа текла кровь. Я дрожащими руками набрал скорую, а младший всё выл на заднем плане, умоляя брата открыть глаза.

Врачи не понимали причину. Мы сдали все анализы, но коллеги только разводили руками. Его привели в чувство, но он был вялый, никакой. Через месяц обследований выяснилось, что его кровь буквально разрушается. Эритроциты лопались по швам, мозг не получал кислород. Они не знали, что делать.

Мы мотались по больницам. Пробовали всё. Младший брат стал донором всего, чего только можно — крови, плазмы, даже костного мозга. Всё впустую. Мой сын умирал, и я ничего не мог сделать.

И в этом отчаянии я снова подумал о пузырьке.

Раньше я гнал эту мысль. Не хотел пачкать свою семью этой дрянью. Но пузырек в кармане с каждым днем становился всё тяжелее. Я цеплялся за официальную медицину до последнего, пока ногти не содрал. Каждый раз, касаясь стекла в кармане, я чувствовал, как над головой качается на тонкой нитке какое-то великое зло. Нет. Я не стану резать эту нить. Я вылечу сына, но не ценой убийства.

Но когда последний врач, к которому мы обратились, сказал везти сына домой и просто выписал рецепт на жидкий морфий... мои принципы рухнули. Понимаете? Они бросили его умирать. У меня не было выбора! Вы понимаете?

Той ночью я прокрался в его комнату. В темноте я слышал возню. Младший, который спал на верхнем ярусе кровати, мучился от ночных кошмаров с того самого дня, как брат упал. Его всхлипы резали мне уши. Если у меня и были сомнения, они исчезли. Этот звук отражал мою собственную боль. Всё это должно было закончиться.

Я стоял над старшим. Его лицо было перекошено от боли — действие лекарства заканчивалось. Я достал пузырек. Там еще оставалось немного. Я открыл его и капнул ему на лоб.

Жидкость исчезла. Боль тут же сменилась покоем. Его лицо разгладилось, плечи расслабились. Впервые за год он уснул глубоко и спокойно. Я сел в кресло и долго смотрел на него. На мгновение я почувствовал облегчение.

Но в тишине, на фоне ровного дыхания старшего сына, я услышал кое-что еще. Пустоту.

Младший больше не ворочался на своей полке.

Я встал и подошел к нему. Он был слишком неподвижен. Я тронул его — он был холодным. Я впился пальцами в его шею, ища пульс. Я давил на мягкую плоть, но под подушечками пальцев было мертво.

Я не помню следующих часов. Знаю о них только по рассказам. Старший сын сказал, что проснулся от моего крика — звука где-то между бездной смерти и пеклом агонии. Он подумал, что я умираю. Жена прибежала с кухни и увидела, как я прижимаю к себе безжизненное тело младшего, умоляя его проснуться.

Парамедики констатировали смерть на месте. Вскрытие показало аневризму головного мозга. Несчастный случай.

Похороны прошли как в тумане. И только на поминках, когда я пожимал вялые руки и слушал шепот соболезнований, до меня дошло. Расследование было коротким, подозреваемый только один. Вся тяжесть содеянного обрушилась на меня, и я не хотел ничего, кроме наказания.

И раз ни один земной суд не воздаст мне по заслугам, я беру это на себя.

Я уничтожил пузырек. Думал, такая мощная штука будет сопротивляться, но хватило обычного молотка. Я вылил остатки и выбросил осколки в костер в каком-то переулке. Может, в том самом, не уверен. Глядя, как он горит, я боялся, что снова нащупаю его в кармане. Но там пусто.

Скоро я умру. Врачи скажут — внезапный тромбоз или эмболия. Маленький спазм или утечка крови, которая остановит мое сердце. Но на самом деле меня убьет моя честность. Тот человек предупредил: если я признаюсь, я заплачу ту же цену, что и мои жертвы. Он не наврал про пузырек. Надеюсь, не наврал и в этом.

Спасибо тебе, читатель. Своим любопытством ты помог свершиться правосудию. Приняв мою исповедь, ты позволил топору упасть. Пусть это не ложится грузом на твою душу. Я виновен. Ты оказал миру услугу.

Сын... если ты найдешь это, прости меня. Прости, что сделал тебя соучастником. Это не твоя вина. Моя душа запятнана, я выменял жизнь твоего брата на твою. Но твоя душа чиста. Помни об этом, умоляю. Пожалуйста, не иди за мной туда, куда иду я.

Я не знаю, что меня ждет, но знаю, что прощения не будет. Я его и не ищу. Я выплачу свой долг. И этого будет достаточно.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Это перевод истории с Reddit

В прогнозе стояло «кратковременный снег». Именно из-за этой фразы я закинул рюкзак в багажник и рванул из города, надеясь успеть перезагрузиться на выходных. Снежные заряды, ага. К тому времени, как я добрался до стоянки у тропы, мир уже начал затягиваться белым — медленно и неумолимо, будто я оказался внутри снежного шара, который кто-то хорошенько встряхнул. Это еще не был буран. Просто густые хлопья и ветер, который никак не мог определиться с направлением. В такую погоду ты всё ещё слышишь, как твои ботинки скрипят по снегу, и убеждаешь себя, что всё в порядке.

Я расписался в журнале регистрации на входе ручкой, которая ни хрена не хотела писать. Из-за перчатки почерк вышел как у детсадовца. Выше была еще одна фамилия, кто-то отметился рано утром. Никаких приписок. Никаких «вернусь к закату». Просто имя и время, которое казалось слишком далеким, чтобы иметь значение. Через полмили я начал сомневаться. Не потому, что испугался. Просто каждое дерево выглядело одинаково, а снег буквально пожирает ориентиры. Маркировка на тропах исчезает под слоем инея. Следы превращаются в мягкие вмятины, а потом и вовсе пропадают. Твой мир сужается до пятна от фонарика, а я свой даже еще не включал.

Я всё равно шел дальше, потому что я такой человек. Если я что-то вбил себе в голову, я буду тащить это за собой, как хреновое решение на поводке. Место для стоянки выбрал как обычно. Не слишком близко к воде. Не в низине, где скапливается холод. Не под сухостоем. Небольшой подъем в стороне от тропы, пара толстых стволов, чтобы прикрыться от ветра. Ничего особенного. Просто место, которое, как мне казалось, никуда не денется, пока я буду спать.

Ставиться в снегу — то еще удовольствие. Я вытоптал ботинками прямоугольник, пока снег не уплотнился. Прокопал траншею перед входом, чтобы не заползать внутрь через сугроб. Растяжки привязал к закопанным веткам, потому что земля промерзла и колышки не лезли. На середине процесса пальцы онемели, но я сказал себе, что всё пучком. У меня был спальник на лютый минус, горелка и эти маленькие химические грелки, которые при нагреве воняют медяками. Всё должно было быть просто. Просто холодная ночевка.

Пока я возился, в лесу стало происходить вот это странное дерьмо, когда тишина наступает кусками. Не обычная тишина, когда снег глушит звуки. А такая, когда вдруг понимаешь, что уже давно не слышал ни птиц, ни стрекота белок, ни даже стука веток друг о друга. Только ветер и мягкий шорох снега, падающего на нейлон. Когда я заметил это в первый раз, я даже замер и прислушался. Будто ждал, что кто-то сейчас откашляется за деревом. Тишина. Я закончил с палаткой и пошел набрать валежника для небольшого костра. Не ради пафоса, просто с огнем темнота кажется не такой личной.

Тут я и увидел следы. Это были не мои. Мои были широкие, четкие, предсказуемые. Эти были длиннее, будто кто-то взял лопату и волочил её за собой, втыкая носком в снег. Одна цепочка отпечатков, достаточно глубоких, чтобы под снегом виднелась мокрая земля. И расстояние между ними было слишком большим для нормального шага. Я пошел по ним, не думая. Десять шагов. Двадцать. Они шли по прямой между двумя соснами… и обрывались на голом пятачке, где ветер слизал снег до самого льда и камней. Никакого разворота. Никакой обратной дороги. Просто последний след, растворяющийся на поверхности, которая не держит детали так, как свежий снег.

Я стоял там с сухой веткой в руке и пялился на этот след, пока метель не начала всё засыпать. Ветер усилился, в лицо ударила снежная пыль. И тут я услышал что-то позади. Не шаги. Скорее медленное шарканье. Будто кто-то тащит тяжелый мешок по обледенелому снегу. Я развернулся так резко, что чуть не потерял равновесие. Ничего, кроме тусклого света между деревьями, моего пара изо рта и моих собственных следов, ведущих назад к лагерю. Шуршание прекратилось ровно в ту секунду, когда я обернулся.

Я совершил ошибку — сделал то, чего делать не стоит. Я крикнул: «Эй! Есть кто?» Мой голос прозвучал как-то неправильно. Будто ему не место в этом лесу. Ответа не последовало. Само собой. Я убедил себя, что это ветка. Или олень. Или ветер сдвинул поваленное бревно. Любое объяснение, которое вписывалось в нормальный мир. А потом я заметил то, чего не увидел сразу. Те длинные следы не были центрированы, как у человека. Но и не шли параллельно, как лыжня. Они были чуть смещены, будто то, что их оставило, налегало на одну сторону тела. Будто оно кособочилось.

Я притащил ветку в лагерь и попытался выкинуть это из головы. Развел костер с помощью бензина для горелки и чистого упрямства. Пламя боролось с ветром, но не сдавалось. Трещало и щелкало, будто оно чем-то недовольно. Я съел свой унылый ужин стоя. Лапша быстрого приготовления в металлической кружке, потому что, когда сидишь на снегу, задница быстро напоминает тебе цену тепла. Я постоянно крутил головой, проверяя деревья. Не потому, что что-то видел, а потому, что мозг твердил: надо смотреть.

Шторм навалился слоями. Теперь это был не просто снег. Это был снег с зубами. Порывы ветра швыряли его горизонтально. Хлопья жалили щеки. Видимость упала до того, что свет костра казался крошечным островком, а всё, что за ним — глухой стеной. Я залез в палатку пораньше. Не из-за усталости. Просто снаружи начало казаться, будто за тобой подглядывают через матовое стекло.

Внутри всё стало тесным и громким. Дыхание нейлона. Щелчки молний. Коврик скрипел при каждом движении. Я стянул мокрую одежду и запихал её в гермомешок, чтобы она не превратилась в ледяные доски. Проверил телефон. Сети нет, ясное дело. Аккумулятор садился быстрее, чем должен на холоде. Я лежал с выключенным фонариком и слушал. Ветер. Снег. Хлопки тента. И вдруг, очень тихо, снова это шарканье. Не рядом с палаткой. Дальше. Где-то между деревьями и тропой. Шурх. Пауза. Шурх.

Я затаил дыхание, будто это могло помочь. Звук приближался. Медленно. Терпеливо. Я сел и включил налобник. Луч превратил палатку в ярко освещенный аквариум. Я уставился на стенку, как будто мог проглядеть её насквозь. Шурх. Пауза. А потом что-то коснулось палатки снаружи. Это был не порыв ветра. Не сползающий снег. Намеренное давление, будто кто-то прижал ладонь к ткани. Нейлон прогнулся внутрь и замер.

Я не шевелился. И дело не в спокойствии — моё тело просто одеревенело. Давление сместилось, совсем чуть-чуть, будто то, что было снаружи, ощупывало шов. Оно остановилось у молнии. Я схватил нож. Всегда таскаю с собой небольшой фиксед для лагерных дел. Резать веревки, строгать щепу. Сейчас он выглядел нелепо. Всё равно что выйти с перочинным ножиком против стихии. Ткань у молнии натянулась. Не сама собачка, а именно ткань вокруг, будто пальцы пытались за что-то зацепиться.

Я не думал. Я бросился вперед и уперся обеими руками в дверь, толкая изнутри, пытаясь не дать этой твари схватиться. Секунду я чувствовал сопротивление. Настоящее, твердое сопротивление. Что-то массивное. А потом давление исчезло. Палатка спружинила на место. Тишина. Я сидел в этом гребаном круге света от фонарика, потея в термобелье, и ждал, что будет дальше. Ничего не происходило. И это было хуже всего.

Через несколько минут я заставил себя дышать ровно. Переключил фонарь на красный свет и приоткрыл молнию ровно настолько, чтобы выглянуть. Снег тут же ударил в лицо, холодный и острый. Я прищурился. Луч света быстро тонул в белой каше. Я ничего не видел. Но я видел следы. Прямо перед входом были свежие вмятины, которые уже начало заносить. Не ботинки. Не звериные лапы. Те самые длинные, кривые борозды, заканчивающиеся в паре сантиметров от моего порога. И рядом с ними — едва заметные тонкие линии, будто что-то с когтями или ногтями скребло снег при движении. Следы не уходили прочь. Они кружили вокруг палатки. Не ровный круг — оно ходило туда-сюда, останавливалось, возвращалось, снова прижималось вплотную.

Я застегнул молнию так быстро, что зубцы едва не заели. И вот тогда я это услышал. Звук, от которого внутри всё похолодело, потому что он пытался — очень плохо пытался — казаться знакомым. Это был голос. Ни слов, ни предложений. Просто низкая, гортанная попытка изобразить человеческий звук. Так попугай имитирует смех, не понимая, что это такое. Звук шел откуда-то из-за деревьев, за границей света. Оно выдало: «Эй…» Тихо. Почти вежливо. Тишина. Потом ближе: «Э-э-эй…» Во втором звуке было больше выдоха. Больше уверенности.

Я прижал рот к рукаву, чтобы не было слышно моего дыхания, как ребенок, прячущийся под одеялом. «Эй», — попробовало оно снова, уже прямо за стенкой. Так близко, что я скорее почувствовал это, чем услышал — нейлон передал вибрацию. Голос был неправильным настолько, что я не могу объяснить, не впадая в драму. Он пугал не громкостью. Он пугал тем, что был «почти» таким. Будто что-то слушало, как говорят люди, и решило, что тоже так может.

Луч фонарика дрожал вместе с моей рукой. Стенка палатки снова выгнулась внутрь. На этот раз это не было похоже на ладонь. На этот раз это было лицо, вжатое в ткань. Я видел его очертания через нейлон: овал с какими-то буграми, похожими на кости или хрящи. Ткань натянулась на нем, проявились намеки на то, где должны быть глаза, где рот. Рот зашевелился. «Холодно», — сказало оно. А потом с каким-то смешком, похожим на хрип: «Тебе холодно».

Не знаю, почему именно это меня доканало, но меня прорвало. Я со всей силы лягнул стенку там, где было вжато лицо. Пятку обожгло от удара. Форма резко отпрянула. Нейлон выпрямился. Снаружи что-то издало звук, будто рвут мокрую тряпку. А потом снова началось это шуршание. Быстрее. По кругу. Шурх-шурх-шурх-шурх. Вся палатка содрогалась при каждом круге, оно задевало её, толкало, проверяло на прочность.

Я схватил ключи от машины. Не потому, что собирался ехать, а потому, что кнопка паники на брелоке казалась единственным оружием, которое не выглядело как шутка. Я влез в ботинки, руки тряслись так, что я дважды промахнулся мимо шнурков. Запихал спальник в чехол как попало, просто утрамбовал его. Кинул всё, что успел, в рюкзак и наполовину застегнул его. В голове билась одна четкая мысль: добежать до машины.

Из-за метели я не видел тропу. Пришлось нащупывать свои же следы ногами, как шрифт Брайля. Я рванул молнию и выскочил наружу. Холод ударил так сильно, что глаза мгновенно заслезились. Снег хлестал по лицу. Ветер толкал рюкзак, пытаясь свалить меня с ног. Я сделал три шага и чуть не рухнул, потому что следы уже занесло сугробами. Сзади что-то зашевелилось. Теперь оно не шуршало. Оно бежало.

Что-то с тяжелым глухим стуком врезалось в палатку — видимо, оно прыгнуло на неё сразу, как я вышел. Вся конструкция смялась. Дуги выгнулись, лопнули и сложились. Мой маленький островок безопасности превратился в раздавленную жестянку. В голове вспыхнула жуткая картинка: оно в ярости от того, что я ухожу.

Я побежал. Луч фонаря бешено прыгал, превращая лес в стробоскоп. Деревья возникали и исчезали. Моё дыхание звучало как заглохший мотор. И тут что-то вцепилось в мой рюкзак. Меня дернуло назад так сильно, что позвоночник хрустнул. Я упал на одно колено, лямки впились в плечи. Сначала я подумал, что зацепился за ветку. Но рюкзак потянуло в сторону — плавно и мощно. Я понял, что эта хрень меня тащит. Я извернулся, и свет фонаря на полсекунды выхватил его.

Оно было прижато к земле, но длинное. Слишком длинное. Тело было бледным, но это не было похоже на мех или кожу. Скорее на плотно спрессованный снег, принявший форму чего-то живого. У него были конечности, но гнулись они неправильно. Слишком много суставов. А голова… Голова выглядела так, будто на неё нацепили лицо, которое ей не подходило. Будто маску из мерзлой кожи натянули на кость. Рот открылся, и внутри я увидел темноту — мокрую и жуткую. Оно не зарычало. Не зашипело. Оно произнесло негромко, будто всё еще тренируясь: «Эй».

И снова дернуло, пытаясь стащить меня с тропы. Я сделал единственное, что имело смысл — сбросил рюкзак. Лямки соскользнули, и тварь улетела вместе с ним в белую стену, будто он вообще ничего не весил. Я вскочил и припустил во всю прыть. Сзади на секунду возобновилось шарканье, пока оно подстраивалось, а потом оно погналось за мной с новым звуком — частым перестуком, будто когти бьют по ледяной корке. Я слышал, что оно догоняет.

Нога провалилась сквозь тонкий наст, и я сильно приложился голенью обо что-то под снегом. Камень или корень, хрен знает. Обожгло болью, а потом она как-то странно притупилась. Я попытался встать, но нога не слушалась. Я заставил её, ковыляя и захлебываясь, слезы замерзали в уголках глаз. Луч фонаря выхватил табличку у входа — как чудо какое-то. Светоотражающий прямоугольник в этой круговерти. Стоянка была рядом.

Я вылетел на край площадки и увидел свою машину — темное пятно под слоем белого. Я так облажался с ключами, что выронил их. Пришлось шарить руками в снегу, сдирая кожу, паника делала пальцы деревянными. Нашел, вогнал ключ в замок, рванул дверь, чуть не рухнул на сиденье. Перестук когтей был уже за спиной. Я захлопнул дверь. Машину качнуло. Что-то ударило в бок так сильно, что весь кузов заскрипел. Я запер двери на инстинкте, будто замок мог остановить эту хрень.

Лобовое уже затягивало инеем. Снег облепил стекло. Я повернул ключ, мотор один раз чихнул. И тишина. Аккумулятор промерз в хлам. Машина решила присоединиться к буре и стать бесполезной. Еще один удар. На этот раз по капоту. Я посмотрел через лобовое и увидел на стекле тень в паре сантиметров от себя. Оно медленно сползало вниз. Не лицо. Не совсем. Просто бледный овал, прижатый к стеклу снаружи, оставляющий мокрое пятно там, где иней таял под ним. Рот зашевелился, звук через стекло был глухим. «Тебе холодно», — сказало оно. А потом снова этот хриплый смех.

Руки тряслись так, что я едва нащупал кнопку паники, но всё же нажал. Машину взорвало звуком. Ревел клаксон, мигали фары. Нелепая, отчаянная тревога посреди нигде. Тень вздрогнула. Оно соскользнуло с капота и упало в снег этим своим неправильным, ломаным движением. Голова повернулась на звук, будто оно не понимало, что это, будто слышало какой-то новый вид зверя. Оно сделало шаг назад. Потом еще один. Я крутил стартер снова и снова, умоляя мотор, как живого человека.

На четвертый раз машина схватила. Вентилятор печки слабо завыл. Фары прорезали снег двумя бледными туннелями. Я воткнул заднюю, не думая о заносах. Колеса провернулись, зацепились, заскользили. Машину мотало, я выправил её и вылетел на дорогу, будто бежал из горящего здания. В зеркале заднего вида через хаос метели я увидел, что оно стоит на краю стоянки. Больше не преследует. Просто смотрит. Оно медленно подняло одну руку, будто махало на прощание. А потом поднесло пальцы к губам и зашевелило ими, будто придавая форму звуку. «Эй», — сказало оно в последний раз. И теперь это прозвучало куда естественнее, чем должно было.

Я гнал, пока не выбрался на расчищенный асфальт и не увидел огни вдалеке. Трясучка не проходила. Голень под штанами распухла, и когда я наконец рискнул притормозить под уличным фонарем, я увидел, что ткань пропиталась кровью — тот камень рассек мне кожу до самого мяса.

На следующий день, когда мне подлатали ногу, я заехал на пост рейнджеров и спросил про того парня, чье имя было в журнале передо мной. Женщина за стойкой на секунду замерла, а потом отрезала, что журнал «не предназначен для публичного обсуждения» и если мне нужна информация, я могу подать официальный запрос. В глаза она мне при этом не смотрела. В травмпункте сделали рентген, сказали, что перелома нет, промыли рану и наложили швы.

Я постоянно прокручиваю в голове, как те следы кружили вокруг палатки и останавливались у молнии, будто оно знало, зачем нужен этот шов. Думаю о том, как оно тренировало это несчастное слово, раз за разом, подбирая интонацию. И каждый раз, когда я пытаюсь убедить себя, что это просто паника во время шторма, я вспоминаю это ощущение чего-то твердого через стенку палатки. И звук, с которым оно отлепилось от нейлона — мокрый и неправильный. С тех пор я под открытым небом не ночевал.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Кот домашний. Отвезли 01.01.2026 к родне в деревню погостить. Пропал. Четыре дня нет его. Хозяйка дома говорит - собаки задрали. Раньше, когда его привозили всегда возле дома крутился...

Завтра собираем родню-друзей-знакомых, идём искать...

Как думаете, жив?

Сейчас идут Святки — время от Рождества до Крещения, когда по славянским традициям граница между мирами истончается. Самое время для гаданий, верно?

Многие девушки по фану пытаются вызвать "суженого-ряженого". Но мало кто знает, что есть одно гадание, которое старые люди считали абсолютно черным и запретным. Это "зеркальный коридор".

Я наткнулся на одну историю, которая произошла в Твери, и она напрочь отбивает желание баловаться с зеркалами. Решил поделиться ею с вами, чтобы предупредить.

Суть гадания и ловушка

Схема классическая: ночь, пустая баня (самое "нечистое" место), два зеркала друг напротив друга и свечи по бокам. Образуется бесконечный туннель отражений. Считается, что в конце этого тунеля должен появиться будущий муж.

Но фольклористы и эзотерики в один голос твердят: в зеркале приходит не человек. Приходит Прикидник — нечисть, которая принимает знакомый облик, чтобы выманить гадающего или забрать его душу.

История Марины: когда отражение ожило

Студентка Марина решила на спор провести этот ритуал в бабушкиной бане. Она долго всматривалась в глубину коридора, пока свечи не начали трещать, а пламя не посинело.

В далеком 13-м отражении появилась фигура. Она приближалась, переходя из зеркала в зеркало. Когда фигура подошла к "поверхности", Марина узнала в ней Артёма — парня, в которого была влюблена.

Она обрадовалась, но тут же заметила три жуткие детали, которые спасли ей жизнь, но стоили рассудка:

1. Глаза. У "Артёма" в зеркале не было зрачков. Только мутные белые бельма.

2. Угощение. В зазеркалье на столе лежал не праздничный ужин, а кусок сырого, кровоточащего мяса.

3. Движение. Отражение начало выходить из рамы. Зеркало пошло рябью, как вода, и оттуда показалась синюшная, ледяная рука, которая схватила её за плечо.

Вместо голоса любимого она услышала могильный скрежет: "Ты звала? Я пришел. Теперь поужинаем вместе".

Марина успела закричать «Чур меня!» и разбить зеркало. Тварь исчезла. Но на её плече на всю жизнь остался багровый след от пяти пальцев, похожий на ожог. Самое страшное случилось с реальным Артёмом — в ту же ночь он попал в странную аварию, выжил, но до конца дней утверждал, что часть его души осталась в "стеклянном лабиринте".

Мораль

Святки — это весело, но не стоит открывать двери, которые потом не сможете закрыть. Зеркала — это не игрушки.

Ребята, текст не передает всей той жути. Я настолько впечатлился этой историей и темой Прикидника, что сделал атмосферный видеоролик с полной хронологией событий, звуками и визуализацией того, что она увидела.

Если у вас крепкие нервы и хотите погрузиться в эту историю по полной — welcome на YouTube. Но предупреждаю: смотреть лучше не в темноте.

👉 Здесь собрал еще больше жутких историй 👈

P.S. А вы или ваши знакомые сталкивались с чем-то странным во время гаданий? Расскажите в комментах, интересно почитать реальный опыт.