Это был один из очерков позднего СССР о русской эмиграции. Я его публикую не столько для того чтобы сказать "вот какие все сволочи были, как все было плохо", а для того чтобы посмотреть со стороны, как в СССР, где про эмигрантов особо не говорили, в конце восьмидесятых в одной из главных газет - "Известия" - был опубликован большой материал на эту тему.

Часть 2/7

Часть 1: https://pikabu.ru/story/venok_ternovyiy_1988_chast_17_13658125

…Чем же закончился их разговор — оскорбленной нами, отвернувшейся от нас эмигрантки с русским интеллигентом? Она отдала Лихачеву для бунинского музея в Орле ксерокопии неизданных писем, хранящихся в Лидсе, книги с надписями писателя, портрет Бунина кисти Добужинского, очень известный по репродукциям. Уникальнейшее большое блюдо из чистого серебра с солонкой, тоже серебряной. Когда Бунин получал Нобелевскую премию, русские писатели в Стокгольме преподнесли ему это блюдо. Лихачев улыбнулся.

— У нас ведь серебро сейчас с большими примесями, а это — чистое, старинное, да еще такой величины! В английском аэропорту чемодан мой как зазвенел!.. Такого звона еще не слышали здесь. Меня оттеснили, всего обшарили, ну все — и ноги, и все-все. Как в тюрьме. Советник нашего посольства возмутился: председатель Фонда культуры, с дипломатическим паспортом. К тому же приехал по приглашению англичан, не от Фонда. Прибежал, короче, начальник аэропорта Хитроу: «Вы имеете претензии?» — «Нет,— говорю,— я понимаю, это в целях безопасности». Когда это было? Год с небольшим назад, недавно. Но до этого Милица Грин передала для Орла пишущую машинку Бунина — «Ремингтон», старинная, большая и высокая, у Толстого такая же была; затем передала накидку на постель, на которой он умирал, жалкая такая накидка была, затем бумажник его, вечное перо, еще что-то.

Говоря о подвижничестве Д. Лихачева, нельзя не вспомнить другого подвижника — И. Зильберштейна. Сколько он, не учреждение, не организация, а именно он, сумел вернуть на Родину ценностей из-за рубежа! Это он, Зильберштейн, был инициатором создания музея личных коллекций, бился за него долго и отчаянно и так и не дожил до его открытия.

— Все держится на энтузиастах,— сказал я Лихачеву.— А нельзя ли энтузиазм отдельных лиц объединить в систему?

— В систему обратить — не станут передавать…

Система давняя, устоявшаяся, перед ней пасуют и художники, и коммерсанты, и политики. И выдающиеся личности, и серьезные учреждения.

Конечно, опыт сотрудничества помаленьку обретаем, не без этого. Осваиваем нулевой цикл. Правда, в случае, о котором пойдет речь, не наша инициатива, не мы, а к нам шли навстречу, мы лишь не свернули с того пути, по которому долго шли к нам. Но все равно приятно. Каждый такой опыт на пользу.

В Париже оказался проездом живущий в Лихтенштейне Эдуард фон Фальц-Фейн, в общении с русскими — Эдуард Александрович. Ему 76 лет, на вид — 60, не более, мобилен, подвижен («Я живу как следует, не пью, не курю, очень рано ложусь спать»). Предки его — немцы, двести лет назад приехали в Россию. В Гавриловке, недалеко от Херсона, отец держал имение.

— Он был замечательный агроном, а у его мамы, моей бабушки, было свое пароходство на Черном море, и они каждую неделю продавали зерно в Англию. А сейчас, слушайте, мы покупаем зерно в Америке. Стыд и срам, у нас же замечательная земля. Надо продавать, а не покупать. В 1917-м мать вывезла меня, пятилетнего, из России. И я в душе остался русским!.. Дядя мой, дядя Федя, был основателем заповедника «Аскания-Нова». Начинался заповедник со стаи птиц, медведя, волка, оленя и лани. А потом дядя завозил животных и птиц со всего света, остров в степи.

…Тридцать лет (!) Эдуард Александрович хлопотал о том, чтобы в «Аскании-Нова» установить мемориальный памятник дяде. Отказали: памятники помещикам! Капиталистам! («Обидно было, за рубежом пишут: основатель — Фальц-Фейн, а на родине ни слова, как будто все с неба свалилось».)

У Эдуарда Александровича русский дух и немецкая кровь. Деловитость и хватка — редчайшие.

— В антикварных лавках и всюду на распродажах я стал покупать картины, документы, предметы, связанные с Россией. Давно начал, задолго до моды на наше русское искусство. Сейчас у меня на вилле в Лихтенштейне около 50 полотен русских художников, виллу прозвали «русский дом». Я вхожу и оказываюсь в России. Я передал на Родину 15 картин — Репин, Айвазовский, Коровин и так далее. На распродаже в Монте-Карло, это уже около десяти лет назад, я купил около ста книг из дягилевской библиотеки и все передал Академии наук Украины. Конечно, бесплатно, я же родился на Украине, как же. Мои предки по материнской линии Епанчины, знаменитые адмиралы, которые сражались против турок. Если пойдете в Ленинграде в Морской музей, увидите там чудные портреты моих предков. Я подарил музею архив Епанчиных. Мне говорили в СССР, что Пушкин знаком был с князем Лихтенштейна. Я в архиве потратил много времени, пока в архиве князей в Вадуце обнаружил дневник посла в Петербурге, принца Фридриха, там описаны все подробности встреч его и гуляний с Пушкиным. …Я стараюсь приобретать уникальные вещи, которых у вас нет.

— Как вы выясняете это?

— Посылаю каталог в Советский Союз. Фонд культуры или Министерство культуры отвечают: то-то и то-то. Те картины, которые увезли немцы, можно иногда получить через трибунал, этим должны заниматься правительство и посольство. Но это сложно, у картин было уже пять или шесть хозяев, покупали — перекупали. Мне лично не удалось ни разу найти картину у того, кто ее вывез из России, поэтому я не могу востребовать ее для Родины, все — покупаю.

— В чем ваш бизнес?

— У меня два туристических магазина. Часы, шоколад, сигареты, сувениры — туристам не надо бегать по нескольким магазинам, у меня есть все. Раньше автобусы проскакивали мимо меня, а теперь останавливаются — до 40 в день, в каждом автобусе по 50 человек, — Фальц-Фейн смеется: — Если бы американцы знали, куда потом идут их деньги, они бы так много не тратили. Я — единственный русский в Лихтенштейне. Каждый год устраиваю пешие переходы через Альпы по маршруту Суворова. Это же страшно интересно — 30 километров в горах! В августе погода хорошая, высота 2600 метров! Со мной идут до двухсот иностранцев. Я позвонил советским дипломатам в Женеву и Берн: как вам не стыдно, такой переход, а из русских — я один, неужели никому это не надо? И пришли 50 русских из Женевы и 50 из Берна. И сто иностранцев — пополам. А на будущий год мне обещали двести русских, чтобы их было больше, чем швейцарцев. Я выпустил суворовскую марку — единственная суворовская марка за границей. Попросил об этом нашего князя, он имя Суворова знает отлично. А три года назад поставил Суворову памятник. Я — вице-министр туризма у нас, так что ни у кого на это разрешения не спрашивал.

…После тридцати лет хлопот Фальц-Фейну разрешили, наконец, поставить в «Аскании-Нова» памятник дяде.

— Я сам целиком заплатил за него, но Верховный Совет дал разрешение и этим оказал услугу не просто мне лично, но и русской культуре, для которой дядя мой сделал много.

Благодарный Фальц-Фейн уже после этого за большие деньги купил в Лондоне и передал нам в дар картины Лебедева и Левицкого. Совсем недавно, и тоже в Лондоне, приобрел Маковского «Русский рынок».

— Приехали московские представители за Репиным, но он оказался вдвое дороже. Они ничего не смогли купить, и я подарил им Маковского, чтобы не возвращались пустыми.

— В родных местах не удалось побывать?

— Как же! Летом в прошлом году. Самолетом до Москвы, самолетом до Херсона и на автомобиле до Гавриловки. О, как меня принимали — по-русски! Через 70 лет вернуться… Меня целовали, плакали, и я всплакнул — я же русский. Старушка, которая была нянькой у папы, ей уже под девяносто, она собрала мне землю и положила в мешочек, который сама сшила. Она сказала мне: передай это дочери, пусть она посыплет на твою могилу, когда ты умрешь…

— А свой дом?

— Наш дворец разрушен, все разрушено… Знаете, живы еще те, кто помнит и родителей, и даже бабушку, она мать моего отца и дяди Феди, который основал «Асканию-Нову». Ее убили, и, когда хоронили, все плакали. В 1917-м она отказалась уезжать из России. Мы ее уговаривали: кончатся ужасы, — вернемся. Она осталась. Ей было 85 лет. …И ее убили.

— Кто?

— Не будем об этом… Революция… Я забыл, понимаете? Я хочу смотреть вперед.

— А если бы памятник дяде Феде так и не разрешили поставить, отразилось бы это, в конце концов, на вашей миссии?

— Очень!

В Париже я познакомился с профессором Рене Герра. Он не эмигрант — француз, однако нельзя миновать его, говоря о русской культуре во Франции. Я убежден, мы не сможем установить тесных, искренних отношений с наследниками нашей культуры за рубежом без того, чтобы не установить их с теми французами (немцами, американцами, англичанами и т. д.), кто связан тесно с нашей эмиграцией, кто так или иначе проявляет интерес к нашей истории, нашей культуре.

О Герра много слышал еще в Москве и хорошего, и плохого. Еще больше услышал в Париже, тоже разного. Меня он интересовал как обладатель фантастического собрания русской литературы, в особенности поэзии, первой эмиграции.

Розовощекий, с бородкой — преуспевающий молодой мужчина. Поэзию знает от Пушкина до Ахматовой, языком владеет безупречно, мог бы поучить русской речи многих русских. Передаю его рассказ в чистом виде.

— Я родился в 1946 году, вырос на юге Франции, в Канне. Отец преподавал немецкий, мама вела математику, потом стала директором женских курсов. Однажды к маме пришла русская старушка с длинными косами. «Внучке нужны уроки математики, но у нас нет денег. Я могла бы кому-то из ваших сыновей давать уроки русского…» Мама уроков не давала, так как была из богатой купеческой семьи. Но и обидеть женщину не хотела, согласилась на несколько уроков, а меня для вида отправила к ней. Там был старик, видимо бывший офицер, он любил выпить, лежал на скамье. Лампады. Грязновато. Приходили какие-то странные люди, певчие из церкви, офицеры. Потом — пасха, куличи. Это была экзотика. И эти люди увлекли меня. Они кормились тем, что делали игрушки. Эти люди оказались за бортом, и я увидел Россию, как град Китеж, затонувший мир. Как миф. У старушки оказался талант, я еще не знал слов, но читал с увлечением: «У лукоморья дуб зеленый». И она мне сказала: я сделаю из вас русского. Единственное условие: вы никогда ничего не сделаете против моей страны; мы здесь в изгнании, но это моя Родина.

Я забросил все свои дела, и родители пришли в отчаяние: зачем тебе русский? Я изучал уже и немецкий, и английский.

В лицее читала лекции Екатерина Леонидовна Таубер, русская поэтесса, ее ценили Бунин, Зайцев, Ходасевич. Вышла как раз антология русской эмигрантской поэзии, там были и ее стихи. И она подарила мне экземпляр: «Любимому ученику…» Это было мое первое приобретение.

У нас была большая колония русских. Мамонтов, сын купцов; князь Гагарин, адъютант военного министра, он был старостой в церкви. В Канне — старинная роскошная церковь с большим садом, там у русского царя были свои угодья. А священником был Николай Соболев — бывший казак. Помню, впервые за церковной оградой 300—400 русских. Им уже тогда было под 80. В военной форме, с шашками. Я узнал, что есть такие русские летние лагеря, и дважды, в предпоследний и последний годы лицея, ездил туда. Было там русских около ста пятидесяти. И я был единственный француз. Закон Божий, пение по-старославянски… «И за царя, за Родину, за веру мы грянем громкое «ура, ура, ура», «Рябину» — все это я пел. Там оказался и бывший доцент Киевского университета философ-богослов Владимир Николаевич Ильин. Он целыми вечерами говорил мне о русской культуре. Мы поднимались в горы на три тысячи метров, а ему было уже 75 лет. Его книги мне — второй русский дар.

Я решил стать славистом. Приехал в Париж, поступил, в институт восточных языков при Сорбонне. Занимался русским языком по 10—12 часов в день, это была моя страсть. Пока не определился в общежитие, мог бы жить в гостинице. Но я пошел к русским. Жил на Монмартре у старушки, в обстановке русской избы. Меня принимал князь Бейбутов, знаменитый в Париже водопроводчик, он играл на балалайке и семиструнной гитаре. У входа в русскую православную церковь Серафима Саровского, где толпились офицеры, актеры, извозчики, я познакомился с будущей женой.

Мне предлагали писать магистерскую работу о Маяковском или Демьяне Бедном. Это было бы беспроигрышно для будущего. Но я уже давно был на стороне побежденных. Это они впервые обратились за помощью к нам в семью, люди интеллигентные и беспомощные, не от мира сего, которые не смогли приспособиться ни в России, ни здесь. Я хотел писать о Бунине или Ремизове, но узнал, что еще жив Зайцев. Я отправил письмо Борису Константиновичу и через два дня получил ответ: пожалуйста, жду. Ему было уже 85 лет, он был одинок. Мы сблизились, практически я был его секретарем. Там у него познакомился с последней писательской эмиграцией — Адамовичем, Берберовой, Вейдле и так далее.

В 1967 году я с группой французских студентов поехал в Советский Союз, по обмену. В Брест-Литовске вышел на вокзал и услышал родной мне язык. И тут же — буфет: холодные пирожки и грубые буфетчицы… Я был в Союзе два месяца, смотрел на все глазами эмигрантов и понял, как мне все это близко, дорого и… чуждо. Я видел общество, извините меня,— нездоровое. Говорю, потому что мне все это было тяжело. Из всей группы только я и переживал; и был рад, что мои эмигранты, мягкие, деликатные и прочее, не остались здесь, хотя и во Франции они никому не нужны. Они из другого теста, а я увидел жизнь жесткую, в которой надо приспосабливаться.

Вернувшись, я стал собирать книги, я понял — это пробел в России: эмигрантская литература, культура вообще.

Когда в 1970 году Брежнев приехал в Париж, Зайцева посадили под домашний арест как «апологета белого движения». По просьбе Советских властей. Боялись, наверное, что бомбу бросит. Старику было под девяносто, едва ходил, и каждый день полиция проверяла — дома ли он. Об этом «Фигаро» тогда писала, я подавал протесты. В самом конце жизни Зайцеву предложили опубликоваться в СССР. Борис Константинович заколебался, и я сказал: «Не надо. Что-нибудь вам сократят, исказят, дадут не то предисловие. Вы не должны испортить биографию в конце жизни. Пусть вас напечатают посмертно». И он согласился. Это было в 1968 году, и я, скажу правду, был уже под влиянием поездки в Москву.

В самом начале семидесятых я жил в Медоне, недалеко от Парижа. И я стал устраивать дома литературные вечера. Приходили Одоевцева, Варшавский, граф Шувалов, тоже писатель, Шаршун, Анненков, Терапиано, Адамович… Человек 12—15, писатели и художники. Читали, обсуждали. Это были последние искры. Шаршун читал свою прозу. Одоевцева — ответ Надежде Мандельштам, который, к чести наших газет и издателей, не стали публиковать, оригинал письма хранится у меня. Но это длилось недолго… Все уходили…

С 1975 года как приват-доцент я начал читать и до сих пор читаю лекции о русской эмигрантской литературе в институте восточных языков — о Ремизове, Бунине, Зайцеве, Шмелеве, Тэффи, Набокове. Это не семинар, а настоящий курс, есть письменный экзамен, устный экзамен. Занимаются в среднем где-то 15—20 студентов.

В 1985 году стал профессором института.

Герра оказался незаурядным гидом по русскому Парижу. Мост Александра III, улица Петербурга, сквер Льва Толстого, улица Невы…

— Хотите увидеть островок Руси?

Мы поехали на Сергиевское подворье, к вечерней службе.

— История такова. Русские эмигранты в Париже оказались в растерянности — чужая страна, чужой народ. У них оставались только память и религия. Православие, церковь — главное убежище и приют. Вскладчину (шли и деньги, и кольца, и другие ценности) они купили лютеранскую церковь на Гринель — в 1924 году, купили этот весь участок, перестроили под православный храм. Тут же — богословский институт, в котором готовились будущие русские священники для эмиграции, рядом — домики, где жили преподаватели. Занятия вели профессора Бердяев, Булгаков, Франк, Вышеславцев. Здесь собрался весь цвет русской религиозной мысли, это была настоящая духовная академия. Издавался свой журнал «Путь». Именно сюда, кстати, поступил и «бунинский Митя» — архиепископ Сан-Францисский Иоанн Шаховской. Недавно здесь для бурсаков построили новое общежитие, это город помог. Ширак.

…Но, конечно, главная достопримечательность — очаги русских писателей. Дом, где жил Бунин. Старый лифт, лестница с чугунными перилами, старинная дубовая дверь! Типичный петербургский дом.

— Он снимал здесь квартиру. Да и остальные снимали, только у Мережковского была своя, купил еще где-то в 1906 году.

— Правда ли, что Мережковский тоже был реальным кандидатом на Нобелевскую премию, которую получил Бунин?

— Да, реальным. Об этом писали и у вас, Мережковский даже предложил заранее разделить эту премию. Шкуру неубитого медведя. Они все на одной линии метро жили — Бунин, Мережковский, Ремизов, Тэффи и в конце этой линии Зайцев. И Бунин, и Зайцев говорили: «улица Пасси — наш Арбат». Они писали ни для кого, для отвлеченного будущего. Они уехали с огромным потенциалом, и это была потеря для страны, лишившейся своей интеллигенции. Русское зарубежье — целый материк, белая эмиграция — явление уникальное в истории человечества. Их вклад в русскую культуру до сих пор недооценен. Вторая эмиграция — уже другие, более жесткие, более приспособляемые к новым условиям, они уже прошли советскую жизненную школу. А третья эмиграция вообще чужда мне. За исключением тех, кого вынудили уехать из СССР. Они уже слишком советские, я предпочитаю иметь дело просто с советскими. Они в большинстве беспардонны. Приезжают как борцы. Ну, какие они борцы? Да еще с претензиями: Франция должна… Франция им ничего не должна. Когда приехала первая эмиграция, на революционную Россию многие смотрели с обожанием, и Бунину с Зайцевым некоторые наши знаменитые писатели не подавали руки. А в 50-х, 60-х, 70-х пришло разочарование вашей страной, и третью эмиграцию стали встречать как героев. Носятся с ними — и переводы, и доходы, и внимание. Так и получилось, что первую эмиграцию отринули по причине советской власти, вторую встретили с объятиями по той же причине. Как-то тут устроили встречу первой и третьей эмиграции — полное непонимание. И это закономерно: другие интересы, другая философия, другие ценности. Я на эту встречу даже не пошел… То были люди из другого мира — мягкие и во многом наивные. Теперь их почти нет.

— Богадельня?

— Не только. Доживают и по квартирам. …Вот дом проезжаем, смотрите, здесь жили, в одном доме, Ремизов и Евреинов… А вот, видите, церковь, а там напротив дом, здесь жил Вейдле. Ну вот, вот, дверь и два окна горят…

Это был один из очерков позднего СССР о русской эмиграции. Я его публикую не столько для того чтобы сказать "вот какие все сволочи были, как все было плохо", а для того чтобы посмотреть со стороны, как в СССР, где про эмигрантов особо не говорили, в конце восьмидесятых в одной из главных газет - "Известия" - был опубликован большой материал на эту тему.

Часть 1/7

Городок этот — Старая Русса — я знал еще до асфальта. По утрам гнали коров, хозяйки кричали с улицы: «Молочка, кому молочка?» Стучали в дверь: «Свежей рыбы не надо?» И мед был — из лучших в средней России. Сосуществовали безобидно церковь и Советская власть. Переливы колоколов плыли, достигая окрестных лугов и полей, а зимой на реке церковный ледяной скульптор в ледяной нише вырезал ледяной крест — огромный, крашенный в ярко-красное, он смотрелся во впадине тревожно и маняще.

В один из темных вечеров стрелка старенького «Рекорда» споткнулась и остановилась на чужой земле: «Говорит радиостанция «Освобождение»… Вчера в Париже скончался великий русский писатель Иван Бунин».

Удивила не столько ложь, сколько примитивное бесстыдство. Как будто мы не знали своих великих — Пушкин, Толстой; или знаменитых — Бабаевский, Ажаев. Эта короткая устная строка явилась символом лжи — всех тех, по ту сторону.

Пятнадцать лет назад довелось побывать в Париже туристом. Тассовский корреспондент с женой привезли меня на одно из самых скорбных мест в мире — Русское кладбище.

Мы уже уходили, уже сели в машину.

— Вернусь, — сказал я. — Один побуду.

Иван Алексеевич. В чужой земле, под другими облаками — вечное сиротство. Впервые в жизни хотелось перекреститься.

Как же жили мы и как росли — не в ветки, не в листву, мы росли в сучья. Оказалось, открылось, что есть Есенин, Цветаева, Мандельштам, Ахматова, Пастернак. Есть Хлебников и Гумилев. Выяснилось недавно, что есть Замятин и Пильняк.

Их возвращали постепенно, понемногу, чтобы не изменить русло устоявшейся тихой реки: каждому поколению по нескольку имен. Если учесть, что все они уже издавались когда-то, если добавить к ним публиковавшихся и издававшихся прежде, а потом оказавшихся неугодными государственных и партийных деятелей, полководцев, мыслителей, ученых, то окажется, что ни одно государство в мире не выпускало столько нелегальной литературы, сколько наше.

В последние дни возникают из небытия новые имена: Шмелев, Зайцев, Алданов, Зуров. Русские писатели.

Есть ли дно у этой реки?

Так мы жили и так росли. Как гриновский мальчик Роберт. Его, новорожденного, купил у нищей матери богатый злодей, «мистификатор и палач вместе». Мать утешилась тем, что ее сын вырастет счастливцем. Ребенка содержали в помещении без окон, ему внушили, что жизнь — именно такова. Когда мальчику исполнилось четырнадцать, ему решили показать истинную жизнь и вечное солнце, объявив при этом, что сегодня оно светит в последний раз.

В полдень его вывели, сняли с глаз повязку. Было заключено пари: когда солнце зайдет и наступит тьма, которую мальчик должен считать вечной, он сойдет с ума или умрет.

Солнце неотвратимо уходило за горизонт. Мальчик ждал.

Обман открылся ему изнутри.

— Оно вернется, — сказал он. — Не может быть.

И Грин, и Грин — из вернувшихся.

В разное время возникали вдруг из небытия Игорь Стравинский, Александр Бенуа, Сергей Дягилев, Николай Бердяев…

Молчи, грусть, молчи, другой жизни не существует.

После революции, когда был расколот надвое мир, оказалось разъято и русское наследие — литературное, историческое, философское, художественное, театральное, музыкальное. Правда, видимость единства уверенно охранялась и сохранялась. Все эти долгие десятилетия нам, соотечественникам, внушалось: все в целости и неприкосновенности, и великие, и даже малые ценности — у нас, в стране. Лишь то, что у нас, и есть — ценности, доставшиеся нам вместе с завоеваниями революции, а что оказалось там, по ту сторону, — осколки, отбросы. Точнее — от леса щепки, поскольку те, кто покинул Родину, — отщепенцы. Внушение было на уровне гипноза, который еще и теперь дает о себе знать.

Между тем в эмиграции, вдали от отечества культура жила, дыхание ее не прервалось. За рубежом существовало более тысячи русских периодических изданий. С 1919 по 1952 год вышло 2230 журналов и газет. С 1918 по 1968 год было написано 1080 романов, более тысячи сборников стихов. Зарубежная Россия создает церкви, школы, университеты, музеи, библиотеки. Сохраняет дворянские и прочие звания и титулы. Войсковые союзы хранят боевые знамена. И воинство, и духовенство чтят все юбилеи. Балы, собрания, дискуссии. Существуют литературные объединения, учреждаются премии имени великих соотечественников.

Для многих эмигрантов Россия оставалась и темой, и источником вдохновения.

Большая часть эмиграции осела во Франции. К 30-м годам здесь нашли пристанище 400 тысяч русских.

Рядом с творцами жили и хранители ценностей, не только создаваемых, но и древних, российских. Хранили — для кого? Иконы, картины, дневники, письма, партитуры.

Как ни горько, как ни тяжко было Надежде Яковлевне Мандельштам или Елене Сергеевне Булгаковой, но все же они берегли рукописи самых близких людей, и они были у себя на Родине, а значит, всегда была рядом чья-нибудь отзывчивая душа, были, пусть немногие, нелегальные читатели и сподвижники, и еще была, оставалась — вера: это — нужно, пусть не сейчас, в будущем.

А те — вдали, в Париже, Берлине, Нью-Йорке, для кого хранили? Ни французов, ни немцев, ни прочих это не интересовало, от соотечественников, от нас то есть, — ничего, кроме брани. Даже для семейного архива оставлять духовное наследство не имело смысла, большинство эмигрантов коротали жизнь в одиночестве; если же у кого рождались дети, они росли уже французами, немцами, американцами.

То, что осталось, хранилось у этих людей, то, что они могли подержать в руках, было их последней Россией.

Спустя долгое время мы начали милостиво мириться. Прощали их. Далеко не всех — избранных. Мерой невиновности установили талант. Извлекали для себя, возвращали наиболее именитых — писателей, певцов, композиторов, художников. За единицу измерения взяли Бунина, Шаляпина, Рахманинова, Бенуа.

Мерой невиновности стали польза, выгода, корысть.

…Снова Франция, снова Париж. Теперь я по делам здесь.

Ирина Леонидовна Сологуб живет в центре Монмартра. На Сакре-Кёр красиво бьют часы, и в доме слышно. За окном — мелкий дождь, по черепичным крышам бродят мокрые голуби.

— Мой папа, Леонид Романович, — потомок казаков из Сечи, сын купца второй гильдии. Мама, Анна Николаевна, — из семьи Красильщиковых, у них была большая фабрика в Родниках, несколько тысяч рабочих. Мама знала немецкий, итальянский, испанский, английский, в доме было пять гувернанток. Они поехали в кругосветное путешествие, и там их застала революция, в Краснодар вернулась только мама, потому что ожидала меня. Вернее, они ожидали сына, и его должны были звать Мстислав, а родилась я, и было большое разочарование. Шести недель меня крестили в Новороссийске, потом сели на пароход. Когда мама в 19 лет уезжала из России, она не умела даже причесываться, ее всегда горничная причесывала.

…Они так не подходили друг другу. Когда путешествовали, мама пила чай с разными леди, а папенька выходил на палубу в толстовке и босиком. Мама была в ужасе. Они развелись потом, мама вышла за Бутурлина, стала графиней и умерла в 87 лет. Отец? Что же, он окончил училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, курс по архитектуре в классе профессора Леонтия Бенуа в Академии художеств в Ленинграде, за выдающуюся конкурсную работу — проект здания Государственной думы — получил командировку за границу. У него было звание архитектор-художник. Проектировал и памятники, и храмы. К столетию Бородинской битвы по проекту отца был возведен монумент в память артиллеристов, сражавшихся на Шевардинском редуте. От гонорара отец отказался, и офицеры в благодарность подарили ему медальон из драгоценных металлов. На войну ушел добровольцем, получил Георгия.

Прервем ненадолго рассказ дочери. Вот что пишет о Сологубе профессор А. Ф. Крашенинников: «В первые же дни Сологуб пожертвовал все свое имущество на нужды войны… Проходит боевой путь по многим фронтам. В его руках постоянно карандаш и альбом… Так родились многие сотни рисунков. Часть их опубликована в ряде номеров популярного еженедельника «Нива» (около 90). Около трехсот показаны на персональной выставке в Академии художеств. Выставка в Академии получила самый восторженный отзыв известнейшего художественного критика А. Н. Бенуа».

Ирина Леонидовна показывает мне копии рисунков из старой «Нивы» — портреты солдат и офицеров, беженцев, раненых и убитых, обозных и боевых коней, разоренные, в огне деревни, окопы, палатки в поле, стоянки в лесу.

— Папа за границей работал очень много. Мы жили порознь. Я — в Париже, он — в Голландии. Он писал мне каждый день.

«Ему неоднократно предлагали принять гражданство Голландии, но каждый раз он отказывался, сохраняя в глубине души верность своей родине» (А. Ф. Крашенинников).

— Отец жил так, чтобы никого не беспокоить. И умер так же. Соседи увидели скопившееся за дверью молоко от молочника. Когда вошли, он был мертв уже несколько дней. Вот на фотографии его мастерская в Голландии, это дерево у входа — самое большое в квартале. Ему все говорили: «Мсье Сологуб, дерево надо срубить, оно очень высокое, будет молния и все сгорит». А он отвечал: «Это тополь — хранитель моего очага». Он умер, и через три дня тополь упал. На столе у него я нашла черновик завещания. Само завещание было у адвоката. Все переходило мне. Просил, чтобы погребли по-христиански, он страшно боялся, чтобы я его не сожгла. Коллекцию военных рисунков — 113 работ — просил передать России.

…Вначале было отобрано 10 работ. 12 октября 1956 года директор Государственного музея изобразительных искусств им. Пушкина А. Замошкин направляет Ирине Леонидовне благодарственное письмо. «Этюды переданы в гравюрный отдел музея, обладающий одной из лучших коллекций русской графики. Музею было бы интересно получить остальные этюды, завещанные Вашим отцом советским организациям, а также биографические сведения о нем и несколько фотографий других его работ».

В порыве великодушия И. Сологуб кроме военной коллекции отправляет и другие. Всего — 347 работ. Ей прислали благодарственные письма первый секретарь посольства СССР в Нидерландах Б. Журавлев, зам. начальника Главного управления изобразительных искусств Министерства культуры СССР А. Парамонов.

Через короткое время и она написала Парамонову, поинтересовалась судьбой коллекций.

Ей никто не ответил.

Итог. Более чем за 30 лет рисунки Сологуба так ни разу (!) и не были выставлены. Все они, кроме первых десяти, были отправлены в архив в городе Загорске и там, в условиях, видимо, далеко не идеальных, пришли в негодность.

Может быть, специалистам эти произведения не понравились? Тогда еще раз поблагодарили бы, извинились и вернули. Кажется, само собой разумеется: не надо — верни.

Наивная дарительница решила отдать в Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник медальон отца, дорогой подарок офицеров за памятник на Шевардинском редуте. Оговорила с музеем — медальон обязательно должен быть в экспозиции, и даже место ему музей выбрал — в 5-м зале, на колонне под колпаком.

И что же? Выставили… фотографию медальона, а оригинал спрятали подальше, «в целях безопасности».

Но самое удивительное — земля на Капри…

Сологуб годами — участок к участку — подкупала на Капри землю. Теперь этой земли — 10 га. Она решила завещать ее нашей стране. Процедура сложная — безусловно, чтобы не вызвать раздражение каприйцев, она задумала завещать не напрямую, а через какого-нибудь посредника. Готова была организовать здесь какой-нибудь, скажем, международный экологический и метеорологический центр (но хозяева земли — мы). Или построить комплекс для советских и американских врачей, выступающих за мир и разоружение.

В МИД СССР, в секторе Франции, я ознакомился с перепиской по этому поводу. Посольство СССР во Франции запрашивает МИД. МИД запрашивает посольство СССР в Риме. Получив ответ не по существу, запрашивает вторично. Подключается Министерство культуры СССР. И т.д. и т.п. Письма начинаются вполне обнадеживающе: «К нам обратилась дружественно настроенная к Советскому Союзу дочь известного русского архитектора и художника… Считали бы целесообразным обдумать предложение Сологуб…» А далее: «Процедура передачи земельных участков является весьма сложной…» «Вопрос остается открытым и требует проработки…» и т. д. и т. п. Переписка бесконечна и безрезультатна.

В секторе МИД, занимающемся Италией, мне говорили, что итальянские законодатели не позволят нам получить эту землю — юридически, исходя из их закона, шансов почти нет.

— Скажите, — спросил я, — если бы на нашем месте оказались американцы или французы. Они бы эту землю получили?

— Безусловно, — дружно ответили мне (собеседников было несколько). — Они бы это дело не упустили.

— А если бы нашим посредником оказался вдруг такой человек, как Хаммер?

— Мы эту землю получили бы.

Значит, законодательство все-таки позволяет?

— Обращались ли вы к независимым крупным международным юристам, скажем в «Инюрколлегию»?

— Нет.

Да, собственно говоря, переписка-то вся крутится между своими, на международную арену никто не вышел, мы ни от кого не получили отказ, ни одного «нет».

Ирина Леонидовна Сологуб свои выводы сделала:

— В России всегда все первое: спортсмены — первые, армия — первая и чиновники — первые. Последний вариант мне предложили: пусть там будет международный дом художников. Пусть, я согласна — русские, американцы, итальянцы. Они могут и на земле по 2—3 часа в день поработать, чтоб ее, землю, поддержать, за оливками смотреть, за виноградниками, фруктовыми деревьями… Но принадлежать это должно все-таки России. Теперь и это все затормозилось… А каприйцы хотят меня выжить, тем более земля пустует. Если они построят там виллы, о-о, они заработают там миллиарды. Миллиарды!

Надо сказать и о том, что хочет Сологуб взамен. 1. Перевезти на Родину прах отца. 2. Приехать в СССР на два месяца для работы над диссертацией о творчестве отца. 3. В Краснодаре, в доме, где они жили, сделать что-то вроде культурного центра. Один этаж — вещи, картины отца. Остальные два (за исключением небольшой комнаты самой Сологуб) — библиотеки, зал собраний, комнаты для выставок местных художников.

МИД запросил Министерство культуры СССР, и начальник Управления внешних сношений министерства В. Гренков ответил, что заинтересованности в приглашении Сологуб на два месяца министерство не имеет.

Конечно, зачем Министерству культуры культурный центр в Краснодаре, который организует какая-то эмигрантка? Подальше от греха. За то, что ты чего-то не сделаешь, отвечать не надо, а вот если что-то сделаешь, да вдруг не то,— тут ответ держать придется. Не Родине служим, не Отечеству — себе.

Но как же ставить точку в той самой переписке, хотя бы для отчета? В секторе Франции мне сказали: Сологуб со своей землей на Капри лицемерит. И объяснили: мы ей предложили землю продать, а нам — деньгами… а она отказалась.

Я не поверил. Возможно ли? От имени могучей и гордой страны — одинокой женщине такое унизительное, беспардонное предложение.

Я не поверил бы. Если бы в дипломатической переписке не увидел этих строк: в связи с тем, что процедура передачи земельных участков в дар является весьма сложной, пусть И. Сологуб их продает, а деньги передаст нам. В связи с ее отказом возникает вопрос об искренности ее намерения.

Вас приглашают на званый ужин, а вы: я не приду, я лучше деньгами.

Ирине Леонидовне все же удалось минувшим летом погостить у нас в стране десять дней.

— Меня все время обманывали. В Краснодар вначале не пускали, говорили, что там гостиниц нет, жить негде. А когда я увидела в Москве, в каком виде рисунки отца… мне сказали, что теперь их будут хранить в Москве. А я-то вижу загорские номера и письмо с требованием вернуть все обратно в Загорск.

Сейчас Ирина Леонидовна для реставрации рисунков отца покупает за свой счет особый картон в Париже и ищет оказию переправить на Родину. При мне она собиралась на вокзал, чтоб отправить этот картон со случайной знакомой в Москву.

— Зачем мне такое хранение? У меня дома и свой чулан есть.

Неправда, что рука дающего не оскудеет. Все зависит от того, кто берет.

Я почти убежден, даже если сладилось бы все с землей на Капри, нашли бы причину отказать в Краснодаре. Боимся запачкаться в чем-то не нашем. Есть примеры и не столь дальние — под рукой, в собственном доме.

Лет пятнадцать назад старая француженка русского происхождения побывала в доме отдыха «Известий» под Москвой, место ей понравилось, она загорелась идеей построить здесь дом одинокой матери и ребенка и небольшой коттедж для себя. Редакция и издательство идею с удовольствием поддержали. На стадии очередных переговоров она добавила сущий пустяк: пусть будет значиться на дощечке: дом построен на средства такой-то — ее имя. Возникла легкая заминка, решили от дома отказаться. «У нас в стране одиноких женщин нет»,— сказали иностранной даме. «Одинокие женщины есть в любой стране»,— ответила она. «У нас они живут в коллективе»,— парировали мы. «Я — старая, скоро умру, после меня снимете надпись, если так стесняетесь».

Руководство издательства долго согласовывало и увязывало вопрос наверху. Отказываться жаль, решили — строить. Старая француженка приехала в очередной раз. На новых переговорах, напоминавших встречу двух великих держав, иностранная гостья расписалась и поставила свою личную печать. А мы? Чтобы путь к отступлению на всякий случай не отрезать — бухнули штемпель, который ставят десятками тысяч на все конверты. Она поняла: не то. Вызвали срочно зам. председателя профкома издательства, та — не в курсе дела, но по дороге, в коридоре, успели ее предупредить: ставь профкомовскую печать и распишись, с профсоюзов — какой спрос.

Дальше решили схитрить, что-то вроде как с землей на Капри. Валюту французской дамы потратить на диктофоны, внутриредакционную связь. А строить — на рубли. Но дама оказалась умнее, чем думали: она вложила капитал в швейцарский банк, и востребовать мог только Госстрой и только для строительства дома, т. е. валюта шла, как мы говорим, «целевым назначением».

После неудачных попыток завладеть деньгами представители издательства обратились к самой мадам, она, естественно, валюту на рубли менять не стала, в очередной раз (пятый или шестой) приехала в Москву и договор расторгла.

— Жаль,— сказала она,— вы так и не научились хозяйничать. Я разочарована.

Уже и директор издательства умер, уже и одинокие женщины в коллективе давно состарились. А все — помнится.

Сколько же мы теряем из-за нашей провинциальности. Разговор ведется словно на разных уровнях.

К концу жизни, перед бесконечностью, одиночество предстает во всей истинности и необратимости. По бессилию — старческое одиночество, как детское сиротство. Многие об эту пору хотят оставить хоть какую-то память о себе — именно на Родине.

Вот, предлагают нам, примите в дар библиотеку или, скажем, коллекцию редких дорогих картин. Бесплатно. Только укажите: из фамильной коллекции таких-то. Единственная, малая просьба.

Мы, однако, проявляя бдительность, избегали «порочащих связей». Но и отказаться от дармового не хватало сил. В итоге не «связи» нас порочили и унижали — совсем другое. Возьмем вашу бесценную коллекцию, говорили мы, но безымянною.

Многое сейчас меняется, но все-таки до разговора откровенного и делового нам еще далековато, мы еще только на пути к сотрудничеству.

Что там эмиграция. Вот вам дружественный северный сосед — Финляндия. На исходе прошлой зимы в библиотеке Академии наук в Ленинграде произошел пожар, погибло много ценнейших книг. Финны предложили: в наших архивах есть экземпляры сгоревших уникальных книг — возьмите.

Мы отказались. Чтобы не раскрывать масштабы потерь.

Не столько от чужестранцев скрывали, сколько от собственного народа.

Трудный мы партнер для Запада, непредсказуемый!

Постоянный заступник нашей культуры Дмитрий Сергеевич Лихачев сказал:

— Зарубежные дарители предпочитают с нами частные контакты, но не с учреждениями. Учреждения просто не готовы.

Академик имел в виду не те сложности, о которых только что шла речь, и даже не вечную нашу привычку тормозить любое серьезное дело, да еще связанное с заграницей: сколько надо пройти инстанций — уведомить, увязать, согласовать, прежде чем «получить добро». Тогда что же?

— Берем, находим место и — закрываем от всех на замок. Вот же, история про Милицу Грин. По-русски она говорит, как мы с вами,— жила в Риге, потом в Париже, дружила с Буниными, они завещали ей архив. Она после смерти мужа переехала в Шотландию к внукам. Как быть с архивом? Внуки по-русски могут сказать только «здрасьте», для них Бунин ничто. Хотела нам все отдать, но узнала из наших газет,— она следит за нашей прессой,— что в Ленинскую библиотеку к архиву Булгакова даже Чудакову не пускают, виднейшего специалиста по нему. Булгаковское дело давно тянется… А у Бунина — очень много антисоветских высказываний, переписка там его… Настроения Бунина в ту пору известны. К этому архиву еще 30 лет пускать не будут. А как раз в США был создан архив русских эмигрантов — в Лидсе. И она отдала туда. Что я мог ей сказать — что она поступила неправильно? Что она должна была в Библиотеку Ленина сдать? Она мне говорит: «Вам же, советским специалистам, доступнее в Лидс приехать, чем в московский архив попасть». У нас в газетах стали обвинять ее, что она продала архив. Да не продала, бесплатно отдала. Она так была обижена на советскую печать — до слез, отказалась вообще иметь дело с советскими людьми. Со мной разговаривала только потому, что я оказался знакомым ее знакомых.

Дмитрий Сергеевич вспоминает рассказы отца о признаках прочности фабричной трубы. Правильно построенная труба стоит абсолютно вертикально, но один из признаков этого — она должна на ветру чуть-чуть колебаться. Если же она была хотя бы немного наклонена в какую-то сторону, то стояла в этом случае неподвижно. И тогда нужно было разбирать ее до основания и строить заново [2]. И человеку, чтобы быть устойчивым к внешним неблагоприятным условиям, нужно сохранять эластичность и не потерять при этом поставленные перед собой цели и нравственные ориентиры.

Судимость очень часто становится невозвратной точкой для человека — бывших заключенных неохотно берут на работу даже на простые вакансии. И тюремные условия жизни сильно меняют самого человека. Дмитрий Сергеевич не только смог сохранить «вертикальность» своих убеждений, но и заниматься исследованием тюремного быта с точки зрения науки. Первую свою научную работу про обычаи воровской игры в карты он опубликовал в лагерном журнале «Соловецкие острова» (1930, № 1).

"Из всей этой передряги я вышел с новым знанием жизни и с новым душевным состоянием. То добро, которое мне удалось сделать сотням подростков, сохранив им жизнь, да и многим другим людям, добро, полученное от самих солагерников, опыт всего виденного создали во мне какое-то очень глубоко залегшее во мне спокойствие и душевное здоровье. Я не приносил зла, не одобрял зла, сумел выработать в себе жизненную наблюдательность и даже смог незаметно вести научную работу«[3].

И на протяжении всей свой жизни он не изменял своим принципам научного подхода. Изучая историю русской литературы и искусства, он не уходил в создание псевдотеорий и обобщений, а тщательно фиксировал первоисточники даже идей. Научная честность по отношению к предшественникам берегла его от суетности, которую проявляли другие исследователи. В стремлении «сказать своё слово» они не ссылались на своих современников из личной неприязни или по соображениям группового характера. Дмитрий Сергеевич Лихачев не пытался найти быстрого успеха за счет других, поэтому оставил такой яркий след в науке.

Автор: Алексей Александрович Морозов

Интересно? Еще можно почитать

1) «Полузнайство в науке ужасно. Считается, что в науке могут хорошо руководить плохие учёные. Они берутся из полузнаек, ставятся в директора и заведующие и обычно направляют науку по узким тропам мелкого техницизма, которые ведут к быстрому и мимолётному успеху (или к полным провалам, когда такие полузнайки стремятся к авантюризму в науке)».

Этот и еще 87 материалов VIKENT.RU по теме Психологические защиты

2) Видео: ГЛАВНЫЙ ФАКТОР РИСКА: ДЕГРАДАЦИЯ ЛИЧНОСТИ ЧЕЛОВЕКА...

Источники

1. Д.С. Лихачев на портале VIKENT.RU https://vikent.ru/author/138/

2. Лихачев Д., Заметки и наблюдения: Из записных книжек разных лет. — Л.: Сов.писатель, 1989. — 608 с. стр. 254-255

3. Лихачев Д., Заметки и наблюдения: Из записных книжек разных лет. — Л.: Сов.писатель, 1989. — 608 с. стр. 100-101

Благодарю И.Л. Викентьева за присланный фрагмент

Фото:

1. Д.С. Лихачев. Май 1967 года. Фотография: likhachev.lfond.spb.ru

2. Лауреат государственной премии СССР Дмитрий Лихачёв (слева) беседует с русским советским писателем Вениамином Кавериным на VIII съезде писателей СССР. Фотография: aif.ru