
supertux
Память (1979)
Здравствуйте, дорогие друзья.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Сегодня я хочу вспомнить очерк "Память", опубликованный 17 ноября 1979 года.
В 1978 году на экраны СССР и США вышел документальный сериал советско-американского производства - "Великая Отечественная" (в СССР), "Unknown War" ("Неизвестная война", в США).
Фильм был создан по инициативе американского кинопродюсера Фреда Виннера.
Режиссером фильма выступил советский кинодокументалист Роман Кармен, который сам был участником войны.
Наш дедушка так же является автором сценария трех серий - «Блокада Ленинграда», «Величайшее танковое сражение» и «Битва на море».
В 1979, после премьеры киноэпопеи, в «Известиях» он размышлял над письмами зрителей, узнавших в фильме "Великая Отечественная" своих отцов, мужей, братьев.
Замечали ли вы, что каждый год в один и тот же день люди выглядят иначе — лица другие, взгляд другой, они словно заново оценивают и себя, и все, что окружает их. В этот день с особой, обнаженной глубиной и силой человек сознает, какое это благо и счастье, какое это чудо — обыкновенная жизнь. Право на нее мало было получить от рождения, мало заслужить или заработать просто право жить на земле, его еще надо было завоевать, выстрадать целому поколению.
Я говорю о необыкновенном дне — 9 Мая.
Дней, подобных ему, в нынешнем году выпало двадцать. Дважды в неделю, два с половиной месяца. Документальная киноэпопея «Великая Отечественная» вошла в каждый дом, в каждую семью, и каждый советский человек от мала до велика воспринял трагические и величественные дни войны как самые значительные и волнующие события своей личной жизни.
«Все заново переживаем — и наши утраты, и радость победы. Смотрим — не насмотримся, слушаем — не наслушаемся.
Семья Пастуховых, г. Курган».
Моя семья смотрела эти фильмы, затаив дыхание. После двадцатой серии диктор объявил, что показ эпопеи заканчивается, а я все не мог поверить в это. Еще долго сидел у телевизора, ждал… А ночью не спал.
Участник войны, танкист М. Лукманов. г. Октябрьский, Башкирской АССР».
Великая Отечественная война предстала наглядно, воочию, в полном объеме и истинном масштабе один к одному, ни больше, ни меньше. Израненная, истерзанная земля, которая, казалось, уже никогда не сможет цвести и плодоносить, все горести и утраты — все снова вернулось к нам и приобрело бездонный смысл.
Конечно, земля наша, как никакая иная, полита кровью. Конечно, потери наши ни с чем не сравнимы. Но правда историческая шире и глубже. Испытание подобного характера прошли и другие народы и государства. Война захватила 61 государство, 80 процентов населения земного шара. И в этом огненном смерче, пронесшемся над огромными пространствами Европы, Азии и Африки, захватившем Атлантический и Тихий океаны, докатившемся до берегов Австралии, в этом огненном смерче во весь рост поднялся советский солдат-освободитель. Тогда именно поднялся, когда уже покорена, повержена была Европа.
«Ошеломляющая лента рождает чувство гордости за нашу страну, за наш народ. Очень приятно сознавать свою гражданскую принадлежность к этим непобедимым людям, спасшим Родину и все человечество.
Агроном О. Вьюнник, участник войны, г. Кировоград».
«Меня считают человеком, который не умеет плакать. Но когда я смотрел фильм, я… нет, не плакал, я — рыдал. Я очень горд за наш народ, который смог столько пережить и вынести. Спасибо и низкий земной поклон создателям этого фильма.
А. Сорокин, г. Усть-Баргузин».
Значение киноэпопеи переоценить невозможно. Это не просто фильм о войне, о трагедии, о победе, о величии. Это прежде всего фильм о том, как надо любить Родину.
Во всех буквально письмах «огромная благодарность», «низкий поклон», «фронтовое спасибо» и прочие высокие благодарные слова создателям фильма.
Да, работа была проделана огромная. Были исследованы, отобраны и восстановлены уникальные исторические документы, реставрированы старые фронтовые фотографии и карты, озвучены немые кадры. Было изучено более миллиона метров фронтовой кинохроники, отобраны многочисленные свидетельства иностранных архивов. Все это было глубоко осмыслено с позиции сегодняшнего дня, с позиции исторической правды.
Среди создателей фильма есть незаменимые — 252 фронтовых кинооператора. В дни смертельной для Родины опасности они вели съемки войны от первого ее часа и до последнего.
Мы еще так мало знаем о них, фронтовых кинооператорах. Они снимали самую невиданную войну, но никто не снимал их самих. И написано о них не много. А ведь они тоже были солдатами этой войны. В лютые морозы и в пустынный зной, на земле, на море и в воздухе они шли рядом со смертью долгие дни, месяцы и годы, неся кинокамеру и запас кинопленки. Сейчас их осталось совсем мало — одиноких часовых, сохранивших живую память о таком далеком и таком недавнем времени. В войну каждый пятый из них погиб. Каждый пятый.
Все они, все, кто пал в боях с кинокамерой в руках, и те, кто дожил до светлого дня победы, — все они поименованы вместе, как солдаты в строю, в заключительном фильме серии «Неизвестный солдат».
На самой страшной из войн все они — живые и мертвые — сняли почти четыре миллиона метров бесценной пленки.
«Дорогие товарищи! Я ушел на фронт в шестнадцать лет. Прошел с боями от Старой Руссы до Кенигсберга. Мой отец, Суворов Пимен Григорьевич, рядовой саперного батальона, погиб под Тернополем. Вы поймете, что я пережил, когда в фильме «Освобождение Белоруссии» я увидел отца. У нас не осталось ни одной его фотографии (от нашего дома в Прохоровне остался только пепел). В фильме есть эпизод, где саперы наводят мост через реку, два солдата пилят доску. Один стоит спиной к зрителю, другой, усатый, в застегнутой ушанке, смотрит на пилу. Это мой отец. Я не видел отца с пятнадцати лет и… мне очень трудно писать, хотелось бы иметь его фотографию. Я вас очень прошу, сделайте, пожалуйста, хоть одно фото. Не откажите. Я сам уже дед. Вся моя семья погибла. Сестру, комсомольского секретаря, расстреляли фашисты на глазах матери. Мать недолго пережила ее. Отец погиб.
С уважением старший лейтенант запаса Михаил Суворов, г. Арсеньев. Приморский край».
«Дорогие товарищи, пишет вам из Калининграда Евгения Жановна Ушаровская. Я сама была фронтовиком, ходила штурманом на судах Черноморского флота и в 1944 году, будучи демобилизованной по ранению, мы, наконец, встретились с мужем: он летчик, приезжал на отдых. Мы тогда думали, что война идет на исход и пора иметь наследство. Так родилась дочь.
Уже после дня Победы я получила извещение, что муж мой погиб в боях за Берлин. Так моя дочурка, рожденная в 1945 году, отца своего и не увидела. И фотографии ни одной не осталось, несколько раз за войну мне пришлось тонуть. И море поглотило все.
Я с надеждой смотрела 11-й фильм «Война в воздухе», вот, думаю, может, увижу своего мужа, но фильм закончился. А его все нет. Уже запел Лещенко «День Победы», показали уже праздничные столы, за которыми собрались в тридцатую годовщину Победы, а затем вдруг — что это? — показывают старый кадр: из приземлившегося самолета выскакивает первый летчик, затем — второй, снимает шлем, и… это мой муж! Умоляю ради моей дочери и, главное, ради восьмилетнего внука, ну, пришлите, пожалуйста, эту фотографию, ведь можно снять с этого кадра. Я, может, сумасбродно написала, но поймите меня и простите. Мне уже шестьдесят лет. Когда на второй день я внуку и дочери показала живого отца и деда, то внук сказал: «Бабуля, какой же он дед, он же молодой… Я так горько плакала. Да, он остался навек молодым».
Пересеклись, разошлись и более чем через треть века снова сошлись и пересеклись судьбы людей. Читаешь письма, и первое, что пронзает: сколько еще горя у людей, сколько же еще слез не выплакано после стольких-то лет тишины! Наверное, эти люди осуждены на горькую память пожизненно.
Жительница Торжка З. Журавлева проводила своего мужа на фронт в 1941 году. Он воевал и погиб где-то на Волховском направлении. В фильме она видела, как соединяются после прорыва блокады Ленинградский и Волховский фронты. Среди обнимающихся, целующихся бойцов она увидела своего мужа в ушанке, полушубке — радостный, живой. Кадр длился мгновение. На другой день утром, перед повторным показом фильма по телевидению, она побежала в городскую фотографию. Плача, все рассказала, объяснила, попросила прийти к ней городского фотографа.
Кадр промелькнул, и ничего снять не удалось.
Многие и не надеются на счастье получить на память фотографию любимого человека, у них только скромная просьба — повторить, продлить прекрасное мгновение.
«Я не была участницей войны, воевали многие мои родственники, в том числе три моих брата, старшие, и все погибли. В десятом фильме я увидела брата своего Полиекта Константиновича Позднякова. Вот, когда взяли город Орел и все воины идут по разбитой улице, и он — самый первый — в гимнастерке, брюках, фуражке, немножко низко козырек на глаза и улыбается. Только он мог так улыбаться. Я плачу и не могу все хорошо написать. Я очень прошу вас, пожалуйста, покажите еще раз десятый фильм. Мы еще раз увидим своего братца, он в середине фильма идет и его никто не заслоняет. Красивый, улыбается, в фуражке. У брата Полиекта осталось пять человек детей. Все дети выросли хорошие, ученые, работают, имеют свои семьи.
В нашей родне погибло 22 человека. А мать наша умерла от горя.
С уважением к вам А. К. Вахрушева. г. Ярославль».
А вот еще одно письмо. Буквы выведены старательной детской рукой.
«Прошу вас повторить фильм тринадцатый «Освобождение Украины». Прошу повторить по первой программе в 19.00 вечером, время местное.
Я и вся наша семья хотели бы посмотреть этот фильм, так как там участвовал мой дедушка, а сейчас его нет в живых. Он был пулеметчиком, и он в фильме среди двух берез. И задержите, прошу вас, пожалуйста, кадр, где мой дедушка среди двух берез».
Остановись, мгновение… Увы.
Кинооператоры, конечно, представляли себе, что запечатлевают историю, они, конечно, надеялись и на то, что, вероятно, кинокадры, снятые ими, представят не только историческую, но и художественную ценность. Но вряд ли предполагали они, что несколько десятилетий спустя их скромный ратный труд так отзовется в человеческом сердце. Что благодаря им жены на склоне лет своих увидят снова давно погибших мужей — молодых, юных, живых. Снимая бойцов, улыбающихся, бреющихся в окопе, идущих в атаку, не думали никак кинооператоры, что благодаря им почти через сорок лет дети впервые увидят своих отцов.
«Я не помню своего отца, так как, когда он уходил на фронт, мне было всего два года. Но по рассказам матери знаю, что он очень любил меня. Провожая его на вокзал, мама не могла оторвать меня от отца (очевидно, и я его любила так сильно). Как рассказывает моя мама, он писал с фронта, что как только начинают заживать мои царапки (я его, очевидно, поцарапала, когда мать отнимала его от меня), он снова начинал их сдирать, чтобы они дольше болели и напоминали обо мне…».
Насколько же жизнь талантливее нас! Кругом кровь и гибель, каждую минуту можно умереть — и солдат сдирает заживающие детские царапины! Эту картину не под силу родить даже самому идеальному воображению…
И, уж конечно, никак не могли предположить фронтовые кинооператоры, что благодаря им десятилетия спустя найдут друг друга родные люди. Послушайте историю Маргариты Ивановны Яцуновой из города Полоцка.
«По Центральному телевидению я смотрела фильм, в котором рассказывалось, как партизаны спасали детей детского дома в тылу врага, как они отправляли их самолетом на Большую землю. В этом детдоме была и я. До войны я была там с братом Яцуновым Александром Ивановичем, но он был старше меня, и его вскоре отправили в ремесленное училище в Оршу. Я с ним рассталась. Сообщали, что Яцунов А. И. пропал без вести в 1944 году. Мы считали его погибшим. Тридцать восемь лет мы его не видели. И вот этот фильм помог нам. Меня показали, как я в мирное время работаю на Полоцком заводе ткачихой, и он меня увидал…
В фильме показывают, как детей отправляли самолетом на Большую землю. И сказано, что подбили самолет и он горел. В этот самолет я не попала. Саша Мамкин, летчик, который вывозил детей, обгорел весь. Это был его последний вылет. Но мы не знали, что видим его последний раз, и мы, 18 детдомовских детей, которых он не успел вывезти, каждую ночь ждали его на партизанском аэродроме. Мы, дети, вместе с партизанами шли на прорыв. У меня на груди медаль «За боевые заслуги». Мне дали ее за то, что мы, дети, помогали раненым, когда начинался бой, подносили патроны.
…Даже не предполагаю, какая теперь, через 38 лет будет встреча с братом — сердце не выдерживает, выживу ли я».
…Их было 252 фронтовых кинооператора, из них две женщины. Обе — Мария Сухова и Оттилия Рейзман были заброшены с парашютом в партизанский отряд. Когда их окружили, девушки вместо кинокамер взяли в руки автоматы. Смертельно раненная Мария успела сказать подруге, где зарыт снятый ею ранее киноматериал…
Как знать, может быть, именно она, Мария Сухова, снимала спасенный партизанами детдом и, умирая, именно эти кадры успела передать подруге.
До чего же разная судьба героев киноэпопеи! В последнем фильме солдат возвращается в поезде домой, его показывают несколько раз, очень долго, на фоне бегущих мимо родных лесов и полей. Казалось бы, откликнется сейчас кто-то, а может быть, и он сам… Нет, никаких следов. А вот другой кадр, из «Блокады Ленинграда»: стоят в строю народные ополченцы. Все как один тихие, мирные. Они были рабочими, а не солдатами, они не готовились воевать.
Когда смотришь на эти святые лица, понимаешь, почему мы победили. Почему нельзя было великий народ убить, закопать его где-то посреди Европы.
Сразу три письма пришло, три женщины откликнулись на эти кадры: мой муж четвертый слева, седьмой, девятый… Убит. Пропал без вести, а может быть, жив. Помогите! Помогите!
Мне довелось писать слова к этим редкостным кадрам: «Посмотрите внимательно на этих людей. Посмотрите внимательно и проститесь с ними. Почти никто из них не вернулся». И сейчас добавить к этому нечего.
Создатели киноэпопеи, разделившись на группы, ездили по городам и весям, встречались со зрителями. В одной шахтерской области гостям рассказали, что, пока шла киноэпопея, угля добыли сверх всяких планов и норм. В другой области рассказали, что за эти два с половиной месяца резко сократились нарушения общественного порядка. Об этих фактах я хотел помянуть где-то в начале размышлений, но подумал, что у кого-нибудь из читателей это может вызвать недоверчивую улыбку: слишком прямое влияние искусства на жизнь.
Дело не в искусстве. Просто другая жизнь предстала перед сегодняшней. Теперь-то, после читательских писем, в эти факты легко поверить. И надо ли объяснять, что невзгоды, героизм и победа открыли новые силы в характерах сегодняшних людей.
Выросло и возмужало сегодня целое поколение, от дня рождения своего и до наших дней не знающее, что такое война. Целое поколение без войны!.. Как восприняли они этот фильм?
«У меня, родившейся в 1953 году, нет сил спокойно смотреть киноэпопею и сдерживать невольно набегающие слезы. Это очень нужный фильм не только для тех, кто пережил войну, но и для тех, кто родился после нее. Каждый раз после просмотра очередной серии киноэпопеи вступаешь в спор со своей совестью, а правильно ли ты живешь на свете, ведь столько людей отдали свою жизнь за мой сегодняшний мирный день. И сама себе отвечаю, что живу правильно, но все же еще очень мало сделала для того, чтобы людям поколения войны сказать, что достойна памяти погибших и уважения живых.
С глубоким уважением Надежда Войтович,
город Североморск Мурманской области».
Фильм будит и память и совесть. Об этом пишут многие молодые люди, для которых война уже история. Тем дороже память их о прошлом, уже не личная, а гражданская память, охраняющая верность заветам отцов и матерей, — память-верность, а значит и память-надежда.
Но как же быть с просьбами? Как сделать так, чтобы дедушка-пулеметчик остановился и застыл между двух белых берез? Писем, в которых зрители узнали своих павших родных и близких — или им показалось, что они узнали их,— оказалось около двухсот.
За время своего существования Центральной студии документальных фильмов еще не приходилось иметь дело с подобными просьбами. Редактор киноэпопеи С. В. Суркова отвечала всем тепло, но малоутешительно. И помочь взялся — кто бы вы думали? — один из фронтовых кинооператоров Алексей Алексеевич Лебедев. Переснятые со старых кинолент фотографии будут вывешены на стенах в избах и домах или заветно храниться в семейных альбомах. И до конца дней они будут напоминать о юности, о верности и о том, как надо любить свою единственную Родину.
1979 г.
Волки (1992)
Здравствуйте, дорогие друзья.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Сегодня я хочу вспомнить очерк "Волки", опубликованный в ноябре 1992 года и представляющий собой нравственный и политический протест против циничного использования имени Мусы Джалиля в политических спекуляциях, соединённый с размышлением о том, как в России на протяжении десятилетий попирались истинные добродетели, а героизм и порядочность становились опасными для чести и самого имени человека.
«Мы семья поэта Мусы Джалиля, возмущены прозвучавшей 7 ноября в речи г. Анпилова на митинге попыткой вовлечь имя Мусы Джалиля в политические спекуляции с разрушительными целями, глубоко враждебными нравственности нашего мужа, отца и деда.
Его земная жизнь — солдата Родины, патриота страны, погибшего от рук фашистов, его поэтическое слово, полное любви к людям, противостоят политической демагогии и озлобленности властолюбцев, призывам к братоубийственной борьбе, прозвучавшим в речах на Октябрьской и Манежной площадях.
Только безответственные циники в стремлении к власти могут сегодня, когда на почве национальных и социальных конфликтов льется кровь невинных людей, взывать к созданию под любым предлогом, воинственных формирований.
Мы просим защитить честь, достоинство и святое для нас и для многих людей имя Мусы Джалиля.
Семья Джалиль: Амина — вдова, Чуплан — дочь, Татьяна — внучка».
В России трудно быть порядочным человеком. Чем порядочнее, тем труднее.
А героем быть — просто опасно для собственного имени и чести. Десятилетиями все ставилось с ног на голову: в достоинство и героизм возводились доносы и предательство, истинные добродетели — в укор и — для статей Уголовного кодекса. Особенно опасен для имени, трудно восстановим — героизм павших. Погибни Муса достойно, но незаметно, где-нибудь на поле боя среди всех, и имя его не трепали бы ханыги и авантюристы — государственные и дворовые.
Государственные:
23 июня 1941 года, на второй день войны, Муса Джалиль отнес заявление в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Прежде чем следы его затерялись, он успел написать домой немало теплых писем.
Уже были найдены моабитские тетради со стихами, уже известно было о лагерном подполье, которым руководил Муса, уже известно было о гибели татарского поэта в тюремных застенках, когда вдова пришла в Союз писателей СССР — в бытовой сектор. Холод, голод, дочь больна. Амина, по-нашему, по-русски Нина, а если полностью Нина Константиновна, поднималась по парадной лестнице, навстречу ей спускался Ахмед Ерикеев. До войны они жили в Москве неподалеку друг от друга, семья Джалилей — в Столешниковом переулке, Ерикеевых — в районе Сретенки, дружили семьями. Теперь после Мусы он, Ерикеев, возглавил Союз писателей Татарии. В этом, наверное, была своя закономерность. Если бы Муса предчувствовал гибель, он бы сам назвал преемником своего товарища — со спокойной душой.
Она поднималась ему навстречу, и он громко, на весь писательский вестибюль, сказал:
— А ты что здесь делаешь, жена врага народа?
С Ерикеевым бороться было невозможно: член бюро Татарского обкома партии, депутат Верховного Совета СССР.
После войны ее вызывали на Лубянку вплоть до марта 1953 года. Приглашали к 9, а допрос начинали в 12. Всегда — двое следователей, допрос — перекрестный.
Всех, кто был связан с Джалилем по лагерному подполью, отправили в лагеря.
Дворовые:
Нина Константиновна:
— Когда мы увидели на телеэкране Анпилова и услышали сообщение диктора о создании интербригады «Муса Джалиль» для борьбы с существующим режимом, и мне, и дочери стало нехорошо… В 11 вечера передачу повторили. Мы испугались, да, был страх.
На другой день, 8 ноября, женщины позвонили в редакцию телепрограммы «Вестей». Им сказали, что в четыре дня к ним приедут. Они ждали. Вместе составили текст письма.
«Наш муж и отец, который так любил людей и жизнь и погиб за это, никогда не мог бы участвовать в создании подобных военизированных дружин, направленных на борьбу с соотечественниками. Хотелось бы напомнить, что именно эти силы, которые после гибели Мусы в фашистских застенках многие годы топтали его имя, называя «врагом народа», сейчас пытаются использовать его в своих целях».
Но строки остались невостребованными. Тележурналисты, в очередной раз сделавшие рекламу Анпилову, не появились ни в этот день, ни на следующий.
На исходе 9 ноября трое женщин написали в «Известия».
Площадь Москвы, плакаты Сталина с надписями: «Дорогой, любимый», Анпилов — зрелище для семьи Джалиля тяжкое.
После смерти Вождя, спустя чуть более полутора месяцев, а точнее, 25 апреля 1953 год, главный редактор «Литературной газеты» Константин Симонов на свой страх и риск опубликовал семь стихотворений из моабитской тетради.
И семья, и редакция застыли в ожидании.
В 1956 Мусе Джалилю присвоили звание Героя.
В 1957 — Ленинскую премию. Первая Ленинская премия советскому поэту.
Но не тогда в семье вздохнули с радостью — не в 57-м, и не в 56-м, и не в апреле 1953-го. И не в тот уже безоблачный безопасный день, когда Фадеев спросил Нину Константиновну.
— Чем я могу вам помочь?
Еще в 40-х, в разгар плотной опалы, когда вдове задавали на Лубянке одни и те же вопросы: «Кто к вам сейчас приходит? о чем говорят», когда от них, как от чумных, отвернулись все и в Москве, и в Казани — ни визитов, ни писем, ни звонков, тогда, в ту именно пору к ним зашли два молодых поэта-переводчика Семен Липкин и Илья Френкель. У еврея Френкеля была жена татарка. Она сделала подстрочный перевод стихотворений из Моабитской тетради, и они двое — переложили стихи на язык русской поэзии. Здесь, в Столешниковом, в 11-метровой комнатке огромной коммунальной квартиры — 11 комнат, 30 соседей! — в комнатке, из которой ушел на фронт Муса, два поэта вполголоса читали его опальные строки:
Коль обо мне тебе весть принесут
Скажут: «Изменник он! Родину предал»,—
Не верь…
Это была весть от него с того света.
Чулпан:
— Мне было двенадцать лет, я плакала.
Интеллигентный дом, интеллигентные женщины.
— Тогда было страшнее или сейчас? — спросил я.
— Кажется, сейчас, — ответила Нина Константиновна. — Все же нас с Чулпан Бог миловал — ни пыток, ни лагерей. На Лубянке меня допрашивали вполне корректно. Даже намекнули, что против Мусы у них ничего нет. Видимо, кто-то был над ними — партийная власть. Каждый раз внизу меня встречал и провожал полковник, последний раз он даже подал мне пальто. А теперь, когда имя восстановлено и уже несколько поколений руководителей Татарии, да и весь народ в республике, встречают нас с дочерью тепло, с почетом — мы каждый год в день рождения Мусы ездим в Казань, — теперь… именем Мусы пролилась бы кровь, позор нашему имени, позор…
Но почему выбран именно Муса? Коммунист. Боролся с фашистами, жертва фашистов. А кто теперь фашисты? Демократы. Анпилов и Ко теряют тех, кто считает их шовинистами: все у них Россия да русские, только о себе. Что же, хотят вернуть в СССР автономии на положении рабов? Да нет же, вот вам — татарин, погиб на священной войне за СССР.
Кто-то заметит: Татарстан за ним не пойдет — Анпилов за СССР, а Татарстан — за суверенитет. А ему, Анпилову, Татарстан не нужен. На необъятных просторах России, в том числе в Москве, татар неизмеримо больше, чем в самом Татарстане, и люди среди них, как и во всяком народе,— разные. Да если он, Анпилов, наберет в Москве пару тысяч татар с ножами — затея оправдается с лихвой.
Не к нашим ли дням строки Джалиля полувековой давности:
Идет кровавый пир войны.
Дымят леса, горят поселки.
Среди полночной тишины,
Принюхиваясь, бродят волки.
Зеленый луг железом смят.
Поля пустые — смертью дышат.
Глаза волков во тьме горят,
Их ноздри — запах крови слышат.
Стихотворение так и называется: «Волки».
Неразборчивость в соучастниках неизбежно ведет к неразборчивости в средствах. Никогда еще в истории победившая неразборчивая сила не прекращала преследования. Чем тревожнее дни, тем чаще мы говорим — фашизм. Почему? Фашисты убивали чужестранцев, мы — соотечественников. И в количестве убитых сограждан мы далеко превзошли их.
Хорошо помню их. После войны. 101-й километр, где оседала нечистота. Руки в брюки, брюки — в сапоги. Тельняшка под пиджачком, короткий козырек на глаза. Перебросит окурок во рту из угла в угол, плюнет через стиснутые зубы и изящно и молниеносно выдернет из голенища нож. «Вот он — я, возьмите»,— и с прищуром двинется вперед.
…А ведь мы его боимся. Мы, то есть Власть. Все уговариваем себя: осудим — этого-то ему и надо, вознесется как жертва демократического произвола. Так думали когда-то и об Осташвили. Все-таки судили. Кто теперь помнит его? У России много забот, забудут быстро и Анпилова, если получит то, что ему причитается по закону.
Странно: тунеядец — вреден, но не опасен, и мы все-таки от греха подальше высылаем его за пределы Москвы, Анпилов — и вреден, и опасен, но даже этой малой строгости мы к нему не можем себе позволить. Он открыто объявил об отряде для борьбы с законно избранной властью. Что надо еще? Даже могучий Язов задолго до путча опасливо скрывал планы: войска сосредоточены в Подмосковье для сельскохозяйственных работ. А этот не боится: «Вот он — я, возьмите».
Уже перестает удивлять бездеятельность министра с выговором (не велел бы президент разобраться с пятитысячным незаконным войском, так бы и остался очаг), прокуратуры (не вмешался бы президент в нашествие на «Московский комсомолец», по-прежнему «Память» праздновала бы победы на чужих территориях, как это бывало прежде. А прокуратура бы по-прежнему выжидала). Все-то — по указке, как раньше, все — выжидают. Чего? Чья возьмет?
Более всего тревожит сам президент, свои распоряжения милиции и прокуратуре отдающий лишь после решительного и настойчивого вмешательства газет, общественности. Опаздывая, он совершает ошибки предшественника, которые рано или поздно становятся роковыми. Ни обаятельная улыбка по телевидению, ни крутой вид и грозный голос не стоят ничего, когда за ними — бездействие.
Кажется, все ширится пропасть между личным мужеством человека, готового в минуту опасности во весь рост подняться на танк, и гражданской робостью президента державы.
Согласитесь, разница велика — рисковать собственной жизнью или судьбой России, сограждан, которые в тебя однажды поверили.
И прежде, и всегда — исторически — порядочным и совестливым нелегко было в России. Легко, тоже всегда, авантюристам: терять нечего, а приобрести есть что — славу, пусть скандальную; почет, пусть таких же авантюристов; силу, пусть злую, для куража.
Среди полночной тишины,
Принюхиваясь, бродят волки,
Живую чуя кровь…
1992 г.
Юрочка (1996)
Здравствуйте, дорогие друзья.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Данный очерк был опубликован в «Известиях» №208 2 ноября 1996 года по письму одного читателя про безногого русского летчика первой мировой войны Юрия Гильшера. Может некоторые мысли автора неактуальны/устарели/некорректны (как считаете - пишите в комментариях), но сам факт о рассказе об этом подвиге в газете в 90-е мне показался интересным. До того, как я начал бабушке помогать разбирать материалы, я о Юрии Гильшере в массовых медиа информации не встречал.
«Уважаемая редакция!
Я хочу рассказать вам о неизвестном подвиге русского военного летчика времен первой мировой войны, Георгиевского кавалера корнета Юрия Владимировича Гильшера.
Родился он в 1895 году в Петербурге. Детство провел в Подмосковье. В 1914 году поступил в Николаевское кавалерийское училище. Затем учился в Гатчинской летной школе и через год стал военным летчиком. В одном из воздушных боев был тяжело ранен, потерял ногу, но после госпиталя, без ноги, на протезе, снова вернулся в боевую авиацию: летал, дрался, был командиром отряда истребителей, оставаясь в кавалерийском звании «корнет».
Младший брат корнета Михаил Владимирович — мой отец — тоже воевал, но не в небе, а на земле, он вспоминал то время в белых стихах: «Я помню — мы в Галицию походом шли. Два дня как виделся с моим любимым братом. Крест белый грудь его уж украшал давно. Последние бои великой армии ушедшего царя».
Там, в небе Галиции, Юрий Владимирович героически погиб в неравном бою…
Кира Михайловна Будько».
1917 год, июль, седьмое число — день гибели, равноудаленный от государя императора и пролетарского вождя. Безвременье, безвластие. Сохранились два письма Юрия к сестре — летящий юношеский почерк, в нескольких строках — состояние армии и характер мальчика. Предощущение общей беды.
«11 декабря 1916 г.
Дорогая Ирочка, последний раз я был на 80 метрах от немца, но у меня заел пулемет, и я едва увернулся от его пуль — ужасно неприятно трещат неприятельские пулеметы.
Если машины неисправны, то приходится иногда видеть, как немец сделает круг над аэродромом, потом отойдет, станет против ветра и медленно поползет прямо над головами на аэродром. Через секунду слышен свист падающей бомбы. Оглушительный грохот, свист осколков, крики раненых. Все бегут, прячутся».
Один безногий корнет не бежит. Он грозит немцу кулаком и «ковыляет» куда-нибудь в подвал.
«Стараемся добывать все газеты и журналы, очень интересуемся политикой, и все поголовно офицеры очень недовольны подленькими нашими министрами».
А вот и радость для бывшего кавалериста.
«26 янв. 1917 г. Подсыпало снежку. У нас в отряде самодельные сани на четверку лошадей, сани выкрашены в небесно-голубой узор, сбруя тоже.
Крепко тебя целую, целую маму. Твой Юрий».
И приписка, последние слова последнего письма:
«Присылайте сластей!»…
4 июля, за два дня до гибели, корнет взлетел в небо и схлестнулся один на один с более мощным и современным двухместным самолетом. Знали бы немецкие асы, что против них вышел инвалид. Юрий Гильшер сбил врага и был представлен к Георгиевскому оружию.
Какой набор для юноши 22 лет — белый крест Георгия и Георгиевское оружие!
В таких, столь неравных, боях вдали от земли редко остаются свидетели гибели. Но вот отец Юрия получил письмо от прапорщика В.Янченко.
«Многоуважаемый Владимир Иванович.
Участвуя с Юрочкой в бою с эскадрильей неприятельских самолетов, я, как очевидец геройской смерти Вашего сына, беру на себя смелость описать этот славный бой.
7 июля в начале общей паники и поголовного бегства наших войск, когда сдавшиеся в плен без боя полки открыли фронт и горсть немцев погнали в паническом страхе наши во много раз превосходящие их по численности войска, пользуясь моментом и желая нанести большую панику в нашем тылу, через наш аэродром на Тарнополь показалась эскадрилья неприятельских самолетов. Это было около 8—9 часов вечера. Ваш сын и я настигли эскадрилью вблизи Тарнополя, навстречу нам показалось еще 8 аэропланов противника, и эта эскадра из 16 аэропланов окружила нас. Уклониться от боя было бы позорно, и мы приняли бой…».
Двое против шестнадцати! Как не вспомнить тут старое, ныне давно и прочно забытое понятие — Честь. Юрий Гильшер сумел сбить первый самолет. «Атакуя второй, Ваш сын подошел к нему снизу сзади, под пулемет. Немец был метрах в 70. Я видел, как противник открыл огонь и пули с дымовой траекторией ложились вдоль корпуса самолета Вашего сына. Атакованный в это время сверху остальными аэропланами противника и взглянув вверх, я увидел над собой около 10 самолетов. В это время мотор корнета Гильшера вырвался из рамы и вылетел вперед, крылья самолета сложились, и он камнем пошел вниз. Аппарат частью уже рассыпался в воздухе. Получив несколько пулевых пробоин и не имея возможности драться, видя гибель Вашего сына, которому быть может была еще нужна помощь, я тоже пошел вниз и сел у места падения Юрочки.
Все было кончено. Тело было вынуто из-под обломков, и я отправил его в Тарнополь, оттуда в наш дивизион, где он был запаян в гроб и торжественно похоронен в г.Бучаче в Галиции. Отправить тело в Россию было невозможно, так как при паническом бегстве наших войск нельзя было достать вагонов».
Это была гибель второго подряд командира отряда. Посмотрите, как прапорщик называет их. «Трагические и полные героизма смерти Орлова и Юрочки, наших командиров, произвели на отряд и всех их знавших тяжелое впечатление.
Авиация не забудет своих славных бойцов.
Уважающий Вас прап. В.Янченко».
Выдержка из приказа по VII авиационному отряду истребителей №195 от 7 июля 1917 года.
«…Вступив в бой, несмотря на значительный перевес противника, доблестный командир отряда был сбит, будучи атакован несколькими неприятельскими самолетами сразу.
Да послужит всем боевым орлам этот святой героический подвиг военного летчика корнета Гильшера, как пример безграничной преданности Родине и безупречного выполнения своего долга.
Временно командующий отрядом поручик Макаенок».
Он бы и в одиночку против шестнадцати пошел, на любое безрассудство — такие в России были всегда.
Два безногих летчика, два героя. Они бы должны стоять рядом: Юрий Гильшер и Алексей Маресьев — в такой именно последовательности — хоть по алфавиту, хоть по времени, которое разделяет их подвиги,— четверть века.
Но один по праву прославлен на века, другой — в забвении.
Просто один был — советский летчик.
Другой — русский.
Помните, по фильму, по книге, как сомневающегося героя («Смогу ли?.. А вдруг не смогу…») много раз убеждают товарищи с горящими глазами: «Но ты же — советский человек!».
Прапорщик Янченко с военной прямотой пишет о полной деморализации русской армии — общей панике, поголовном бегстве, массовой сдаче в плен без боя. Так было всегда — когда другие бегут, кто-то жертвенно подставляет грудь под пули.
Во всех войнах вспышки героизма прикрывали не только бездарность генералов, но и неповоротливость или растерянность власти, ее дряхлость; и как следствие это почти всегда сопровождалось повальным разворовыванием казны. Прощальный гимн героическому «Варягу» горько слушать потому, что его потопила не японская эскадра, а русское правительство: военно-морская казна была разворована окончательно, русские моряки были брошены на произвол судьбы.
Любая война — чья-то гибель, чья-то нажива. Гибнут рядовые, наживаются государевы служащие. Но самый большой доход извлекают политики, в зависимости от исхода, укрепляя под собой державный трон или, наоборот, сбрасывая власть.
Самую невиданную пользу от войны, в которой сложил голову летчик Юрий Гильшер, извлек человек, ставший вождем мирового пролетариата. Три с половиной месяца не дожил корнет до прихода к власти Ленина. А если бы уцелел? Вглядитесь в лицо юноши: как думаете, что бы он выбрал для себя — Красную армию или Белую гвардию?
Не надо искать в красивом лице признаки голубой крови, просто он давал присягу царю и Отечеству, а такие люди дважды не присягают. И все корнеты, сотники, атаманы, штабс-капитаны, есаулы, поручики, которые пали на гражданской войне, и те из них, которые сумели уехать, все они стали врагами. И сестры милосердия. И гимназисты, и священники, и принцессы, и княжны, и графини, и простолюдины, приютившиеся на любых островах земли,— враги.
Нет, не могли они, два безногих летчика, два героя встать рядом в памяти Отечества.
В первой мировой войне участвовал известнейший немецкий ас Удет. Пересекались ли его небесные пути с Юрием Гильшером? Маловероятно, хотя все может быть, авиация в ту пору была не так велика. Но наверняка немецкие и русские асы друг о друге знали.
Гитлер любил своих летчиков и сохранил легендарного Удета аж до второй мировой войны.
Товарищ Сталин тоже очень любил летчиков, «но странною любовью», как сказал поэт. С мая 1937 года по сентябрь 1938 года из 16 командующих ВВС округов 11 были репрессированы. В 1940 году командовал всей авиацией Советского Союза 29-летний генерал-лейтенант Павел Васильевич Рычагов, еще в 1937-м бывший старшим лейтенантом, командиром звена.
Второй раз употребляю такое прекрасное и забытое слово — Честь. Молодой командующий авиацией Рычагов осмелился войти в кабинет к Сталину и, глядя в глаза, сказать правду об авиации — о молодых малообученных генералах, о тех опытных, кто в застенках.
Рычагова расстреляли. Его жена — майор, командовала авиаполком. Ее сняли прямо во время полетов и тоже расстреляли.
22 июня, в первый день войны, 1200 наших самолетов были уничтожены прямо на аэродромах, они даже не успели подняться в воздух.
Немецкие штабные генералы вели дневники, в которых писали о неорганизованности и неповоротливости русской армии, о слабостях командиров, о том, что все это перекрывалось необыкновенной храбростью солдата.
Пожалуй, никто не знал так безрассудную отчаянность русских, как знаменитый немецкий ас. На 2-й мировой Удет — генерал-полковник люфтваффе, начальник управления вооружения ВВС Германии.
В августе 1941 года генерал Удет — застрелился… Он увидел ожесточенное сопротивление русских, план «Барбаросса» начал рушиться.
Видимо, он раньше других понял, что Россию — не победить.
Эту мысль когда-то подал ему в том числе и одноногий корнет.
Сегодня честь теряют — генералы, те, кто должен внушать это чувство офицерству. Сегодня государственная казна пуста, и потомки Юрия Гильшера, лучшие российские летчики-асы, о небе только мечтают, они разгружают вагоны и сдают кровь, чтобы прокормить себя.
Старые идеалы забыты, новые — скомпрометированы.
Это было, может быть, самое мощное богатство — то, что внутри нас.
Нынешним запоздалым бабьим летом, если точно, в понедельник, 7 октября, я направился на могилу летчика, это Московская область, Подольский район. Я знал ее когда-то, давно не был, пришлось поплутать. Подгнившие поперечные дощечки мостика через ручей, заросли сухой, жухлой крапивы, еще мостик и крапива, снова мостик и крапива, и только потом, когда я перебрался через овраг, на склоне его открылось печальное и величественное зрелище — одинокая могила, в синей ограде серый обелиск со звездой.
Если бы в ту 1-ю мировую войну не было такой паники и нашелся вагон для отправки тела Юрия Гильшера, корнет вполне мог быть похоронен здесь, на родине своего подмосковного детства. Место, удаленное от городских подозрений и доносов. Вдали от людей. В окружении берез и осин — завидная тишина и спокойствие.
Надгробная плита была завалена желтыми березовыми листьями. На обелиске надпись: «Летчик Николай Буров. 1920 — 1941. Погиб при выполнении боевого задания».
Обелиск оказался картонный, покрытый стальной пыльцой. Я дотронулся до него пальцем, он закачался, но устоял.
Поминальный стол со скамьей был рядом. Полусожженный коробок спичек, обертка шоколада «Аленка».
А вот надпись на поминальном столе: «Здесь были мы 626 и 49-я школы. Громов блюет и ругается матом, поет рэп, танцует слэм, выё…вается. 6.10.96».
Значит, они были вчера.
1996 г.
Кто говорил, что прошлое нельзя вернуть?
Живу в Марьино, Капотненский НПЗ вижу из окна.
Уже второй день пахнет сероводородом, аж в квартиру проникает. Такое, помню было еще в начале 2000-х, когда мы только-только переехали в Марьино в в 2002.
Ловлю воспоминания из прошлого. Кто говорил, что его нельзя вернуть?
Последняя (1990)
Здравствуйте, дорогие друзья.
Продолжаю публикацию архива нашего двоюродного дедушки, журналиста Эдвина Поляновского.
Данный очерк был опубликован в «Известиях» №277 5 октября 1990 года на смерть актрисы Георгиевской Анастасии Павловны, которая скончалась 5 сентября 1990.
Опоздал. Не было меня в Москве в эти сентябрьские дни, не было. Опоздание, впрочем, не роковое, рядом с мхатовским — ничто! К тому же я для нее — редкий зритель, а они — сподвижники, товарищи.
Товарищи?..
Год назад на сборе труппы Татьяна Васильевна Доронина — директор и художественный руководитель МХАТа на Тверском бульваре — торжественно объявила о том, что театр представляет актрису Георгиевскую к званию Героя Социалистического Труда. Зал аплодировал: Анастасия Павловна — последняя из могикан.
В МХАТе — с 1936-го. В тот год конкурсную комиссию возглавлял Немирович-Данченко. На единственное вакантное место в труппе было пятьсот претенденток. Ее успел оценить Станиславский, подарив ей фотографию с теплой надписью. В 1940 году, после долгого перерыва, Немирович-Данченко возобновил «Три сестры». Роль Наташи, прежде принадлежавшая Лилиной, жене Станиславского, была доверена 25-летней Анастасии Георгиевской.
Часто бывает: народное признание далеко не совпадает с государственным. Здесь сошлось. В тридцать с небольшим — заслуженная, почти вслед — Государственная премия. После пятидесяти — народная СССР.
«Русская советская актриса» — сказано в энциклопедии. Я думаю, все же больше русская, чем советская, и в жизни (по характеру), и на сцене (по ролям своим). Играла и классику — Чехов, Горький, и современных авторов. В «Сталеварах» ей выпала роль разбитной хозяйки пивного ларька. Невелика для нее роль. Но Георгиевская познакомилась с настоящей ловкачкой-буфетчицей, сказала, что тоже устраивается на работу. В доверие вошла в один миг. Та учила ее в течение месяцев — обсчитывать, недоливать, разбавлять. А потом ученица пригласила наставницу в театр. Как вы поняли, на «Сталевары».
Это сама Анастасия Павловна рассказывала мне. Так и было. Наставница, увидев подружку на сцене, сделала большие глаза, а когда углядела свои собственные буфетные хитрости в виртуозном исполнении, выскочила из зала, успев громко выругаться матом…
Невероятная актриса — могла играть без партнера, сама по себе, на импровизации, не по существу, а по образу. И на сцене, и в жизни — непредсказуемая, анархическая, иногда вздорная.
К званию Героя? Да, зал аплодировал.
Минул год. И снова, 5 сентября, осенний сбор труппы — именины сердца. Позади отдых, короткая разлука друг с другом, впереди — бесконечность.
5 сентября 1990 года в 11 утра заместитель директора МХАТа ждал Анастасию Павловну Георгиевскую у входа в театр с букетом цветов.
Такое странное несогласие — человек на сцене и в жизни. Изольда Извицкая, замечательная актриса и чистое существо, в кино играла возвышенных героинь, которых любят и герои, и зрители. А в жизни муж бил ее, они выпивали, и вместе, и порознь. Умерла дома, в ванной, три дня лежала там — забытая. Оцепенение, легкий переполох. Покаяние на похоронах руководителей Союза кинематографистов: «Это мы, мы виноваты, мы все…»
Жестокий разлад: сценический образ жизни и жизнь.
Вот вам другая странность. Наташа из «Трех сестер». Одну классическую роль, один характер играют два совершенно разных, противоположных человека.
Мария Петровна Лилина — интеллигентка.
Анастасия Павловна Георгиевская — детдомовка-вольняшка.
Когда Лилина и Станиславский играли еще в любительском спектакле «Коварство и любовь», им сказали из публики: «А вы влюблены». И они прожили громадную жизнь. Она обожала Станиславского.
Георгиевская ни дочерних чувств не изведала, ни материнских. Одна и, кажется, одинока. А партнеры, а восторженная публика? Когда в женщине видят лишь актрису и после зрительских восторгов она возвращается одна в пустую квартиру, день за днем, всю жизнь, — это, может быть, худшее из всех одиночеств.
Я сказал — в пустую, это не совсем так. У нее была собака, одно время даже две. Были птицы — соловей, щегол, синица, канарейка, еще кто-то. Она поила их из серебряного кувшинчика, готовила салат, покупала на рынке коноплю. Когда возвращалась из театра грустная, птицы пели ей.
— У тебя есть дома собака? — спросила однажды Георгиевская Доронину.
— Нет.
— А у меня две! И еще попугай! И маленькие птицы! Попугай встречает меня после спектакля, он стоит у двери, как дежурный. И когда я снимаю пальто и надеваю тапочки, спрашивает:
— Ну, как?
Я ему говорю:
— Да не очень.
Он топает за мной по коридору на кухню маленькими и громкими шажками, а на кухне задает следующий вопрос:
— А остальные как?
Эту смешную и печальную новеллу Татьяна Васильевна Доронина вспомнила потом в своей небольшой журнальной заметке. И еще эпизод не забыла.
«— Таня, как ты ко мне относишься? — спрашивает она меня и смотрит в глаза. И трудно понять сразу, всерьез спрашивает или сейчас такое скажет, над чем буду смеяться долго, а потом рассказывать товарищам и смеяться вместе с ними. Остроты Анастасии Павловны общеизвестны.
— Ну что молчишь? Если никак не относишься, так и скажи».
Заметку опубликовала «Театральная жизнь» в 1986 году. Тогда Доронина еще не была ни директором, ни художественным руководителем. Об актрисе писала актриса. Рядом снимок: Доронина с томной улыбкой обнимает смеющуюся Георгиевскую. Только приглядевшись к мелкой подписи, можно увидеть, что эта сцена не из жизни, а из спектакля «На всякого мудреца довольно простоты».
Заметка так и называлась: «Таня, как ты ко мне относишься?»
…Итак, 5 сентября 1990 года в 11 утра заместитель директора МХАТа ждал Анастасию Павловну Георгиевскую у входа в театр с букетом цветов.
Она не пришла.
Это была не встреча, не ожидание, то есть, а обряд. Не пришла — не надо. Даже в зал не сообщили. Поэтому следом Доронина совершает другой ритуал: приглашает Анастасию Павловну в президиум.
Нет ее? И ладно.
Обряд продолжается. Планы, спектакли, новое пополнение.
Незабвенный Михаил Яншин, мхатовец второго поколения, заставший еще и то великое — первое, наставлял учеников: на сцене — «тратить сердце».
Великие старики учили тому, что исповедовали сами. Хмелев умер во время спектакля на сцене — 44 года, инфаркт. Добронравов умер на сцене — 53 года, инфаркт.
Андровская, Грибов, Яншин, Станицын — они доживали последние дни, когда выходили на сцену в спектакле «Соло для часов с боем». В пьесе доживающие свой век старики из приюта, забыв о приюте, живут прошлым, молодостью. Пани Конти принимает старомодные ухаживания своих кавалеров, в свой день рождения выпивает шампанское, звучит «Чардаш Монти», очаровательная пани еще находит силы для танца.
Зрительный зал был счастлив, танец — под овации!
Но пани становится плохо с сердцем, и врачи «скорой помощи» уносят ее на носилках. Осиротевшие старики-кавалеры открывают ее чемодан и обнаруживают там подвенечное платье. Оказывается, их пани так и не была замужем.
Зрительный зал — в слезах.
Он, зал, не знает главного. У выхода из театра исполнительницу роли Ольгу Андровскую ждут подлинные носилки с подлинными врачами. Актриса уже давно лежала в больнице, оттуда ее в сопровождении врачей привозили на спектакль. Она играла «на уколах».
И Яншина на этот спектакль привозили из больницы.
Они играли на сцене самих себя.
Противоречивые чувства — любви и жалости: может быть, не надо бы — из больницы-то, на пределе сил. Уже и без того отдали сцене все, что смогли. Остаток жизни можно и без самопожертвования, лучше, быть может, последние малые силы поберечь, лишнюю неделю на этом свете задержаться.
Поздний январский вечер, крупный снег. Чуть в стороне от служебного выхода из театра — маленькая, засыпанная снегом, сгорбленная фигурка. Снежный ком. Спектакль окончен, из освещенной двери выходит пожилая актриса в короткой шубе, она шествует с достоинством, не без торжественности, ставя на одну линию красивые сильные ноги. Снежный ком вздрогнул, снег осыпался, нищенского вида, промерзшая старушка протянула актрисе бесподобные для зимы цветы.
Приврать бы тут для красного словца, что это вышла Георгиевская. Но это была не она. Кто? Не разглядел — темно, снег. Какая разница, мне ближе здесь зрительница. Она ведь тоже из последних, старомодных истинных поклонниц, из тех, кто когда-то зимними морозными ночами жег костры, чтобы выстоять очередь за билетом во МХАТ. Стояли, мерзли — молодые и старики, счастливчики и неудачники, гениальные и помешанные, пророки и юродивые — все. Народ. Был еще в мире такой театр?
Я думаю, «Соло для часов с боем» продлило им жизнь. Если бы они не превозмогали себя для последних спектаклей, они скончались бы раньше. Сцена — их жизнь.
Тарасова, Грибов, Яншин, Станицын, Андровская, Массальский — они ушли как-то быстро, один за другим, совсем недавно. Они были в возрасте, им успевали отметить пышные юбилеи. А вслед за юбилеями — похороны, такие же торжественные и каждый раз оглушительные. Последние интеллигенты МХАТа. Их провожала вся театральная Москва.
Их и невозможно было провожать иначе. Они хоронили друг друга, и всегда оставался часовой — кто-то из них, следующий.
Помню, после очередных похорон Павел Массальский сказал:
— Все. Следующий я.
…Во МХАТе на Тверском Георгиевская осталась последней из этого второго поколения, столь же великого, как и первое.
Они ушли, и стало все возможно. В театр приходили зрители в грязных галошах и потертых джинсах, в рабочих робах. Развязные старшеклассники, полупьяный люд. Не знаю даже, когда начался распад.
История, как известно, повторяется: попытки развала были и прежде.
40 лет назад Маленков вызвал Кедрова: «Что вы там все с молодежью возитесь, давайте нам свое собственное поколение, стариков». Второе знаменитое поколение после этого вполне могло бы и не состояться. Но в ту пору еще оставался дух актерского товарищества, интеллигенты еще были в силе, и судьба театра для каждого из них была важнее собственной судьбы.
Четыре года назад уже само руководство театра подало мысль о разделе театра, о неизбежном сокращении труппы. И один из современных политических лидеров поддержал: «Мы недавно из Агропрома две тысячи уволили — и ничего».
Потом кое-кто робко подсчитывал убытки от разделения — в рублях. Называлась цифра 1 миллион 200 тысяч, и больше называли, и меньше — две администрации, две бухгалтерии и т. д. Чтобы никому не было обидно, каждый из МХАТов поименовали — один имени Горького, другой имени Чехова.
Когда-нибудь критики, театроведы, специалисты опишут раздел театра — гибель его. И убытки посчитают, не в рублях — в душах.
Что такое два МХАТа? Два — значит ни одного. Не может быть двух Красных площадей или двух Адмиралтейств. И Олег Николаевич Ефремов как автор и исполнитель идеи, видимо, останется не только в истории театра, но и советской (не русской) культуры.
Прежде чем разделиться, во МХАТ были набраны актеры из других театров по звездному принципу. А свои, в том числе и те, кто служил театру давно и при великих стариках были не лишними, — оказались вынужденными уходить. Коллектив разбух, Олег Николаевич, взяв лучших, на его взгляд, занял основную сцену в проезде Художественного театра.
Хороших актеров он набрал отовсюду, замечательных, но это был уже не МХАТ (многие и ушли потом).
А остальным как быть? В филиале на Москвина — ремонт, и очень надолго. Другая сцена, на Тверском, предполагалась для театра Дружбы народов. Тут как раз вовремя и явилась Татьяна Васильевна Доронина.
Анастасия Павловна Георгиевская к Ефремову не ушла, осталась, и в театре оказалось две народные артистки СССР. Два, можно сказать, лидера. Формальный и неформальный. Ситуация, хорошо знакомая издавна: формальный лидер приходит как избавитель и занимает все главные кресла. Ведущая актриса, художественный руководитель, директор — в одном лице. Все давно знают, усвоили, что абсолютная власть развращает абсолютно, но каждый раз на пути к этой власти никаких преград. И некому внушить, что актриса и художественный руководитель — две разные профессии, если это не театр одного актера. И уж совершенно другое дело — директор. Совмещать творческие порывы и деловую хватку вряд ли возможно и не всегда пристойно. Власть Станиславского была неограниченна, но то была власть художника, а не администратора, и он своею властью пользовался деликатно. Пожизненная подруга его, замечательная актриса Лилина, которую очень любил Чехов, так и не стала народной СССР.
Из писем министру культуры СССР, первым секретарям СТД СССР и РСФСР, главному редактору «Советской культуры», председателю ВЦСПС, первому секретарю МГК КПСС и т. д. «Мы, нижеподписавшиеся артисты МХАТ СССР им. Горького, заявляем свое категорическое несогласие с творческой, гражданской, этической позицией и поведением директора — художественного руководителя театра н. а. СССР Дорониной Т. В. и терпеть далее обстановку созданного ею авторитарного режима, основанного на произволе, беззаконии и унижении профессионального и человеческого достоинства артистов и других работников, считаем для себя невозможным».
Не чересчур ли — «беззаконие», «произвол» и т. д.?
Алексей Борзунов:
— Меня уволили с нарушением закона. Я восстановился через суд, театр заплатил мне за полгода простоя, а Доронину суд оштрафовал на 100 рублей. Дважды она меня увольняла, и дважды я восстанавливался. Суд восстановил актрису Залесскую. Министерство восстановило зам. директора Тюняева… За время Дорониной, три с небольшим года, сменилось 13 зам. директоров, ушло около полусотни актеров…
«Болезненная мнительность и жестокая мстительность Дорониной Т. В. определяют сегодня атмосферу театра. Театр превращен в своего рода «зону», куда запрещен вход не только представителям прессы, но и работникам музея МХАТ, а также уволившимся или вышедшим на пенсию работникам, не говоря о членах коллектива МХАТ им. Чехова в проезде Художественного театра, с которыми мы проработали не один год вместе, — они просто объявлены «врагами», а те, кто с ними общается, — «лазутчиками», «предателями», «пятой колонной». Не смущает и такой прием самоутверждения, как постоянное подчеркивание своей близости к первым лицам партии и государства, напоминание об их покровительстве».
Андрей Голиков, актер, бывший председатель месткома:
— Меня Доронина трижды пыталась уволить, но пока не получается… У нас в литчасти стенд под стеклом, вместо газетных рецензий — поздравительные телеграммы в свой адрес от высоких и влиятельных лиц. А статья Нины Андреевой больше месяца висела. Разговор был — «еще неизвестно, как повернется…» Из тех, кого вынудили уйти, такую труппу можно было бы составить! Георгий Бурков, Александр Михайлов, Ирина Акулова, Анна Горюнова, Галикс Колчицкий, Юрий Пузырев — это все заслуженные. Многие проработали больше тридцати лет. И при знаменитых стариках были нужны театру. Какое «спасибо», о чем вы? Их потом действительно даже в театр не пускали. Было специальное письменное распоряжение. Владимир Трошин — народный артист РСФСР, около 40 лет проработал, пришел на профсоюзное собрание, вахтер внизу говорит: «Вас пускать не велено». Пришел Колчицкий — «не велено». Беляков — «не велено» и так далее. Она же специальные приказы издает, замы ее подписывают. Но ведь эти люди остались у нас на профсоюзном и партийном учете! А как Александра Александровича выпроводили?
Александр Александрович Черняк, бывший главный администратор. Заслуженный работник культуры. В войну — командир роты. Более десятка орденов и медалей. Почетные грамоты Президиумов Верховных Советов четырех республик.
— Сразу после войны я и пришел во МХАТ, в 1945-м. Главным администратором работал при шести директорах. В прошлом году 11 января сказали: «Уходи». Я заболел после этого, выздоровел, купил торт и пришел в раздевалку к билетерам, да, что-то вроде каптерки. Попили чаю вместе, вот и проводы.
Работники музея МХАТа, фамилии просили не указывать:
— Звоним в Министерство культуры: как теперь наш музей называть, он же один, общий — имени Горького или Чехова? Готовили юбилейную выставку — 50 лет со дня смерти Станиславского. Где выставлять? Решили: две недели у Ефремова, две — у Дорониной. Звоним ей, нарвались на резкость… Печально.
«Речь идет о совершенно сознательной акции уничтожения мхатовских артистов, восстающих против творческих и этических принципов Дорониной». И т. д. и т. п.
…Опальные обращались к последнему часовому старого МХАТа, но Георгиевская и сама оказалась бесправной.
Снова история повторяется, ведь и раскол тоже был прежде. В 1919 году, когда в России был голод, часть труппы уехала на Украину на заработки. Из знаменитых были Качалов, Книппер-Чехова, Подгорный, Берсенев. В Харькове играли «Вишневый сад». Первый акт начали при красных, а последний закончили при белых. Деникина на белом коне приветствовал известный Блюменталь-Тамарин. Труппа была отрезана от Москвы, и они через Новороссийск уплыли Черным морем за границу. Вернулись лишь через три года. Сын Качалова ушел к белым, к Деникину. Повоевал в гражданскую у белых, а когда началась война в Испании, решил искупить вину и собрался туда. Но в НКВД его спросили: «А на чьей стороне вы собираетесь воевать?» — и не пустили. Он вырвался на фронт лишь в 1941-м, с народным ополчением, но сразу же попал в плен.
Тут, видимо, можно вспомнить и судьбу Михаила Чехова, тоже метался и уехал за рубеж, навсегда. Сценические обряды жизни и сама жизнь в эту пору уже никак не совпадали, новые герои и их прототипы разительно отличались друг от друга.
Актеру, чтобы выразить себя, одного таланта мало. Он зависит от режиссера, от автора, от партнера, от дирекции, от общей обстановки в театре.
Анастасия Павловна Георгиевская во многом повторила судьбу своих великих современников, но, правда, в иных, нынешних условиях существования. В начале 1988 года во время спектакля «На всякого мудреца довольно простоты», в котором она играла Манефу, с ней случился инфаркт. Но она довела спектакль до конца. В начале января во время спектакля «Прощание с Матерой», в котором она играла главную роль Дарьи, с ней снова стало плохо.
Дмитрий Власов, бывший помощник директора театра:
— В «Матере» у нее длинный монолог, и она вдруг забывает текст. Ей Коля Пеньков, он сына ее играл, подсказывает прямо на сцене: «Ма, ты что-то хотела мне сказать?» Она и сама понимает, что с ней что-то происходит, отвечает тоже на весь зал — с трудом, едва слова выговаривает: «Я тебе уже все сказала, сынок!». И вот вам — талант, даже тут, отвечала только: «да, да» или «нет, нет», и все-таки по мизансценам первый акт вытащили. А в антракте вызвали «скорую». Коля Пеньков, как был в костюме и в гриме, так и вышел в антракте на сцену, извинился, сказал: «Товарищи, плохо с Анастасией Павловной Георгиевской! Она жива, не волнуйтесь, но играть не сможет. Вы можете сдать билеты в кассу и получить деньги. И приглашаем вас всех на следующий спектакль «Прощание с Матерой».
…Никто не сдал в кассу билет.
Судьбе угодно было распорядиться так, что следующий спектакль «Прощание с Матерой» был назначен лишь на 13 сентября, более девяти месяцев спустя. Анастасия Павловна тяжело болела. У нее оказалась опухоль в левой части головного мозга, ей сделали трепанацию черепа, более трех месяцев она пролежала в Кунцевской больнице.
Дмитрий Власов:
— Меня назначили как бы опекуном Анастасии Павловны. После ее операции я даже отпуск взял. И мыл ее, и, ну, все-все делал, вы понимаете, человек недвижим. И за все три месяца Доронина ни разу ей не позвонила. Я просил: позвоните, ей потом врачи передадут, что вы звонили. Она — нет, ни разу. И за весь этот год вообще ни разу ей не позвонила. А Анастасия Павловна выкарабкалась, в конце весны еще Манефу играла в «Мудреце». Да как — летала по сцене! Но знаете, у нее по существу два спектакля оставались, и она почти одновременно стала репетировать «Игрока» и «Мудромера». В «Игроке» Доронина трех режиссеров прогнала, и в итоге спектакль закрыли. А «Мудромер», комедию, Георгиевская сама взялась ставить. Вроде получилось, Доронина смотрела и хохотала. Но и его закрыла. Это Георгиевскую очень подкосило. Последний случай: в конце августа, за неделю до открытия сезона, Анастасия Павловна пришла в театр и увидела на рекламных витринах у входа — всюду Доронина, улыбающаяся, смеющаяся, в многочисленных ролях. А ее, Георгиевской, — ни на одной витрине… У них было какое-то объяснение, после этого одну фотографию Анастасии Павловны все же выставили. Говорят, что, мол, у Георгиевской характерец тоже еще тот. Но это — оболочка. На меня начнет ругаться, а я ее в щечку поцелую, говорю: «Ну, что ты кричишь, мамуленька». Я ее «мамуленька» звал и на «ты». «Ну, что ты, — говорю, — кричи не кричи, а в последний путь-то все равно я ведь тебя провожу». — «Ну да, не бросишь? Тогда ладно, тогда хорошо», — и успокаивалась. Она добрая была. Приду к ней, она суетится, говорит: «Ну, посиди ты еще у меня, не уходи. Ну, поговори ты со мной». Все вспоминала свой юбилей. Ей в ноябре прошлого года 75 исполнилось, и к юбилею театр ей платье пошил — роскошное: темное с белым жабо. Оно ей так шло. Она все говорила: «Как бы мне это платье выкупить». Театр после юбилея себе его забрал, платье-то. «Успеешь, — говорю, — выкупишь». Уж как оно было ей к лицу!.. Ее и представили к Герою так, чтобы в юбилей вручить. Так и не наградили, кто виноват — не знаю, теперь уж больше года прошло. Может, не успели? Она там, в Президиуме Верховного Совета, где-то под номером двадцать значилась… Все время я ей звонил, каждое утро, как радио: «Доброе утро». Она отвечает: «Жива-жива, не волнуйся». А 30 августа она мне сама звонит: «Дим, уматерил бы ты меня, а?» Ну, в своем стиле, я захохотал, а она заплакала: «Я чувствую, что недолго проживу, я бы на тебя все переписала». Потом телефон у нее не отвечал, до 10 сентября я ломился в закрытую дверь. Милиция не помогла, потому что кто я ей? Я даже на другой работе теперь, из театра ушел. 5-го был сбор труппы. А на следующий день Доронина, не начав сезон, уехала в Финляндию. Кого-то там вроде просила позвонить Георгиевской, не знаю.
На сбор труппы 5 сентября Анастасия Павловна не пришла. 7-го вечером спектакль «На всякого мудреца…» Утром — репетиция. Позвонили Георгиевской домой. Никто не ответил. Поскольку есть второй состав, никто не волновался, в программе фамилию Георгиевской просто вычеркнули, заменили на дублера. Пеньков, правда, сказал вечером, что надо бы сходить к ней домой. Но кто-то отшутился: старуха запила, наверное, скоро сама придет. Посмеялись и забыли.
13 сентября — «Прощание с Матерой», тот самый спектакль, который оказался прерван и на который приглашали зрителей. 11-го с утра репетиция. Второго состава в этом спектакле нет, и 10-го вечером отправились к Георгиевской домой.
Два милиционера открыли дверь. Выскочила полубезумная собака. Птицы были мертвы. На кухне горела газовая плита. Стояла нестерпимая духота и смрад. Анастасия Павловна лежала в комнате между кроватью и тумбочкой. На диване валялись деньги, видимо, на похороны — 4 тысячи.
Власов потерял сознание, и его унесли в соседнюю квартиру.
Врач — молодая женщина в резиновых перчатках, осматривая тело и отворачивая лицо, сказала:
— Криминала нет.
Алексей Ломакин, оперуполномоченный, лейтенант:
— У нас на руках экспертизы пока еще нет. Но эксперты сказали, что смерть наступила от острой сердечной недостаточности… От нее ничего не осталось. Лица совсем не было. Видимо, голодная и обезумевшая собака искусала.
Все, что осталось от актрисы, завернули в простынь, потом несколько раз обернули плотной полиэтиленовой пленкой. На все это надели сверху юбилейное темное платье с белым жабо… Гроб был закрытый, цинковый. Туда же положили рядом лакированные туфли.
— А вы знаете, из того МХАТа — имени Чехова — никто ведь на панихиду не пришел.
— И из нашего — имени Горького — знаменитости, которые столько лет с ней играли, те, кто теперь с Дорониной близок, тоже не пришли.
Лежала — закрытая, невидимая. Ничья.
И ни одна газета не поместила некролог, как будто она виновата была в том, что ее бросили. Маленькое сообщение в траурной рамке поместила лишь «Вечерняя Москва». Словно она была городская актриса.
Господь, пора. Дай лету отцвести.
Отметь в саду деревья тенью длинной
И над равниной ветры распусти…
В самые мрачные времена России ни одна крепостная актриса не умирала так.
Это началось не сегодня, это началось тогда, когда жизнь человеческая потеряла всякую ценность рядом с идеей. Потом она потеряла всякую ценность просто сама по себе.
Что движет поступками? Вера и страх. Сначала утратили веру, потом исчез страх. Теперь мы свободны, теперь все можно. К покаянию привыкли, как к греху. «Господи, прости», — просим сегодня, чтобы завтра снова грешить. И мы еще жалуемся, что плохо живем? Да по тому, какие мы есть, какими стали, мы еще слишком хорошо живем, мы и этой жизни не заслужили.
Выдающаяся. Великая. Последняя. Родилась беспризорницей, явилась на свет в «судьбоносный» день — 7 ноября.
И скончалась беспризорницей — когда? Как теперь на памятнике написать? 1 сентября, как отмечено в экспертизе? 2-го, когда еще утром видели ее соседи? Или 3-м числом оформить — по кефирным бутылкам в холодильнике?..
Если бы в «Прощании с Матерой» был второй состав, Анастасия Павловна, может быть, и сейчас, в октябре, все лежала бы у себя дома, на полу.
Господи, не прощай ты нас. Не прощай. Ведь мы уже не люди.
1990 г.







