По раскисшей от дождя дороге шла Анна, крупная, высокая женщина, с большими чёрными глазами и правильными чертами лица, спешила в резиновых сапогах на стройку. В посёлке она была заметной фигурой, но не столько из-за её форм, сколько из-за неуёмной энергии и силы духа.1945 год. Только что закончилась Вторая мировая война. Страшная и разрушительная, она отняла у Анны мужа и двоих сыновей. Другая бы ходила, согнувшись от горя, сгорбленная страшными потерями, но только не она. Часто плакала по ночам в одиночку, поливая подушку горькими слезами и всматриваясь на фотографии своих любимых, но на людях Анна оживала. Иначе не позволял характер и должность: всё же руководить обеспечением строителей новой ТЭЦ, которую жители посёлка называли стройкой века, было ой как непросто, мужских рук катастрофически не хватало. В нескольких километрах строился секретный объект, а для его функционирования нужно было много электроэнергии. Вот эту станцию и предстояло построить в кратчайшие сроки.

Во время войны Анна Ивановна, как уважительно звали её жители посёлка, всего за один год наладила производство шерстяных одеял и валенок для фронта. Вот и поручили ей руководить набором персонала и материально-техническим обеспечением этой важной стройки.

Директором строящейся ТЭЦ был Фёдор Григорьевич, бывший фронтовик, без одной руки и с осколком в спине. Мужик неплохой, но инициативы своей боялся, или воинская служба сказывалась и заставляла ждать приказаний свыше, или от природы был робкий, хотя и воевал храбро, о чем свидетельствовали многочисленные награды. Впрочем, на подчинённых иногда срывался на крик. Только на Анну никогда не поднимал голоса, то ли повода она не давала, то ли уважал её за многочисленные советы и дельные предложения, то ли… В общем, отношения между ними были идеальные, если такие и существуют между начальником и подчинённым. Неудивительно, что сначала Фёдор на неё заглядывался, и даже ухаживать пытался, но всё зря, не шла женщина на контакт. Это распаляло фронтовика, влюбился он по уши, одиноких баб в посёлке было пруд пруди, а ему Анну Ивановну подавай. И потерял бы ум, если бы не партийное задание. Серьёзное дело отвлекло от любви – на стройку из лагерей пригнали пленных немцев, специалистов по строительству. И хотя было их всего семь человек, но они сразу показали свой профессионализм. Работали неспешно, без длинных перекуров, обычных для местных строителей. Посидят минут десять и снова за дело берутся. Часто смотрят на чертежи, все меряют и обсуждают. Со стороны казалось, что саботируют, ведь работали на первый взгляд слишком медленно, однако Анна видела, как быстро стала продвигаться стройка.

Появление немцев в первое время стало шоком для жителей посёлка. Бабы, дети, фронтовики смотрели на них и судачили:

– "Фашисты проклятые, а выглядят как люди. Смирные, как провинившиеся дети, глаза опускают в землю. Нашкодили на нашей земле, столько горя принесли, а мы их кормим."

Особенно возмущал тот факт, что норма хлеба у пленных была больше, чем у жителей посёлка. Но со временем и к этому привыкли, некоторые даже жалели их. Хотя Матрёна, потерявшая на войне двоих сыновей, работавшая поваром в столовой, однажды чуть не налила им в суп отравы из корней одуванчика. Хорошо, что Анна увидела, остановила её. Хотя и сама, всматриваясь в лицо какого-нибудь немца, иногда думала:

– Может, этот и убил моих родных...

Но её задачей было обустроить их на зиму. Сначала немцев разместили в бывшей церкви, которая не имела отопления, да и к тому же была прилично разрушена ; советская власть использовала её как склад. И она приняла непростое решение: отдать пленным свою избу, а самой пока пожить у невестки, всё веселее будет. Так и поступила, однако в дом заходила частенько, посмотреть, как содержат жилье постояльцы. На удивление чистота в доме была идеальная. Более того, изгородь починили и даже палисадник с цветами посадили до зимы.

«Фашисты, а работящие, чистюли. Что им не сиделось у себя в Германии? Тоже, наверное, близкие ждут там», - возникали мысли. Первое время она инстинктивно побаивалась заходить к немцам, вдруг набросятся и убьют. Но со временем свыклась и заходила к ним как к себе домой.

Среди пленных был один немец, высокий, худой, с голубыми глазами и светлыми волосами. Фридрих , так его звали , был у них старший, и все его слушались беспрекословно. Он иногда так сильно кашлял, что сгибался в три погибели. Анна не смогла смотреть на его мучения и побежала в Матрёне, травнице:

– Пойдем, глянешь немца, чахотка у него, а может, и туберкулёз, помочь бы надо. Матрёна неторопливо собралась, накинула шаль на плечи и пошла на стройку.

– Да что так беспокоишься? Помрет ; так туда ему и дорога, сколько нашего народа поубивали.

Анна промолчала. Матрёна на стройке долго смотрела на немца, и когда тот зашёлся в кашле, сказала:

– Я приготовлю нужный отвар, но ему бы надо ещё попить барсучий или медвежий жир, на крайний случай поесть сало. С трудом, жили-то впроголодь, но сало нашлось. Барсучий жир Анна тоже разыскала у местного лесника и после пошла к пленным. Увидев её, немцы встали, как обычно, а Фридрих придвинул к ней табуретку, глядя голубыми глазами, в которых вспыхивали искринки то ли радости, то ли смеха. Такой взгляд смущал, и она довольно грубо произнесла:

– На, бери. Отвар надо пить три раза в день.Она взяла чашку, наполнила снадобьем наполовину и протянула немцу. Когда тот взял её, его палец на секунду коснулся кожи Анны, и она почувствовала тепло, смешанное с чем-то далёким, забытым, что пробежало по телу, вызывая дрожь. Она отдёрнула руку и минуту стояла как вкопанная, забыв цель своего прихода. Потом резко двинулась к кухонному столу, сняла с верхней полки разделочную доску и отрезала кусок сала. Предательская слюна заполнила рот, страшно хотелось съесть его самой, но она резко подняла голову и усмехнулась над собой, увидев, что больной продолжал стоять со стаканом в руке.

– Пей! – и она изобразила кашель так смешно, что присутствующие заулыбались, но все поняли её, и Фридрих выпил.

– Айн, цвей, драй.

Айн таг, – Анна уже кое-что кумекала по-немецки, да и сами немцы учились русскому, приходилось.

– Спасибо, фрау,– Фридрих пристально смотрел на нее.

Анна вместо ответа протянула кусочек сала:

– Айн таг, а остальное завернула в бумажку

Затем достала бутылочку барсучьего жира и налила в столовую ложку. Вскоре все этапы лечения были понятны Фридриху, и он бросился к шкафчику, повторяя:

– Айн момент фрау, айн момент!Из стакана достал два кусочка сахара и протянул Анне:

– Спасибо! Спасибо! Она немного подумала, после взяла сахар, оторвала бумажку от сала и бережно завернула в неё подарок. Присутствующие молча наблюдали за её аккуратными движениями, а у Фридриха блеснула слеза. Он резким движением смахнул слезинку с ресниц и поднёс руку к сердцу:

– Спасибо!

Анна Ивановна, гром-женщина, растерялась, потопталась на месте, но слов не было, и, почему-то поклонившись, быстро развернулась к порогу. Сахар жители посёлка с войны почти не видели, немцам же его давали немного, но ежедневно.

Дома она устроила праздник для своего внука Мити. Положив кусок сахара в руку, она ударами ножа расколола его на мелкие кусочки и разложила в блюдце перед парнишкой. А крошки смахнула себе в рот, ощутив сладость мгновения. Второй кусок оставила на праздник. В следующий раз, когда зашла в свою избу, Фридрих дал ей семь кусков сахара, видимо, немцы не трогали выделенный им сахар. А потом вручил букет осенних полевых цветов, заставив сердце женщины трепетать. Нет, не только от волнения, а от того, что скажут бабы, увидев, что от немцев она выходит с цветами.

Может, пронесёт, и никто и не увидит. Но, как назло, ей встретилась Матрёна прямо при выходе из ограды.

– Ох, Анна Ивановна, тебе фрицы и цветы уж дарят? – язвительно спросила она.

– Что ты, Матрёна, сама вот букетик нарвала, – неожиданно для себя соврала Анна и покраснела.

– Ну-ну, – пробормотал травница, – сущая немка стала.

Так с её подачи и стали в посёлке за глаза называть Анну немкой, что дошло и до невестки, которая теперь стала смотреть на сахар укоризненно:

–  Не бери от них, жили без него, и ничего. А то народ судачит, что предаешь родину...

Анна посмотрела на внука, уминающего сахар, и вздохнула:

– Может, и впрямь ты права…

И перестала ходить к немцам, благо, отвара хватало да и барсучьего жира тоже. Однако на стройке она часто видела Фридриха, но старалась держаться подальше. Несколько раз он пытался двигаться в её сторону, но та быстро уходила. Так как рабочих рук не хватало, то на стройке бабам приходилось раскидывать песок и мешать бетон, и Анна иногда, когда выдавалось свободное время, брала вместе с ними в руки лопату, чтобы помочь.

И вот как-то однажды она снова грузила песок в тачки. И вдруг увидела, как Фридрих, взяв лопату у работницы, бросает песок в её тачку. Он работал молча, нагребая полную лопату с верхом. Когда тачку наполнили, то он подошёл и протянул пакетик бумаги с сахаром:

–  Берите. Если не возьмете, то пить лекарство не буду.

И Анна взяла, раскрыла бумагу и стала раздавать сладость всем женщинам, находившимся рядом, но один кусок оставила для Мити.

–  Вишь, как немец тебя, Анна Ивановна, обожает! Смотри, сколько сахара собрал. Небось за месяц ото всех оторвал! И чем ты его приворожила? – Светлана была язвой, хотя и безобидной, и добавила со вздохом:

–  А что, тоже мужики, и тоже страдают.

–  Молчала бы, вертихвостка, тебе бы смешить не народ, а коров. Жаль, что всех в войну порезали, – приструнили её другие бабы.

Через три месяца Фридрих поправился, исчез его утробный кашель, даже пополнел слегка. А ещё через шесть месяцев немцев увезли, так что Анна и увидеть их не успела в последний раз. Когда она зашла в избу, то печь ещё теплилась, а на столе в вазочке лежал сахар, много сахара, и рядом записка, на которой большими буквами кричало слово: «Спасибо!!!», и сердечко, разукрашенное красным карандашом.

Анна опустилась на табуретку, взяла в рот кусочек поменьше, почувствовала сладость во рту и всплакнула. Потом достала из холщовой сумки фотографии мужа, сыновей и повесила их в комнате. Затем начала большим ножом скоблить деревянный пол, смачивая его водой. Мытьё пола продолжалось долгие три часа…

Красить полы в посёлке начнут только через двадцать лет, а Анна Ивановна уйдет из жизни. Внук Дмитрий уже женится, у него появятся две дочери и сын Михаил. С ним прабабушка Анна ещё успеет повозиться, а правнучки появятся позже. Михаил через двадцать лет после смерти прабабушки женится на девушке из семьи поволжских немцев, переселённых в Сибирь во время войны. Окончит технический вуз и станет инженером. По распределению попадет в город Фрунзе (Бишкек) в Киргизской Республике, которая тогда ещё была частью Советского Союза. Работа, квартира, первый ребёнок, всё было хорошо.

Но грянула перестройка, разжигаемый среди местного населения национализм к русским заставил многих из них в спешке покидать республику, бросая нажитое имущество. Такая же участь ожидала и семью Михаила. Большинство возвращались в Сибирь, но семьи, в которых хотя бы один из супругов имел немецкие корни, уезжали в Германию. Туда же отправились и Михаил с семьёй.

Надо сказать, что встретила их новая родина без радостных объятий, но с достоинством и приличием, на первых порах обеспечив и социальными пособиями, и жильём. Поселились они в небольшом городке неподалеку от Гамбурга.

Алёна, жена Михаила, достаточно хорошо знала немецкий и быстро нашла работу, а её мужу никак не давался чужой язык, поэтому пришлось в первое время перейти на рабочую специальность электриком. Обслуживал домовладения в посёлке и упорно учил язык.

Однажды его направили на замену электросчётчиков и проводки в частный дом к старикам, пенсионерам. Его встретили пожилые супруги, худые и высокие, с морщинистыми лицами, они были чем-то похожи друг на друга, как брат и сестра. Хозяин показал своё хозяйство и обратил внимание на сильный акцент работника. Поинтересовался:

–  Откуда родом?

–  Из России, – ответил Михаил, открывая свой ящичек с инструментами.

–  А точнее, – приставал старик.

–  Из города Фрунзе, русский, а жена немка, – пришлось удовлетворить его интерес.

Через полчаса работа была сделана, и он хотел попрощаться, но старик пригласил электрика за стол выпить чая. Михаила очень удивило такое приглашение, за год работы ничего подобного он не слышал от хозяев, не было принято это у немцев. Он отказался, сославшись на работу, хотя в душе и побаивался, чего бы лишнего не брякнуть на своём ломаном немецком. Но старик не отставал и пригласил их с женой на чай вечером, чем опять удивил Михаила, и он пообещал прийти. После работы он поделился с Алёной новостью. Та тоже удивилась, но решила, что надо идти, коли обещание дано.

Вечером они оказались в доме стариков. За чаем и познакомились поближе. Супругов звали Эльза и Фридрих, на вид им было под восемьдесят лет, но двигались проворно. Кроме чая, конфет и печенья предложили выпить сливовой настойки, также подали второе, баварские сосиски с картофелем фри, чем окончательно повергли молодых в смущение. Когда налили по рюмочке, Фридрих неожиданно предложил:

–  Выпьем за дружбу народов России и Германии!

«Тост-то хороший, но необычный для Германии», – пронеслось в голове у Михаила, но он с удовольствием согласился. Молодые принялись за сосиски, а старик произнес:

–  В своё время меня спасла одна женщина в небольшом посёлке на Урале. До сих пор вспоминаю её, высокую, дородную, сильную женщину. Я был в плену, работал на стройке, и меня замучил кашель, а она меня выходила. Не знаю, жива или нет, но собираюсь съездить в этом году.

Михаил оторвался от еды и спросил:

–  А где на Урале?–  Поселок Новониколаевск.

Михаил бросил вилку и, вытаращив глаза, уставился на хозяина:

–  Так я там и родился!

–  Что? В этом посёлке?! Ты же говорил, что из города, забыл уже название.

–  Приехали мы из Фрунзе, но родился и вырос я в Новониколаевске. Там почти 18 лет прожил, потом поехал учиться в институт, – быстро заговорил Михаил так, будто ему не верили.

–  Удивительно! А ты не знал Анну Ивановну случайно? Фамилию не знаю, к сожалению.

–  Без фамилии сложно, хотя сестра там живёт, можно спросить, но посёлок большой. А может, адрес дома знаете?

–  Адрес знаю. Карла Маркса, 11.

–  Не может быть?! Так это Анна Ивановна, моя прабабушка, она там жила!

–  Твоя прабабушка? И как она? - почти вскричал старик.

–  Умерла. Уже давно, в 1961 году, когда мне было три года.

–  Жаль, как жаль! Это она меня спасла от болезни, всю жизнь вспоминаю её. Ты, Эльза, прости, но я...Фридрих встал из-за стола, плечи его беззвучно тряслись, он искал платок. Эльза вскочила и сунула ему полотенце. Через пару минут старик успокоился:

–  Давайте выпьем за доброту твоей прабабушки, за человечность!Они молча выпили и теперь переваривали произошедшее. Потом старик встал и попросил подняться Дмитрия. Обнял его крепко и опять заплакал, через слёзы произнеся:

–  У доброй прабабушки должен быть хороший внук. Её ни разу не обнял, так хоть в тебе утешенье найду.

Смахнул слёзы, сел и попросил Эльзу принести бумагу и ручку.

–  Тебе в этом посёлке делать нечего. Надо ехать в большой город, там должность инженера тебе поможет сын получить, у него своя фирма. Я напишу ему письмо. Но язык тебе придётся выучить, чтобы потом устроиться на лучшее место. Это будет моей благодарностью за доброту твоей бабушки.

Так жизнь Михаила стала быстро налаживаться.

Прошло 20 лет, уже давно нет ни Фридриха, ни прабабушки. Но хочется верить, что там, на небесах, они вместе и улыбаются, видя, что у Михаила в Германии всё сложилось и жизнь удалась и он не забыл родную прабабушку..

Ps. Рассказ написан по воспоминаниям русского немца, с которым учился, но когда я послал этот рассказ на немецком языке ему, то ответа не получил.

А ведь писал, чтобы напомнить немцам , ныне живущим о недавней истории...

Товарищ пишет про Тихановских, но это же просто испанский стыд) Да даже если бы батька внезапно умер. Вы реально представляете эту парочку из цирка уродов властителями Беларуси? Не, ну серьезно?)) Беларусы не долбоебы как хохлы, с ними эта хуйня с печеньками, майданом и абрамсами в Москве не прокатит.

Казахи, я живу буквально на границе Казахстана, бывал там сто раз. Казахи почти все офигенские ребята, реально нормальные соседи. Кроме опять таких же баламутов на пиндосском содержании, которые вопят о русской интервенции и великой казахской нации. Но этих ебланов там очень мало, поэтому несколько лет назад великая казахская революция не взлетела.

Татары, бля, эти вообще мусульмане во многом. "Незваный гость хуже татарина". А вот хуюшки, татары вообще охуенны, живут, один из самых процветающих регионов. Конечно они хитрожопые, тут уж ничего не поделаешь) Но мне временами кажется что они более русские, чем сами русские)

Якуты, башкиры, да вообще все те, кто живут как люди, если не как братья, то как добрые соседи, вообще ни к кому нет претензий.

Пусть не родные, но двоюродные, троюродные, но свои.

А если так вышло что вы не братья, на гиляку, жаренные колорады и все это.

Бородатые обезьяны режь кафиров.

Тогда уж идите на хуй, нам такие "братья и соседи" в хуй не впились.

Свинорейх мы конечно задавим. А вот что с любимым венценосным халифатом делать я даже уже не знаю.

Это был один из очерков позднего СССР о русской эмиграции. Я его публикую не столько для того чтобы сказать "вот какие все сволочи были, как все было плохо", а для того чтобы посмотреть со стороны, как в СССР, где про эмигрантов особо не говорили, в конце восьмидесятых в одной из главных газет - "Известия" - был опубликован большой материал на эту тему.

Часть 2/7

Часть 1: https://pikabu.ru/story/venok_ternovyiy_1988_chast_17_13658125

…Чем же закончился их разговор — оскорбленной нами, отвернувшейся от нас эмигрантки с русским интеллигентом? Она отдала Лихачеву для бунинского музея в Орле ксерокопии неизданных писем, хранящихся в Лидсе, книги с надписями писателя, портрет Бунина кисти Добужинского, очень известный по репродукциям. Уникальнейшее большое блюдо из чистого серебра с солонкой, тоже серебряной. Когда Бунин получал Нобелевскую премию, русские писатели в Стокгольме преподнесли ему это блюдо. Лихачев улыбнулся.

— У нас ведь серебро сейчас с большими примесями, а это — чистое, старинное, да еще такой величины! В английском аэропорту чемодан мой как зазвенел!.. Такого звона еще не слышали здесь. Меня оттеснили, всего обшарили, ну все — и ноги, и все-все. Как в тюрьме. Советник нашего посольства возмутился: председатель Фонда культуры, с дипломатическим паспортом. К тому же приехал по приглашению англичан, не от Фонда. Прибежал, короче, начальник аэропорта Хитроу: «Вы имеете претензии?» — «Нет,— говорю,— я понимаю, это в целях безопасности». Когда это было? Год с небольшим назад, недавно. Но до этого Милица Грин передала для Орла пишущую машинку Бунина — «Ремингтон», старинная, большая и высокая, у Толстого такая же была; затем передала накидку на постель, на которой он умирал, жалкая такая накидка была, затем бумажник его, вечное перо, еще что-то.

Говоря о подвижничестве Д. Лихачева, нельзя не вспомнить другого подвижника — И. Зильберштейна. Сколько он, не учреждение, не организация, а именно он, сумел вернуть на Родину ценностей из-за рубежа! Это он, Зильберштейн, был инициатором создания музея личных коллекций, бился за него долго и отчаянно и так и не дожил до его открытия.

— Все держится на энтузиастах,— сказал я Лихачеву.— А нельзя ли энтузиазм отдельных лиц объединить в систему?

— В систему обратить — не станут передавать…

Система давняя, устоявшаяся, перед ней пасуют и художники, и коммерсанты, и политики. И выдающиеся личности, и серьезные учреждения.

Конечно, опыт сотрудничества помаленьку обретаем, не без этого. Осваиваем нулевой цикл. Правда, в случае, о котором пойдет речь, не наша инициатива, не мы, а к нам шли навстречу, мы лишь не свернули с того пути, по которому долго шли к нам. Но все равно приятно. Каждый такой опыт на пользу.

В Париже оказался проездом живущий в Лихтенштейне Эдуард фон Фальц-Фейн, в общении с русскими — Эдуард Александрович. Ему 76 лет, на вид — 60, не более, мобилен, подвижен («Я живу как следует, не пью, не курю, очень рано ложусь спать»). Предки его — немцы, двести лет назад приехали в Россию. В Гавриловке, недалеко от Херсона, отец держал имение.

— Он был замечательный агроном, а у его мамы, моей бабушки, было свое пароходство на Черном море, и они каждую неделю продавали зерно в Англию. А сейчас, слушайте, мы покупаем зерно в Америке. Стыд и срам, у нас же замечательная земля. Надо продавать, а не покупать. В 1917-м мать вывезла меня, пятилетнего, из России. И я в душе остался русским!.. Дядя мой, дядя Федя, был основателем заповедника «Аскания-Нова». Начинался заповедник со стаи птиц, медведя, волка, оленя и лани. А потом дядя завозил животных и птиц со всего света, остров в степи.

…Тридцать лет (!) Эдуард Александрович хлопотал о том, чтобы в «Аскании-Нова» установить мемориальный памятник дяде. Отказали: памятники помещикам! Капиталистам! («Обидно было, за рубежом пишут: основатель — Фальц-Фейн, а на родине ни слова, как будто все с неба свалилось».)

У Эдуарда Александровича русский дух и немецкая кровь. Деловитость и хватка — редчайшие.

— В антикварных лавках и всюду на распродажах я стал покупать картины, документы, предметы, связанные с Россией. Давно начал, задолго до моды на наше русское искусство. Сейчас у меня на вилле в Лихтенштейне около 50 полотен русских художников, виллу прозвали «русский дом». Я вхожу и оказываюсь в России. Я передал на Родину 15 картин — Репин, Айвазовский, Коровин и так далее. На распродаже в Монте-Карло, это уже около десяти лет назад, я купил около ста книг из дягилевской библиотеки и все передал Академии наук Украины. Конечно, бесплатно, я же родился на Украине, как же. Мои предки по материнской линии Епанчины, знаменитые адмиралы, которые сражались против турок. Если пойдете в Ленинграде в Морской музей, увидите там чудные портреты моих предков. Я подарил музею архив Епанчиных. Мне говорили в СССР, что Пушкин знаком был с князем Лихтенштейна. Я в архиве потратил много времени, пока в архиве князей в Вадуце обнаружил дневник посла в Петербурге, принца Фридриха, там описаны все подробности встреч его и гуляний с Пушкиным. …Я стараюсь приобретать уникальные вещи, которых у вас нет.

— Как вы выясняете это?

— Посылаю каталог в Советский Союз. Фонд культуры или Министерство культуры отвечают: то-то и то-то. Те картины, которые увезли немцы, можно иногда получить через трибунал, этим должны заниматься правительство и посольство. Но это сложно, у картин было уже пять или шесть хозяев, покупали — перекупали. Мне лично не удалось ни разу найти картину у того, кто ее вывез из России, поэтому я не могу востребовать ее для Родины, все — покупаю.

— В чем ваш бизнес?

— У меня два туристических магазина. Часы, шоколад, сигареты, сувениры — туристам не надо бегать по нескольким магазинам, у меня есть все. Раньше автобусы проскакивали мимо меня, а теперь останавливаются — до 40 в день, в каждом автобусе по 50 человек, — Фальц-Фейн смеется: — Если бы американцы знали, куда потом идут их деньги, они бы так много не тратили. Я — единственный русский в Лихтенштейне. Каждый год устраиваю пешие переходы через Альпы по маршруту Суворова. Это же страшно интересно — 30 километров в горах! В августе погода хорошая, высота 2600 метров! Со мной идут до двухсот иностранцев. Я позвонил советским дипломатам в Женеву и Берн: как вам не стыдно, такой переход, а из русских — я один, неужели никому это не надо? И пришли 50 русских из Женевы и 50 из Берна. И сто иностранцев — пополам. А на будущий год мне обещали двести русских, чтобы их было больше, чем швейцарцев. Я выпустил суворовскую марку — единственная суворовская марка за границей. Попросил об этом нашего князя, он имя Суворова знает отлично. А три года назад поставил Суворову памятник. Я — вице-министр туризма у нас, так что ни у кого на это разрешения не спрашивал.

…После тридцати лет хлопот Фальц-Фейну разрешили, наконец, поставить в «Аскании-Нова» памятник дяде.

— Я сам целиком заплатил за него, но Верховный Совет дал разрешение и этим оказал услугу не просто мне лично, но и русской культуре, для которой дядя мой сделал много.

Благодарный Фальц-Фейн уже после этого за большие деньги купил в Лондоне и передал нам в дар картины Лебедева и Левицкого. Совсем недавно, и тоже в Лондоне, приобрел Маковского «Русский рынок».

— Приехали московские представители за Репиным, но он оказался вдвое дороже. Они ничего не смогли купить, и я подарил им Маковского, чтобы не возвращались пустыми.

— В родных местах не удалось побывать?

— Как же! Летом в прошлом году. Самолетом до Москвы, самолетом до Херсона и на автомобиле до Гавриловки. О, как меня принимали — по-русски! Через 70 лет вернуться… Меня целовали, плакали, и я всплакнул — я же русский. Старушка, которая была нянькой у папы, ей уже под девяносто, она собрала мне землю и положила в мешочек, который сама сшила. Она сказала мне: передай это дочери, пусть она посыплет на твою могилу, когда ты умрешь…

— А свой дом?

— Наш дворец разрушен, все разрушено… Знаете, живы еще те, кто помнит и родителей, и даже бабушку, она мать моего отца и дяди Феди, который основал «Асканию-Нову». Ее убили, и, когда хоронили, все плакали. В 1917-м она отказалась уезжать из России. Мы ее уговаривали: кончатся ужасы, — вернемся. Она осталась. Ей было 85 лет. …И ее убили.

— Кто?

— Не будем об этом… Революция… Я забыл, понимаете? Я хочу смотреть вперед.

— А если бы памятник дяде Феде так и не разрешили поставить, отразилось бы это, в конце концов, на вашей миссии?

— Очень!

В Париже я познакомился с профессором Рене Герра. Он не эмигрант — француз, однако нельзя миновать его, говоря о русской культуре во Франции. Я убежден, мы не сможем установить тесных, искренних отношений с наследниками нашей культуры за рубежом без того, чтобы не установить их с теми французами (немцами, американцами, англичанами и т. д.), кто связан тесно с нашей эмиграцией, кто так или иначе проявляет интерес к нашей истории, нашей культуре.

О Герра много слышал еще в Москве и хорошего, и плохого. Еще больше услышал в Париже, тоже разного. Меня он интересовал как обладатель фантастического собрания русской литературы, в особенности поэзии, первой эмиграции.

Розовощекий, с бородкой — преуспевающий молодой мужчина. Поэзию знает от Пушкина до Ахматовой, языком владеет безупречно, мог бы поучить русской речи многих русских. Передаю его рассказ в чистом виде.

— Я родился в 1946 году, вырос на юге Франции, в Канне. Отец преподавал немецкий, мама вела математику, потом стала директором женских курсов. Однажды к маме пришла русская старушка с длинными косами. «Внучке нужны уроки математики, но у нас нет денег. Я могла бы кому-то из ваших сыновей давать уроки русского…» Мама уроков не давала, так как была из богатой купеческой семьи. Но и обидеть женщину не хотела, согласилась на несколько уроков, а меня для вида отправила к ней. Там был старик, видимо бывший офицер, он любил выпить, лежал на скамье. Лампады. Грязновато. Приходили какие-то странные люди, певчие из церкви, офицеры. Потом — пасха, куличи. Это была экзотика. И эти люди увлекли меня. Они кормились тем, что делали игрушки. Эти люди оказались за бортом, и я увидел Россию, как град Китеж, затонувший мир. Как миф. У старушки оказался талант, я еще не знал слов, но читал с увлечением: «У лукоморья дуб зеленый». И она мне сказала: я сделаю из вас русского. Единственное условие: вы никогда ничего не сделаете против моей страны; мы здесь в изгнании, но это моя Родина.

Я забросил все свои дела, и родители пришли в отчаяние: зачем тебе русский? Я изучал уже и немецкий, и английский.

В лицее читала лекции Екатерина Леонидовна Таубер, русская поэтесса, ее ценили Бунин, Зайцев, Ходасевич. Вышла как раз антология русской эмигрантской поэзии, там были и ее стихи. И она подарила мне экземпляр: «Любимому ученику…» Это было мое первое приобретение.

У нас была большая колония русских. Мамонтов, сын купцов; князь Гагарин, адъютант военного министра, он был старостой в церкви. В Канне — старинная роскошная церковь с большим садом, там у русского царя были свои угодья. А священником был Николай Соболев — бывший казак. Помню, впервые за церковной оградой 300—400 русских. Им уже тогда было под 80. В военной форме, с шашками. Я узнал, что есть такие русские летние лагеря, и дважды, в предпоследний и последний годы лицея, ездил туда. Было там русских около ста пятидесяти. И я был единственный француз. Закон Божий, пение по-старославянски… «И за царя, за Родину, за веру мы грянем громкое «ура, ура, ура», «Рябину» — все это я пел. Там оказался и бывший доцент Киевского университета философ-богослов Владимир Николаевич Ильин. Он целыми вечерами говорил мне о русской культуре. Мы поднимались в горы на три тысячи метров, а ему было уже 75 лет. Его книги мне — второй русский дар.

Я решил стать славистом. Приехал в Париж, поступил, в институт восточных языков при Сорбонне. Занимался русским языком по 10—12 часов в день, это была моя страсть. Пока не определился в общежитие, мог бы жить в гостинице. Но я пошел к русским. Жил на Монмартре у старушки, в обстановке русской избы. Меня принимал князь Бейбутов, знаменитый в Париже водопроводчик, он играл на балалайке и семиструнной гитаре. У входа в русскую православную церковь Серафима Саровского, где толпились офицеры, актеры, извозчики, я познакомился с будущей женой.

Мне предлагали писать магистерскую работу о Маяковском или Демьяне Бедном. Это было бы беспроигрышно для будущего. Но я уже давно был на стороне побежденных. Это они впервые обратились за помощью к нам в семью, люди интеллигентные и беспомощные, не от мира сего, которые не смогли приспособиться ни в России, ни здесь. Я хотел писать о Бунине или Ремизове, но узнал, что еще жив Зайцев. Я отправил письмо Борису Константиновичу и через два дня получил ответ: пожалуйста, жду. Ему было уже 85 лет, он был одинок. Мы сблизились, практически я был его секретарем. Там у него познакомился с последней писательской эмиграцией — Адамовичем, Берберовой, Вейдле и так далее.

В 1967 году я с группой французских студентов поехал в Советский Союз, по обмену. В Брест-Литовске вышел на вокзал и услышал родной мне язык. И тут же — буфет: холодные пирожки и грубые буфетчицы… Я был в Союзе два месяца, смотрел на все глазами эмигрантов и понял, как мне все это близко, дорого и… чуждо. Я видел общество, извините меня,— нездоровое. Говорю, потому что мне все это было тяжело. Из всей группы только я и переживал; и был рад, что мои эмигранты, мягкие, деликатные и прочее, не остались здесь, хотя и во Франции они никому не нужны. Они из другого теста, а я увидел жизнь жесткую, в которой надо приспосабливаться.

Вернувшись, я стал собирать книги, я понял — это пробел в России: эмигрантская литература, культура вообще.

Когда в 1970 году Брежнев приехал в Париж, Зайцева посадили под домашний арест как «апологета белого движения». По просьбе Советских властей. Боялись, наверное, что бомбу бросит. Старику было под девяносто, едва ходил, и каждый день полиция проверяла — дома ли он. Об этом «Фигаро» тогда писала, я подавал протесты. В самом конце жизни Зайцеву предложили опубликоваться в СССР. Борис Константинович заколебался, и я сказал: «Не надо. Что-нибудь вам сократят, исказят, дадут не то предисловие. Вы не должны испортить биографию в конце жизни. Пусть вас напечатают посмертно». И он согласился. Это было в 1968 году, и я, скажу правду, был уже под влиянием поездки в Москву.

В самом начале семидесятых я жил в Медоне, недалеко от Парижа. И я стал устраивать дома литературные вечера. Приходили Одоевцева, Варшавский, граф Шувалов, тоже писатель, Шаршун, Анненков, Терапиано, Адамович… Человек 12—15, писатели и художники. Читали, обсуждали. Это были последние искры. Шаршун читал свою прозу. Одоевцева — ответ Надежде Мандельштам, который, к чести наших газет и издателей, не стали публиковать, оригинал письма хранится у меня. Но это длилось недолго… Все уходили…

С 1975 года как приват-доцент я начал читать и до сих пор читаю лекции о русской эмигрантской литературе в институте восточных языков — о Ремизове, Бунине, Зайцеве, Шмелеве, Тэффи, Набокове. Это не семинар, а настоящий курс, есть письменный экзамен, устный экзамен. Занимаются в среднем где-то 15—20 студентов.

В 1985 году стал профессором института.

Герра оказался незаурядным гидом по русскому Парижу. Мост Александра III, улица Петербурга, сквер Льва Толстого, улица Невы…

— Хотите увидеть островок Руси?

Мы поехали на Сергиевское подворье, к вечерней службе.

— История такова. Русские эмигранты в Париже оказались в растерянности — чужая страна, чужой народ. У них оставались только память и религия. Православие, церковь — главное убежище и приют. Вскладчину (шли и деньги, и кольца, и другие ценности) они купили лютеранскую церковь на Гринель — в 1924 году, купили этот весь участок, перестроили под православный храм. Тут же — богословский институт, в котором готовились будущие русские священники для эмиграции, рядом — домики, где жили преподаватели. Занятия вели профессора Бердяев, Булгаков, Франк, Вышеславцев. Здесь собрался весь цвет русской религиозной мысли, это была настоящая духовная академия. Издавался свой журнал «Путь». Именно сюда, кстати, поступил и «бунинский Митя» — архиепископ Сан-Францисский Иоанн Шаховской. Недавно здесь для бурсаков построили новое общежитие, это город помог. Ширак.

…Но, конечно, главная достопримечательность — очаги русских писателей. Дом, где жил Бунин. Старый лифт, лестница с чугунными перилами, старинная дубовая дверь! Типичный петербургский дом.

— Он снимал здесь квартиру. Да и остальные снимали, только у Мережковского была своя, купил еще где-то в 1906 году.

— Правда ли, что Мережковский тоже был реальным кандидатом на Нобелевскую премию, которую получил Бунин?

— Да, реальным. Об этом писали и у вас, Мережковский даже предложил заранее разделить эту премию. Шкуру неубитого медведя. Они все на одной линии метро жили — Бунин, Мережковский, Ремизов, Тэффи и в конце этой линии Зайцев. И Бунин, и Зайцев говорили: «улица Пасси — наш Арбат». Они писали ни для кого, для отвлеченного будущего. Они уехали с огромным потенциалом, и это была потеря для страны, лишившейся своей интеллигенции. Русское зарубежье — целый материк, белая эмиграция — явление уникальное в истории человечества. Их вклад в русскую культуру до сих пор недооценен. Вторая эмиграция — уже другие, более жесткие, более приспособляемые к новым условиям, они уже прошли советскую жизненную школу. А третья эмиграция вообще чужда мне. За исключением тех, кого вынудили уехать из СССР. Они уже слишком советские, я предпочитаю иметь дело просто с советскими. Они в большинстве беспардонны. Приезжают как борцы. Ну, какие они борцы? Да еще с претензиями: Франция должна… Франция им ничего не должна. Когда приехала первая эмиграция, на революционную Россию многие смотрели с обожанием, и Бунину с Зайцевым некоторые наши знаменитые писатели не подавали руки. А в 50-х, 60-х, 70-х пришло разочарование вашей страной, и третью эмиграцию стали встречать как героев. Носятся с ними — и переводы, и доходы, и внимание. Так и получилось, что первую эмиграцию отринули по причине советской власти, вторую встретили с объятиями по той же причине. Как-то тут устроили встречу первой и третьей эмиграции — полное непонимание. И это закономерно: другие интересы, другая философия, другие ценности. Я на эту встречу даже не пошел… То были люди из другого мира — мягкие и во многом наивные. Теперь их почти нет.

— Богадельня?

— Не только. Доживают и по квартирам. …Вот дом проезжаем, смотрите, здесь жили, в одном доме, Ремизов и Евреинов… А вот, видите, церковь, а там напротив дом, здесь жил Вейдле. Ну вот, вот, дверь и два окна горят…