supertux

Мой дедушка пришел в «Известия» уже после отставки Аджубея, в 1964-65 годах. Но, как он вспоминает в своем очерке, дух, заложенный Аджубеем, — дух сострадания к «маленькому человеку», внимания к его бедам — продолжал жить в стенах редакции. Для дедушки, всю жизнь писавшего о войной опаленных и забытых властью людях, Аджубей был и оставался символической фигурой, открывшей газете дорогу к человеческим сердцам.

Сегодня исполнилось бы 80 лет Алексею Аджубею. Незадолго до этой даты вышла в свет книга «Алексей Аджубей в коридорах четвертой власти»*. Книга о 60-х годах, о политике и журналистике, о профессиональном взлете Аджубея и его человеческой трагедии. Главного редактора «Известий», безмерно преданного газете и жестко преданного своими верноподданными, вспоминают те, кто его хорошо знал.

«Журналист должен ежедневно прочитывать не менее 500 страниц»

Мне не довелось работать при Аджубее, я пришел в «Известия» сразу после его отставки. Люди те же, атмосфера та же. Сожалею ли, что не застал? Пожалуй, нет. Студентом я слушал выступление Алексея Ивановича. Картинно величавый (не величественный, нет), он не говорил, а изрекал: «Журналист должен ежедневно прочитывать не менее 500 страниц литературы. Иначе это не журналист». А писать когда? — хотелось спросить.

Полет фантазии, гипербола? Недоверие осталось.

Азарт, артистизм и талант — были: Аджубей учился в Школе-студии МХАТ, с Олегом Ефремовым бегал сниматься в массовках (фильмы «Близнецы», «Беспокойное хозяйство» — здесь его имя оказалось даже в титрах). С Ефремовым же дали клятву верности театру. Но журналистика перевесила. Незадолго до смерти товарищ Сталин лично подписал указ о создании факультета журналистики, первым выпускником которого стал Аджубей.

Вспоминают его в книге по-разному — слишком противоречивая, нестандартная личность. От каждого Аджубей был по-своему далек и каждому по-своему близок.

Я всю жизнь писал о войне и людях, войной опаленных, — инвалидах, вдовах, сиротах, которых власть забыла (и забила), вообще о людях маленьких и бесправных, брошенных государством. Но ведь это именно Аджубей «очеловечил» газетные страницы. В редакцию хлынули потоки писем, ущемленные властью люди ночевали в известинских коридорах и холлах — они приезжали в надежде на помощь… Вот чем близок Аджубей мне лично.

«Все это — в разбор…»

Не хочется затрагивать тертую-перетертую тему женитьбы Аджубея на дочери Хрущева, как будто человек незаслуженно, из-под полы, получил пропуск во власть, хотя в книге сказано об этом немало.

Станислав Кондрашов категоричен: «Не личность и талант, а родство сделали «Известия» при Аджубее фактически главной газетой страны». Есть мнение другое: талант в совокупности с высоким родством. Юрий Феофанов вспоминает первую планерку:

«Главный, даже не взглянув на разложенные перед ним сверстанные полосы, сказал:

— Все это в разбор…

То есть пустить в переплавку материал, в коем был воплощен труд коллектива известинцев! Это что же было: театральный жест? Заявка на абсолютную власть? Ведь — не читая, даже не глядя…»

Первый же номер был сверстан из критических материалов, долго пролежавших в отделах. Через две недели запасы иссякли. Да и нельзя делать газету только «на запале» и привилегии родства. Здесь начиналась профессия.

Была определена главная задача: пробудить читательские чувства. «Если хотим, чтобы у нас было больше читателей, газета должна быть им ближе и интереснее. Вот и вся задача». Аджубей искал выходы напрямую к читателю. Не к уму его — к душе, она отзывчивее.

В день, бывало, приносили по два мешка писем — жалобы, просьбы, ходатайства. Для их публикации было придумано около 90 рубрик. За умение «прочувствовать» письмо сотрудники поощрялись. Самые интересные письма Аджубей зачитывал на планерке: «Кто полетит? Материал в завтрашний номер!» — и звонил министру гражданской авиации: срочно нужен билет.

Александр Волков, бывший собкор «Известий» по Алтаю, вывел «Принципы Аджубея»:

Газета — это собеседник, который должен не навязывать читателю свою точку зрения, а побуждать человека к собственным размышлениям.

В каждом номере должна быть «бомба», «гвоздь».

Журналист должен писать о том, что самому интересно (а значит, и читателю).

Надо слушать, о чем говорят и спорят люди, и немедленно откликаться.

Адрес материала, как и адрес самого издания, должен быть точным.

Адрес «Известий» главный редактор вычислил — интеллигенция.

Одно дело иметь представление о жизни людей по письмам, заочно, совсем другое — знать ее изнутри. Аджубей был далек от народа. Такова природа власти. В любых командировках его встречал и провожал живой коридор чиновников. Вот источники его «живой» информации: «Моя домработница, объявлял он на планерке, вчера смотрела по телевизору оперу и была поражена игрой и голосом певицы. Почему у нас до сих пор ни строки про эту певицу?» (Из воспоминаний Ольги Кучкиной времен аджубеевской «Комсомолки».) Алексей Иванович делился с коллегами: «Едем мы с Никитой Сергеевичем. Видим, очередь большая. Никита Сергеевич останавливает машину: узнай, в чем дело? Узнаю. Очередь за мясом. А почему, товарищи? Потому, что очень дешево стоит у нас мясо» (Владимир Шмыгановский). Через несколько дней цена на мясо была повышена.

Близость к власти, как ни парадоксально, делала порой Аджубея зависимее других главных редакторов. Станислав Кондрашов считает, что Аджубей вообще творил новый культ Хрущева. Другой международник — Леонид Камынин более снисходителен: «Именно с его (Аджубея. — Э.П.) легкой руки, как поговаривали, появилось новое определение журналистов — «подручные партии». Политический конформизм был в его положении неизбежен».

По убеждению Леонида Шинкарева, «газета оставалась советским подцензурным официозом, не собираясь жертвовать собой, публиковала много такого, о чем приходилось сожалеть». Заступаясь за Эммануила Казакевича или Дмитрия Шостаковича, «Известия» разбойно нападали на Илью Эренбурга и Виктора Некрасова. Но Некрасова громили не сотрудники отдела литературы и искусства, а трое известинских международников (статья «Турист с тросточкой») — любимчик главного и двое офицеров КГБ (их достаточно было среди сотрудников международного отдела). Все трое трусливо спрятались под псевдонимами. Много раз — мстительно, с наслаждением — они издевались над гибелью и последним приютом поэта Александра Галича, подзахороненного под Парижем в чужую могилу.

Есть несправедливость: эти люди прикрываются моей профессией, если хотите — моими героями. Эти люди делают вид, что они — это я.

«Аджубей сказал, чтобы книга о полете Гагарина вышла завтра»

Два стержня, без которых газета не газета: оперативность и глубина.

«Он был азартным редактором. Обогнать других, выйти первым с новостью, в номер, немедленно…» (Анатолий Друзенко).

Эту историю рассказывал мне известинец, увы, уже покойный. Встречали очередного космонавта. Корреспондент «Правды» опередил нас — вместе с космонавтом он уже направлялся в Москву. Аджубей был вне себя от ярости: «Перехватить!» И домой к космонавту помчался корреспондент (кажется, это был Константин Тараданкин), усадил в редакционную машину его жену и дочь и выехал навстречу процессии. Где-то на Ленинском проспекте машины поравнялись, и дочь замахала отцу рукой. Тот выскочил и пересел в известинскую машину. Мы — первые.

Даже если это легенда, она очень похожа на правду.

Когда нужно было организовать беседу с Чарли Чаплином (а тот упрямо отказывался), нашли «слабину»: презентовали четырехкилограммовую банку любимой им черной икры. Чаплин сдался.

Азарт был бешеный. Сразу после полета первого космонавта «Аджубей собрал нас и сказал, чтобы была сделана книга о полете Гагарина и чтобы вышла она… завтра. И это при той устарелой технике, при горячем наборе» (Дмитрий Мамлеев). И первая книга о первом космонавте назавтра вышла, тираж — 300 тысяч экземпляров.

Первенству «Известий» способствовало и то, что цензоры (космический, атомный, военный, прочие) визировали материалы «Известий» раньше, чем тассовские или правдинские. Это вызывало ревность и затаенную ненависть к Аджубею и газете.

Аджубей был склонен к сенсации, но не ко всякой. После схода ледника «Медвежий» в Средней Азии Володя Кривошеев, исполнявший обязанности редактора отдела информации, броско и оперативно «подал» это событие — схема движения ледника, интервью с гляциологом, репортаж с места. Читаешь — волосы дыбом. На утренней планерке Аджубей потребовал снять материал: нельзя нагонять страх на людей, пугать их, читателя надо щадить. «Совсем недавно, если не ошибаюсь, в Японии принят закон, запрещающий сенсационную, пугающую подачу сообщений о природных катаклизмах. Выходит, Алексей Иванович «разработал» подобный закон еще четыре десятка лет тому назад» (Владимир Кривошеев).

«Известия» и «Правда» — казенные близнецы. Чтобы выиграть время, Аджубей решил выпускать газету вечером. Опережали «Правду» на полсуток, кроме того, «Известия» становились ближе читателю: человек не пролистывал их на бегу, а спокойно читал дома после работы.

Важное нововведение — приложение к «Известиям». «Неделя» нашла свой тон — не поучать, а беседовать, не наставлять, а советовать. Очередь за «Неделей» выстраивалась у известинского киоска на квартал. Аджубей был автором идеи воссоздания еженедельника «За рубежом», книги «День мира», тогда впервые запустили электрогазету — бегущую строку на крыше редакции: «Читайте в газете Известия»… Все это не было новациями в прямом смысле. «За рубежом» и «День мира» издавались еще при Горьком и Кольцове, приложение, вечерний выпуск, рекламу и т.д. он увидел на Западе. Но запустить каждый такой проект требовало тогда усилий невероятных.

Дайджест «Радуга» (ежемесячный журнал-спутник «Известий») запретил главный идеолог Суслов, тираж пошел под нож. Запретили 15-минутный радиовыпуск «Известий». Не разрешили новостную газету, которую предполагали выпускать совместно с ТАСС несколько раз в день.

*  *  *

Легко поднимаясь по служебной лестнице, он вначале, по молодости, вроде бы испытывал неловкость:

— Я и сам по себе что-нибудь значу. Разве я пишу хуже, чем…

А как он писал?

Наталья Колесникова: «Он писал легко, может быть, слишком легко. Он вызывал стенографистку и надиктовывал материал. Ни особой глубины, ни отточенности стиля…»

Илья Шатуновский: «Писал неплохие очерки». Отзывы сдержанные. Тем ценнее отсутствие ревности к тем, кто писал лучше. Аджубей искал и умел находить сильных журналистов. И старался угадать в человеке — человека.

«Ты что, хочешь меня с тестем поссорить?»

«Природа не скряга и не враг человеку. Да не он ли ее любимец и избранник? Не она ли его, homo sapiens, вывела в люди? Может быть, она сурова, но это чтобы он был мужественным. Она необъятна, чтобы он не был ограниченным. Возможно, она в чем-то несовершенна, чтобы не угасал в нем гений творчества и преобразования. Природа даже дала человеку власть над собой, чтобы он не был ничьим рабом». Не правда ли, похоже на тургеневское стихотворение в прозе? Или изречение древнего мудреца. Но этой «старине» — все те же 40 лет. Автор — молодой тогда Саша Васинский. Название статьи: «Любите ли вы деревья?» Какая газета опубликует сегодня подобный текст с патриархальным заголовком?

Саша съездил в командировку в маленький районный городок — двух- и трехэтажные каменные дома соседствуют с избами, по обочинам булыжных мостовых — крапива и лопухи. Он долго мучился, как соединить все это в одной, первой же строке. И написал: «В этом городке у памятника Ленину вас может ужалить шмель». Раз у памятника, значит, в центре городка, а если шмель, то вот она, рядом — река, за которой луга и лес. Чеховская фраза.

Отнюдь не все публикации были подобного уровня. Даже сегодня, когда отброшены и, казалось бы, забыты советские штампы, в книге об Аджубее читаю воспоминания журналиста-международника: «Газета была застрельщицей многих славных дел советских юношей и девушек. Ее международные страницы разоблачали агрессивные замыслы западных политиков, рассказывали правду о горькой жизни безработных, изгоев буржуазного общества».

Отнюдь не хочу задним числом вбить клин между международниками и прочими. Были исполнители любых заказов и на внутренние темы. Были и международники невыездные. Эти примеры я привел для того, чтобы разбить многоголосые воспоминания о дружном известинском единомыслии той поры. Едины были в верности газете, в полной самоотдаче. А мыслили по-разному.

Какие, скажите, единомышленники, когда главный редактор и первое перо — Анатолий Аграновский в итоге разошлись? Мы были близки с Толей, он рассказывал, как сдал антилысенковскую статью и Аджубей сказал: «Ты что, хочешь меня с тестем поссорить?» Отдал в «Литературку»… Что делать журналисту, если редактор знает все наперед и не убеждает, а декларирует, не доказывает, а утверждает?

Аграновский ушел.

Сохранилась учетная карточка. Заявление Аграновского: «Прошу предоставить мне творческий отпуск без сохранения содержания с 1 января 1964 г. сроком на год». Аграновский ушел так тихо, что об этом авторы воспоминаний и не знают. Вернулся после отставки Аджубея.

А о Саше Васинском я написал еще и потому, что его фамилия в этой книге — в траурной рамке. Последние слова его воспоминаний: «Я думаю, что если когда-нибудь аджубеевский «известинский дух» отлетит от «Известий», газете придется заказывать катафалк».

«Как ему нелегко работать, ведь его окружение — серость и посредственность»

Аджубей бывал категоричен, вспыльчив, мог сорваться — но без оргвыводов. И журналисты оставались под его могучим прикрытием.

Миланский «Ла Скала» приехал на первые гастроли в СССР. Дирижер — фон Караян. Андрей Золотов написал рецензию. Из Кремля позвонил Аджубею секретарь ЦК Ильичев. Он кричал на Алексея Ивановича в присутствии помощников Хрущева: «Караян — коллаборационист! Как можно его хвалить?» Андрея предупредили: «Твоя карьера закончена. В три часа — редколлегия, будем тебя увольнять». «Никакой редколлегии не было, меня не выгнали, и я даже получил гонорар. Но кричал он на меня, кричал в тот день…» (Андрей Золотов)

Как-то на пленуме к Аджубею подошел первый секретарь Иркутского обкома партии, член ЦК и в резкой манере высказал недовольство публикацией собкора Леонида Шинкарева: «Обком не станет возражать, если редакция переведет журналиста в другую область!» Алексей Иванович побагровел: «Мы доверяем нашему корреспонденту! А ваше отношение к критике, товарищ Щетинин, настораживает. Советую подумать над этим!» И добавил фразу, которую секретарь обкома мстительно цитировал потом, после снятия Аджубея: «Собкоры «Известий» — те же партийные работники, но еще умеющие писать».

Аджубея боялись, ему льстили — и в редакции, и за ее пределами. Когда он спускался в наборный цех, замы гуськом пристраивались за ним. В ту пору рядовой сотрудник звонил по телефону: «Вас беспокоят из «Известий», — и на другом конце провода поднимали руки вверх.

Но исчерпал себя Никита Сергеевич. Кукуруза, травополка, разделение обкомов, неразумное сокращение армии. Страна осталась без хлеба. Власть слабела. Слабел и Аджубей. В книге никто не вспоминает об этом, но вот они, факты.

Секретарь другого обкома требует убрать собкора, и Алексей Иванович послушно переводит его в соседнюю область. Фельетонист Семен Руденко по заданию главного редактора отправляется по местам недавних выступлений, откуда «Известиям» было отвечено: «Меры приняты». Побывал в пяти городах. Выяснилось: все по-старому. Оказалось, виновного, который был «снят с работы», устроили на теплое место, других, наоборот, на работе восстановили, как и требовала газета, но условия создали такие, что люди сами ушли…

Последний год работы — невидимая миру драма. «Аджубея временами заносило. В узком кругу, чаще всего за рюмкой, он стал резок и неосторожен в оценках. Сам слышал, как он пренебрежительно отзывался о соратниках Никиты Сергеевича: «Как ему нелегко работать, ведь его окружение — серость и посредственность» (Илья Шатуновский). Это доходило до Брежнева, Суслова, Шелепина.

Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Аджубей тем не менее стремился к государственной карьере, так же вслух говорил о том, что перерос «Известия». Его частое: «Я — член ЦК!» означало, что он «считает себя частью партийной номенклатуры, а не журналистского сообщества. Между тем, номенклатура-то вовсе не считала его своим» (Владимир Скосырев).

Роковое 14 октября 1964 года. Раннее утро. Пленум еще не состоялся, но наверху все всё знают. Во «Внуково» встречают президента Кубы Освальдо Дортикоса. Здание аэропорта еще украшает (последние минуты) огромный портрет Хрущева. Многочисленные маленькие Хрущевы в руках представителей общественности. Согласно протоколу приезжает Аджубей, выходит к самолету, и стоящие вдоль красной ковровой дорожки партийно-государственные бонзы, как по команде, поворачиваются к нему спиной.

Только Анастас Иванович Микоян подошел и поздоровался за руку.

Пленум ЦК одним решением снял с работы Хрущева и Аджубея.

В этот день рядовые сотрудники «Известий» постеснялись зайти к нему. А заместители главного, прежде не отходившие от него ни на шаг, и члены редколлегии — все как один попрятались по закуткам. Из «Недели» пришел художник Юра Дектярев, он, единственный, проводил Аджубея из редакции. На выходе Алексей Иванович остановился возле вахтера и набрал телефон Андрея Золотова:

— Андрей, я на вас тогда наорал, простите меня.

*  *  *

На другой день он приехал в редакцию, прошел по рядовым кабинетам, попрощался с сотрудниками.

— Простите, если что было не так. Я? Я — журналист, не пропаду.

*  *  *

Как мог так жестоко ошибиться в своем ближайшем окружении? Трудно доверчивому властителю (а он был доверчив) разглядеть подчиненных: умное лакейство не отличишь от преданности, а хитрую ложь — от правды.

Это тоже в природе власти.

Всего несколько месяцев назад, когда Аджубею исполнилось сорок, очередь желающих поздравить его тянулась почти как в Мавзолей Ленина — от самого Моссовета. Теперь на той же улице Горького Алексей Иванович с улыбкой протянул руку закадычному знакомцу — и тот стремительно перебежал на другую сторону.

Он не стал погорельцем

Советская власть умела мстить.

Когда-то снимали с работы замечательного редактора «Комсомольской правды» Юрия Воронова. Он ребенком перенес блокаду и не мог, до боли сердечной, слышать немецкую речь. Его отправили на много лет собкором… в Германию.

Аджубея хотели выселить из Москвы. Предложили должность зам. главного редактора в областной газете. Он отправил письмо в ЦК, написал о том, что мать тяжело больна, он не может бросить ее.

Ему предложили работу в рекламном журнале «Советский Союз», которым руководил ортодокс Николай Грибачев. «Звучало почти насмешливо: зав. отделом очерка и публицистики в журнале, где фактически не было ни того, ни другого» (Станислав Сергеев). Публиковаться под собственным именем запретили, взял псевдоним — Родионов. Кабинетик на двоих, рядом с вахтером (бывшая кладовая для фотоаппаратуры). Зарешеченное окно упиралось в стену соседнего дома. И спаренный телефон: звонили Аджубею — отвечал вахтер.

Уже Алексей Иванович, случалось, страдал от хамства главного.

Люди по старой памяти обращались к нему за помощью, и он, когда мог, помогал, пользуясь старыми связями.

Алексей Иванович и Рада Никитична поехали отдыхать в Сочи. Впервые поселились в гостинице. Вечером поселились, а утром директор позвонил в сочинский горком, и гостей выставили на улицу (хотя Аджубей еще оставался депутатом Верховного Совета СССР).

У него сгорела дача. Чтобы построить новую, на Икше, стал распродавать домашние вещи, одежду, фамильные драгоценности. Дачу построил и очень ее любил. Но и она сгорела, тоже дотла… Соседом по дачному поселку был Володя Кривошеев. Рассказывает, как Алексей Иванович смотрел на пылающий дом и ни один мускул не дрогнул на его лице.

Он не стал погорельцем.

*  *  *

Все 20 лет, которые провел Аджубей в изгнании в центре Москвы, практически в любой командировке, в самых глухих углах страны люди спрашивали: «А где сейчас Аджубей?»

*  *  *

Так случилось, на рубеже 80-х меня больше двух лет не печатали в «Известиях». Когда наконец опубликовали, из журнала «Советский Союз» позвонил Толя Данилевич: «С тобой очень хочет поговорить Алексей Иванович».

— Поздравляю! Ваша фамилия снова появилась. — И через паузу: — Как вы думаете, может, и до меня скоро очередь дойдет?»

Прозвучало как-то по-детски наивно и от этого больно и горько.

Прошел 21 год. В сентябре 1985 года он наконец напечатался под собственной фамилией — в «Советской России», которой руководил Михаил Ненашев.

Газета «Третье сословие», которую в конце жизни возглавил Аджубей, прожила недолго. Третье сословие — «владельцы собственного таланта» — еще не созрело. Он опять опередил время. К тому же СМИ становились бизнесом, и газета оказалась к этому не готова.

*  *  *

Нужно ли сегодня вспоминать эту давнюю историю, ведь пресса стала другой? Именно поэтому и нужно — чтобы снова «очеловечить» печатные страницы. Аджубей поднял тираж газеты в 20 раз за счет именно нравственной тематики, за счет уровня, класса, если хотите, искусства. Нынче же журналистика, обращаясь к самым низменным чувствам, перестает быть не только искусством, но и профессией.

Впрочем, что это за коммерциализация памяти: нужен — не нужен. Аджубей был выдающейся личностью, с его именем связаны важные моменты жизни страны.

Вот историческая частность:

«Может быть, он был один из тех немногих, но замечательных людей в моей жизни, кто что-то во мне увидел или как-то меня придумал, а потом оставалось соответствовать этому видению, не разочаровывать этих людей…»

(Андрей Золотов).

Для всех, почти для всех авторов этой книги «Известия» остались как маленькая родина. Теперь, когда все меньше остается завтрашних дней, особенно близко ощущаешь тех редких людей, которые тебя угадали или придумали.

2004 г.

* Алексей Аджубей в коридорах четвертой власти. — 2003 г., Москва, издательство «Известия».

Здравствуйте, дорогие друзья. Зашел на Пикабу, заметил волну постов на тему МТС. Хочу тоже высказаться.

Я, по сути, не являюсь фанатом какого-либо оператора, какой-либо техники и пр. Первым делом я смотрю не на бренд, а на характеристики и качество. Пользование вещью или услугой, пока тебя все устраивает, может затянуться на годы. Но, как иногда твоя вещь, в которой ты ходишь ежедневно на работу, может порваться или как-то еще испортиться, так и со стороны организации предоставляющей услуги может ВДРУГ случиться сюрприз.

Мой номер МТС мне достался еще с тех пор, когда наш покойный отец оформлял нам всем, 8-м детям нашей семьи, мобильные номера. С тех пор особой нужды что-либо менять у меня не было. Эта симка стоит у меня на "звонилке", она используется для сервисов и основной связи. Позже, для смартфона, который по сравнению со звонилкой, быстрее разряжается, была куплена отдельная SIM-ка другого оператора (не скажу) и с тех пор используется для резервной связи и мобильного интернета.

И вот, вроде все хорошо. А дальше происходит как в моем любимом нереализованном мультфильме "Сокровища под горой":

И так было до тех пор, пока... Смотрите... Слушайте... И запоминайте...

Несмотря на незавершенность очень люблю. Каранченцев супер!

Но мы отвлеклись.

Конец декабря. Был я на больничном. По окончании ждал звонка телемедицины на закрытие, звонка не было. Ломал голову, я пропустил, они забыли?

Тут вспоминаю, на днях приходит мне SMS от оператора на котором у меня основной номер: «Вы не пользовались нашими услугами 2 дня, мы блокируем их вам на 24 часа».

Все, вы теперь ни к врачу не запишитесь, ни заказ не подтвердите, никто вам не дозвонится, даже экстренные службы вы не наберете.

Это при том, что кроме закрытия больничного мне нужно было подтверждать по телефону некоторые моменты для командировки, и еще некоторые дела.

А представьте, пожилого человека, который телефоном пользуется редко, позвонить родственникам/принять от них вызов, позвонить в спецслужбы?

Извините, вы не пользовались номером, поэтому для вашей же безопасности, когда вам нужно позвонить в поликлинику или спецслужбы, мы вам его заблокируем.

Операторам тоже денег стало мало, что они так принуждают абонентов пользоваться услугами?

Ну, в таком случае с Яичком придётся попрощаться.

В 1980-х годах озвучивалась мысль о увековечении памяти подпольщиков, которые не смотря на грозящем за укрывательство десантников расстреле скрывали у себя контрразведчиков.

Еще в 2012-м, в год 70-летия Евпаторийского десанта, сын одного из участников десанта, Виктор Галушкин, призывал власти Евпатории и Крыма увековечить память Ивана Гнеденко и других подпольщиков.

Увы, призыв так и не услышали…

Жители надеялись, что на него откликнутся нынешние власти города, на последней сессии горсовета утвердившие решение о присвоении Евпатории почетного звания «Город воинской славы». Но, дорогие жители Евпатории, скажите, увековечили память подпольщиков?

У нас в СМИ часто пишут про десоветизацию, уничтожение памятников на Украине. Но мы сами, получается, видя соринку в чужом глазу не видим бревна в своем.

А мы и не волновались перед высадкой. Мы же к своей земле шли, к нашей.

А. ЕГОРОВ,

бывший сержант морской пехоты

Пролог

В начале декабря 1941 года был высажен короткий десант в Евпаторию. Ночью к берегу проскочили два катера-охотника. Моряки захватили документы из полицейского и жандармского управлений, освободили из плена более ста человек. Скрылись под утро, прихватив с собой двенадцать «языков». Еще сожгли пристань — это зря.

Операцией руководили два друга — командир отряда капитан В. Топчиев и батальонный комиссар У. Латышев.

Высадка

Спустя месяц в Евпаторию двинулся новый десант — 740 человек. Главная ударная сила — батальон морской пехоты: 553 пехотинца под командованием капитан-лейтенанта Г. Бузинова. Кроме того, в составе десанта было 60 разведчиков штаба флота во главе со знакомым нам капитаном В. Топчиевым. Задача — занять побережье, продержаться несколько часов до прихода главных сил. Затем захватить город — «овладеть исходным плацдармом для наступления на Симферополь».

В успехе не сомневался никто. С десантниками шел бывший председатель горисполкома Я. Цыпкин — чтобы снова возглавить Советскую власть. Возвращались в родной город недавний начальник горотдела НКВД С. Иванов, начальник милиции П. Березкин.

В ночь на 5 января тральщик «Взрыватель», семь катеров-охотников и морской буксир «СП-14» вышли из осажденного Севастополя. Только в море десантникам сказали, куда идут и с какой целью. «Нам сказали, что в Евпатории немец нас не ждет, так что высадка будет спокойная» (X. Ровенский, сапер).

Было около трех ночи. Немцы открыли по кораблям прицельный артиллерийский и минометный огонь. Аукнулась сожженная недавно Центральная пристань. Моряки высаживались в ледяную воду. Во время высадки было убито и ранено больше полусотни человек. Убили командира высадки Н. Буслаева. Только сошел с капитанского мостика на палубу — и возле него разорвался снаряд.

Праздник

Несмотря на потери, вначале все шло по плану.

Взвод Г. Пронина, покинув Товарную пристань, перебил немецкий патруль и двинулся к немецкой комендатуре.

Рота лейтенанта Шустова, высадившаяся на Хлебной пристани, продвинулась в глубь старого города, в районе мясокомбината моряки освободили из лагеря около 300 советских военнопленных.

Оперативно-чекистская группа Литовчука громила гестапо. А. Лаврухин: «Среди немцев поднялась паника, они выскакивали из окон в нательном белье, их тут же настигали наши пули».

В гостинице расположился штаб батальона. Уже увидели в городе и, конечно, сразу узнали двухметрового гиганта, председателя горисполкома Цыпкина. И он узнавал людей, кричал женщинам:

— Девочки, мы вам свежие газеты привезли!

Это был праздник! «Женщины и дети повисли на бойцах, целуя всех. С трудом высвободились из объятий» (Н. Шевченко).

Рота лейтенанта Шевченко должна была захватить порт. «Из-за каменного забора немцы вели сильный огонь. Мы атаковали. Меня ранило в ногу. Подавив немцев, пошли дальше. По дороге встретили группу конников, которых атаковали с ходу. Около насыпи наткнулись на артиллерийскую батарею, захватили ее. Матросы развернули пушки и стали стрелять по фашистам. Меня ранило еще раз — уже в правое плечо, рука повисла. Потеряв много крови после первого ранения (в сапоге чавкала кровь) и получив второе, я двигался с трудом».

К десяти утра они освободили Евпаторию. Хотя к этому времени немцы, получив подмогу, уже имели более чем пятикратный перевес в живой силе и подавляющее превосходство в технике.

То есть моряки дрались один против пятерых.

Больница

А. Корниенко, пехотинец: «Мы ворвались в госпиталь, заняли все три этажа, ножами, штыками и прикладами уничтожали немцев, выбрасывали их через окна на улицу…»

Хирургическое отделение заполнили наши раненые. Попал сюда и тяжело раненный в голову пулеметчик Виктор Дунайцев.

— Я хотел остаться, но там один матросик так стонал!.. У него живот был разворочен. У двоих челюсти снесены. Я ушел. Немцы уже подходили к больнице, и медсестра на выходе спрашивает: «Что же теперь делать-то?». Я успокоил: «К больнице врага не пустим». Но нас уже никого не осталось…

Рано утром 7 января фашисты ворвались в больницу. В палате лежало 18 моряков. За раненых попытался вступиться главврач Балахчи, но его вывели из палаты вместе с хирургом Глицосом и санитаром.

— Вы нас били? — спросил через переводчика немецкий офицер. — Теперь мы вас будем убивать.

Моряки молчали. Только один спросил:

— А кровью нашей не захлебнешься?

Автоматные очереди слушал тяжелораненый моряк Михаил Курносов. Его, самого молодого, 19-летнего, успели спрятать в бельевой.

Когда медсестры Щенникова, Брезгане и санитарка Дронова вошли в палату, увидели мертвых моряков с открытыми глазами. Лица убитых были обращены на середину палаты, никто не принял пулю в затылок или в висок.

Трупы врачей Балахчи, Глицоса и санитара (его фамилия осталась неизвестна) лежали у ворот.

Миша Курносов жил еще целые сутки. 8 января немцы обнаружили в бельевой и его.

Гибель

Враг, опомнившись, подтягивает силы. Вот уже остановлена рота Шевченко, отошли чекисты Литовчука. А. Лаврухин: «Мы, понеся большие потери, отошли и заняли оборону, чтобы удержать плацдарм до высадки следующего, основного десанта».

Где он, основной десант?

В бой с моряками вступили 22-й разведывательный и 70-й саперный батальоны, несколько артиллерийских батарей. С соседнего аэродрома Саки поднялись в воздух 20 немецких юнкерсов. Из Балаклавы примчался на автомашинах 105-й гитлеровский пехотный полк. Десантников стали отрезать от моря и брать в кольцо.

Теперь задача была — пробиваться обратно, к морю. А. Лаврухин: «При отходе раненые, чтобы не попасть к немцам, сами подрывали себя гранатами».

Яростно отбиваясь, моряки пытались удержать Пассажирскую и Товарную пристани, чтобы мог высадиться второй десант.

Н. Шевченко, у которого в сапоге «чавкала кровь» и было перебито плечо: «По дороге к причалу я наткнулся на трех фашистов, у меня оставалось только два патрона. Мне удалось подстрелить двоих, третий — офицер вытащил пистолет, но я, перехватив наган в левую, здоровую руку, ударил офицера рукояткой в лицо. Немец тоже рассек мне бровь». Обессилевший Шевченко продвигался к головному кораблю — тральщику «Взрыватель», на котором собирались все раненые. На причале встретил друга, старшего помощника капитана буксира «СП-14» Анатолия Иванчука. Тот взял Шевченко с собой. Вдвоем они, не зная фарватеров, через минные поля, в сильный шторм, повели буксир в Севастополь, в Стрелецкую бухту.

А головной корабль, флагман «Взрыватель», погиб. На нем фашисты сосредоточили главный огонь. Тральщик, до отказа заполненный ранеными, выбросило на мель. В живых оставалось меньше трети экипажа. Несколько раз немцы предлагали сдаться, моряки отвечали автоматными очередями. Капитан-лейтенант Трясцын приказал взорвать тральщик, но погибнуть всем вместе не удалось: не оказалось боеприпасов.

Трясцын был тяжело ранен в ноги. Он вызвал боцмана, одессита Льва Этингофа, приказал принести ему противотанковую гранату. Этингоф принес и встал рядом с командиром. Трясцын бросил гранату к ногам, от обоих ничего не осталось. В кубрике застрелился радист. Фельдшер схватил пистолет и бросился на берег, на немцев.

Краснофлотцу Ивану Клименко, который до войны участвовал в марафонских заплывах, вложили за пояс в цилиндр записку о судьбе тральщика, и он кинулся в ледяную воду — к Севастополю, вплавь.

Видя, что жизнь на корабле замерла, фашисты решили, что все погибли. Им удалось даже взобраться на тральщик, но моряки (их оставались единицы) в рукопашной перебили врагов. И тогда танки стали в упор добивать корабль. Когда трюмы были полны крови, когда кончились все патроны, пятеро последних моряков экипажа кинулись в море.

*  *  *

Три дня они удерживали Евпаторию, три дня!..

Эпилог

А что же помощь, которую они так ждали?

Если бы она пришла хотя бы к концу дня 5 января… Но эсминец, тральщик и четыре катера подошли только в ночь на 6 января. Уже был семибалльный шторм, он не позволил десантникам высадиться. 6 января в 20 часов те же корабли снова двинулись к берегам Евпатории, их вел за собой мощный лидер «Ташкент». И снова буря не позволила высадиться. Моряки с кораблей видели на берегу пламя: это горела гостиница «Крым» — недолгий штаб батальона.

И те последние, кто еще оставался жив, — моряки группы Литовчука тоже видели своих беспомощных спасателей.

Город был усеян телами моряков, три дня трупы никто не убирал: фашисты запретили под угрозой расстрела.

Чтобы выяснить судьбу десанта, командование Севастопольского оборонительного района отправило в Евпаторию разведывательную группу — 13 человек под командованием батальонного комиссара Латышева. Это он со своим другом Топчиевым месяц назад совершил дерзкий налет на Евпаторию. Теперь Ульян Андреевич отправился искать следы друга.

8 января подводная лодка «М-33» высадила их в районе маяка. На следующий день Латышев сообщил: десант полностью уничтожен. Разведчики приготовились в обратный путь. Но… снова разыгрался шторм. Подводная лодка и сторожевой катер не смогли снять группу. Шесть суток горстка моряков обороняла последние метры свободной земли — Евпаторийский маяк. 14 января Латышев передал последнее донесение: «Мы подрываемся на собственных гранатах, прощайте…».

«За помощь десанту» немцы расстреляли более шести тысяч мирных жителей — в первые же дни. А всего было расстреляно 12 640 стариков, женщин, детей. Почти треть довоенного населения Евпатории.

Чудо

Сколько их тогда осталось в живых, так никто и не знает. Единицы. Каждого спасло чудо.

Разве не чудо, что тяжело раненный Дунайцев не остался в больнице и не был расстрелян прямо в кровати. Разве не чудо, что Шевченко, дважды раненный, ковылял к тральщику «Взрыватель», который был потом расстрелян танками с берега, а его перехватил по дороге товарищ и отвел на буксир. Разве не чудо, что бывший морской пехотинец Николай Панасенко в бессознательном состоянии был схвачен румынами в плен, прошел шесть фашистских концлагерей и лазаретов, его выводили на расстрел, и он остался жив.

И даже из группы Латышева — из 13 человек, высадившихся с заданием узнать судьбу десанта, — один спасся — Василюк, он кинулся в море.

Остался жив Иван Клименко, который с гибнущего «Взрывателя» отправился вплавь в Севастополь. В январской лютой воде он проплыл 42 мили, он был практически без сознания, когда на траверсе чуть северо-западнее Николаевки его подобрал сторожевой катер.

Какими они возвращались…

Об Иване Клименко рассказывал бывший чекист Галкин:

— Он очень больной был. Так с виду вроде ничего, а как заговоришь о десанте, его начинает трясти… Я почти ничего не узнал от него. Он умер.

В октябре 1945 года в Белграде бывший участник десанта С. в одном из кинотеатров смотрел документальный фильм об обороне Севастополя. Что с ним произошло, он не помнит, ему потом рассказали: когда появились фашисты, он выхватил из кобуры пистолет и разрядил в экран всю обойму. Потом С. год лежал в психиатрической клинике. Вышел, снова лечился — до последних дней.

Легенда? Может быть.

После десанта

Группа десантников — 60 человек — целые сутки скрывалась на улице Русской, в доме № 4. У Прасковьи Перекрестенко — шестилетний сын и старики-родители, у Марии Глушко — девятилетняя дочь. Но молодые хозяйки двух квартир провели гостей в комнаты, на чердак, в сарай. Сестра Прасковьи Мария Люткевич принесла марлю, стала перевязывать раненых. Ровенского ранило в левый глаз, и женщины ножницами извлекли осколок.

Утром немцы пришли и на Русскую. Женщины растерялись, но потом выскочили, успели нарисовать на воротах крест и написать: «Холера!».

С наступлением новой ночи десантники разбились на мелкие группы и ушли. Пункт назначения — Севастополь, курс — по усмотрению.

В пути погибли все группы, кроме одной. Литовчук, Лаврухин, Задвернюк и Ведерников сумели пройти 300 километров по территории, занятой врагом.

Ушли из дома на Русской не все. Двое остались ждать высадки второго эшелона десанта: Яков Цыпкин — председатель Евпаторийского горисполкома и Федор Павлов — секретарь Ак-Мечетского райкома партии.

Остался в Евпатории и Александр Галушкин. Если Цыпкин должен был возглавить в городе Советскую власть, то Галушкин — партийную. Его спрятал у себя здесь же, на улице Русской, дом 9, Иван Гнеденко, или, как его звал весь город, — Ванька Рыжий. Возчик с электростанции. Выпивал, его постоянное место — возле рынка, в забегаловке.

Из осторожности Ванька Рыжий перепрятал Галушкина в семью Гализдро, здесь жили бабушка Матрена Васильевна, ее дочь Мария Ивановна, дети Марии — 16-летний Толя и Антонина, 22 лет. У Антонины свой ребенок — Георгий, год и восемь месяцев от роду.

Здесь его немцы и обнаружили. Кто-то выдал. Александр Иванович прятался во дворе, в яме. Отстреливался. Когда остался один патрон, выстрелил себе в висок. Он был последним десантником, погибшим в Евпатории.

Семью Гализдро пытали — всю, от старушки до правнука: немцы пытались выяснить, кто скрывался. Толе забивали в голову гвозди. Его мать, Марию Ивановну, увозили в гестапо полубезумной.

Расстреляли всю семью.

После этого и на Русской, 4 ожидали прихода немцев. Растерявшийся Павлов выцарапал в подвале на потолке: «Павлов, Цыпкин. Здесь скрывались 2 комиссара, но погибли от предательства Ваньки Рыжего — И.К. Гнеденко».

Ванька Рыжий знал и того, кто застрелился, и тех, кто скрывался на Русской, 4. Когда дом Гализдро оцепили, Ванька сидел в гостях у брата Федора. Он глянул в окно и увидел — оцепляют весь квартал.

— Беги! — сказал Федор. — Еще успеешь.

— Не побегу, — сказал Иван. Он боялся за свою семью и сам вышел навстречу немцам.

…Пальцы его рук вставляли в дверной проем, пока не переломали. Потом отрезали ему уши и нос. Потом отпилили кисти рук, потом отпилили ноги. Живые останки пятидесятилетнего Ваньки Рыжего лежали в гестапо. Трудно было узнать в человеке человека. Таких мук не принимал никто и никогда на этом скифском побережье.

*  *  *

А Павлов с Цыпкиным продолжали прятаться. Перекрестенко и Глушко держали их 2 года и 4 месяца! До прихода наших войск.

*  *  *

После войны Павлов объявил себя руководителем Евпаторийского подполья. Цыпкин отказался участвовать в фальсификации, и по наветам Павлова его исключили из партии.

Отказалась лгать и Перекрестенко. И тоже стала врагом Павлова. В 60-х годах у нее отобрали домик и передали его молодому работнику мясокомбината. «Что заслужила, то и получает», — сказал Павлов.

К кому обратиться, ведь все десантники погибли?

Оказалось, нет. Жив Алексей Лаврухин. Тяжело раненного, с черными ногами, его вывезли последним кораблем из осажденного Севастополя. Она написала ему: «…Хочу вас посвятить о своем горе. Вещи наши на старой квартире выгружают, замки сломаны… Мне очень тяжело в настоящее время, Алексей Никитович».

Вот что ответил отец четверых детей, слесарь Алексей Лаврухин, который всего-то сутки в жизни знал евпаторийскую жительницу Пашу Перекрестенко. Не 2 года и 4 месяца прожил у нее, а сутки.

«Многоуважаемая Прасковья Григорьевна, вы для меня мать родная, хотя и не по возрасту, но по содержанию души. Не отчаивайтесь, Прасковья Григорьевна, не для того я оставался живой и через 26 лет появился перед вами на свет, чтобы не помочь вам.

2.IX.68 г. Алексей Лаврухин».

«Известия»

Отчаявшись найти правду, Алексей Лаврухин написал в «Известия»: «Уважаемая редакция. Я хочу напомнить об одной тыловой гражданке… в городе люди думают, что все десантники погибли, но так не бывает, кто-нибудь жив да остается, и вот я 26 лет спустя заявляю, что я живой. До этого я молчал, ведь все мы воевали, что кричать об этом? Не буду описывать, что у нас была за встреча с Прасковьей Григорьевной, всякий поймет… От имени своих погибших товарищей я добиваюсь и буду добиваться, чтобы к ее нуждам отнеслись по справедливости.

А. Лаврухин, бывший моряк Ч.Ф.».

Когда корреспондент «Известий» Ирина Дементьева приехала в Крым, тельняшка Павлова уже была выставлена в музее в Симферополе, уже были изданы мемуары Павлова, голос его звучал со всех трибун. Он повторил Дементьевой слово в слово:

— Что заслужила Перекрестенко, то и получает. В подполье проявляла пассивность, работала под нажимом.

И тогда журналистка спросила:

— Кормила ли?..

Растерялся Павлов:

— Разве что кормила…

В «Известиях» были опубликованы очерки Дементьевой «Домик на окраине» и «След в след» (1969 год, № 90 и № 291). Павлову объявили строгий выговор: «за фальсификацию…». А Цыпкину предложили вновь вступить в партию. Он отказался: «Не вступить, а восстановить». Дело затянулось, Цыпкин умер.

Перекрестенко вернули дом.

И еще — главное. Считалось, что из 740 десантников спаслась только четверка Литовчука, из них трое потом погибли, жив остался один Алексей Лаврухин. Но после публикаций в «Известиях» откликнулись вдруг другие десантники. Словно из небытия возникли морской пехотинец М. Борисов (из Немана), разведчик Н. Панасенко (из Новосибирска), сапер X. Ровенский (из Днепропетровска), командир роты морских пехотинцев Николай Шевченко (из Краснодара), пулеметчики Виктор Дунайцев (из Симферополя) и Василий Щелыкальнов (из Гусь-Хрустального). Корниенко, Пронин, Крючков. Посчитали, из 740 человек погибло около 700.

Алексей Лаврухин, с которого все началось, никак не мог поверить, что трое его боевых друзей по десятидневному переходу потом погибли при защите Севастополя. Тезка Алексей Задвернюк был самый лихой из них. «Не мог он погибнуть. Я — мог, он — нет».

*  *  *

И что же? Жив-таки оказался Задвернюк. Алексей Фомич работал в колхозе — в Чай-поселке Большемурашкинского района Горьковской области. За все эти годы о своих товарищах по десанту он ничего не знал и вот случайно ему попала в руки корреспонденция «След в след».

«Известия» телеграфировали в Севастополь и получили ответ: «Выезжаю в Москву. Лаврухин». Одновременно редакция пригласила в гости и Алексея Задвернюка. Его провожали всем колхозом.

Задвернюк прибыл первым и встречал Лаврухина. Они кинулись друг к другу! Плакали. Долго молчали. Фотокорреспондент «Известий» Сергей Косырев, сам фронтовик, расчувствовавшись, забыл нажать кнопку фотоаппарата. Успел снять в последний момент.

Оставшиеся в живых десантники — малая горстка — ездили к Лаврухину в Севастополь, оттуда морем — в Евпаторию.

*  *  *

Летом 1982 года в Евпатории через Приморский сквер прокладывали ливневую канализацию. Ковш экскаватора зацепил вместе с землей куски матросских бушлатов, обуви, остатки ремней, пуговицы. Экспертиза дала заключение: люди погибли от ран, нанесенных холодным оружием. Значит, был ближний бой, проще говоря — рукопашная.

Таких похорон еще не знала Евпатория. На улицы вышли все.

Открылись новые обстоятельства трагической гибели десанта, новые тяжелые подробности в послевоенных судьбах людей. Позади у некоторых был плен, советские лагеря. Никто, ни один из 740 десантников, не был удостоен даже самой маленькой медали. Те немногие, кто сумел потом пробиться на фронт, заново завоевывали ордена. А после войны они оказались какие-то беспомощные.

Перекрестенко в эту пору уже тяжело болела, не ходила, ноги сильно опухли. Пенсию получала маленькую.

В апреле 1983-го я вернулся из командировки. На май редакция запланировала пять публикаций. Но против яростно выступил Главком Военно-морского флота С.Г. Горшков. Мы встретились. Он лгал:

— Десант был вспомогательный, никаких партийных, советских, прочих городских руководителей для взятия власти в свои руки в нем не было. Виноватых нет: шторм.

Но в безупречно разработанной операции случайности исключены. Почему никто не выяснил прогноз погоды? Почему высаживались на мелководье? Даже в тихую погоду лидер «Ташкент» не смог бы подойти к берегу. Почему людей кинули на смерть?

Зам. наркома обороны СССР Лев Мехлис заверил Сталина, что 3—4 января весь Крымский полуостров будет освобожден. Командующий Крымским фронтом генерал-лейтенант Д. Козлов взял под козырек, директивой от 1 января потребовал высадить десант в Евпаторию. Только командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф.Октябрьский был против этой операции: войска измотаны, в строю оставалась лишь половина личного состава. Октябрьский просил хотя бы ненадолго отсрочить высадку.

Владимир Кропотов, бывший зам. директора евпаторийского музея, знает о десанте больше, чем кто-нибудь.

— Даже если бы основные силы сумели высадиться и поддержать моряков, десант все равно был бы разгромлен. Генерал Манштейн мог бросить любые силы, все степные аэродромы были у немцев. Вот в чем истинная трагедия — шансов не было.

Сергей Георгиевич Горшков главнокомандовал Военно-морским флотом СССР 30 лет. Получил две звезды героя — к дням своего рождения: в 1965 и 1970 годах. В ту пору высоким чиновникам дарили эту самую высокую награду как юбилейные знаки. И звание адмирала флота он получил в мирном 1967 году.

Девять месяцев длилось противостояние между «Известиями» и Горшковым. Из пяти очерков было опубликовано два с осторожным промежутком в три недели.

Польза все равно была.

Перекрестенко назначили персональную пенсию.

Удалось помочь другим. Например, саперу X. Ровенскому. В войну всю его еврейскую семью расстреляли. Ровенский после плена прошел несколько немецких лагерей. Его освободили англичане и передали советскому командованию, после чего отправили этапом на Урал. Вернулся в Днепропетровск, где более 20 лет работал слесарем. Врачи подтвердили его фронтовое ранение, но инвалидность ему не дали и никакой военной пенсии — тоже. И квартиру никак не мог получить.

Долго я перезванивался, переписывался с властями Днепропетровска. Все образовалось, и квартиру дали.

В статьях моих шла речь об увековечении. И это сделали. Появилась улица Героев десанта, площадь Моряков, улица Чекиста Галушкина, улица Братьев Буслаевых.

А улицы Ивана Гнеденко (Ваньки Рыжего) — нет. У нас принято отмечать прежде всего командиров.

Судьбы

В той давней поездке мы познакомились с Александром Илларионовичем Егоровым, сержантом морской пехоты.

— А мы и не волновались перед высадкой. Мы же к своей земле шли, к нашей.

До конца 60-х он и не знал, что высаживался с десантом именно в Евпатории…

Приехал как-то Егоров в Севастополь, экскурсовод стала показывать Стрелецкую бухту, рассказала о евпаторийском десанте. Он вспомнил: шли тоже отсюда, а куда — на их катере почему-то не объявили. Отправился потом в Евпаторию, сошел на берег и стал узнавать — набережную, парк, трамвайную линию. Жил тогда Егоров на Севере, чувствовал себя плохо. Дело было как раз после шумных публикаций в «Известиях» о Перекрестенко, и ему разрешили купить здесь дешевый недостроенный домик. Теперь он счастлив.

— Вот здесь, — показывал он, — на меня кинулся сзади часовой, но ребята его штыком прикололи. Меня ранило в руку, в ногу и в голову. И двоих моих ребят ранило. Я стал одному голову перевязывать, а пальцы аж туда все и утонули — вся голова разбита. Он только успел спросить: «Кто меня перевязал?» Я говорю: «Сержант Егоров» — он и умер сразу. Второй просит: «Пристрели меня». Я говорю: «Нет, я сам такой же». Ногу разбитую на винтовочный ремень устроил, а винтовку вместо костыля приспособил и — в город. На Театральной площади потерял сознание. Очнулся, когда услышал: «Раненых на берег!». Тогда я обратно побрел, к своему раненому…

Для сержанта морской пехоты Егорова Евпаторийский десант был далеко не главным событием на войне. До этого под Алуштой от роты (120 человек) их осталось всего 8. Потом снова бой, тоже под Алуштой, от новой роты осталось 12 человек, и снова он живой. Потом от взвода осталось их двое… Такая была война.

В Евпатории Егоров выглядел чужим. Вокруг ходят загорелые, беззаботные, распахнутые люди. А он — в костюме, застегнутый на все пуговицы, застенчив. Он как будто стеснялся жить.

— Ну что же, — говорит он почти виновато, — мы ведь плацдарм заняли. Мы свое задание выполнили, а?

*  *  *

Погибшего моряка по традиции накрывают морским флагом.

…В конце 70-х, в конце ноября в доме на окраинной севастопольской улочке умирал старик — высохший, желтый, с остатками седых волос, у него не было одной ноги, от самого бедра. Когда подъехала «скорая помощь», чтобы забрать его в больницу, где он должен был умереть, зять легко, как пушинку, поднял его на руки. Во дворе старик попросил положить его на землю. Он оглядывал крыльцо, цементный двор, баньку в углу, деревянный сарай, виноградные лозы. Он лежал минут десять, он все хотел запомнить, и санитар не торопил его.

Это был Лаврухин.

За два месяца до смерти он спросил жену: «А в чем ты положишь меня?» Ольга Прокофьевна заплакала, но он приказал, и она вынула из шифоньера новую белую рубашку и черный костюм. «А на ноги что?» Она, не переставая плакать, достала ботинки. «Не надо, — сказал он, — тяжело с одной ногой в ботинках. Тапочки приготовь».

— А чем накроешь меня? — спросил бывший моряк Лаврухин.

Она показала белый тюль.

— И не жалко тебе?

Он хотел ее рассмешить, а она еще сильнее заплакала.

Я подробно расспрашивал Ольгу Прокофьевну о последних минутах жизни Лаврухина, какие были его последние слова.

— Он с вечера мне сказал: домой не уходи. А рано утром умер. В полном сознании, он только имена одни называл, торопился. Думал разговором смерть перебить. Сначала родных всех называл — попрощался, потом однополчан — много имен, тех даже, кто еще тогда, в январе, погиб… Ирину вашу, Дементьеву, назвал…

В одно время с Лаврухиным в Горьковской области парализовало его ненаглядного дружка Задвернюка, с которым они так здорово встретились на московском перроне спустя 27 лет после войны. Парализовало тоже правую часть тела. И умер он той же осенью. Они были как близнецы — два Алексея.

Народ

Такая странная годовщина десанта — 60 лет: абсолютное поражение тактики и стратегии штабных военачальников и полная победа рядовых.

В наши серые, почти беспросветные дни маленький город сумел мощно отметить юбилей. Все было — парад, оружейные залпы, гимны, митинги. В одном строю и за одним столом — русские и украинские адмиралы.

Краеведческий музей отправил приглашения уцелевшим десантникам. Получил ответы.

«Я, жена Баранникова Павла Захаровича, получила Ваше поздравление с 60-летием подвига Евпаторийского десанта, участником которого был мой муж. Но уже 4 года, как он умер, и об этом я сообщаю Вам». Письмо Алексею Воробьеву вернулось обратно с корявой старческой припиской: «Уже 7 лет как его нет в живых».

Помните Алексея Корниенко, который так лихо укладывал немцев в госпитале? Отозвался. «Дорогие мои побратимы, кто из вас жив? Я очень хотел бы повидаться с вами, но сковало мне мои раненые ножки. Я целую вас всех. Счастья, здоровья. Очень жду, пишите мне. А.С. Корниенко».

Сколько же их приехало? Один. Михаил Семенович Марков. Он был на тральщике «Взрыватель», кинулся в море. Ему 82 года, почти не слышит, ходит плохо.

Здоровье у старых морских десантников сдает, а руки и сейчас как кувалды. Сдают ноги, у всех — ноги.

А где же мой Егоров, мой Александр Илларионович, который только через 30 лет узнал, где воевал, и который так стеснялся жить? Нету Егорова, сказали мне, умер Егоров вскоре после вашего отъезда.

И Прасковьи Григорьевны Перекрестенко давно нет, недолго пожила с новой персональной пенсией.

«Идет война народная, священная война», — распевала десятилетиями вся страна. Это правда: воюют солдаты, но побеждает народ. А что такое — народ? Как его разглядеть? Я думаю, народ — не армия и не флот. Народ — это те, кого не учили ни воевать, ни погибать.

Когда каждого третьего повели расстреливать на Красную горку, в колонну к мужьям вставали жены и шли на казнь. Это — народ.

Прасковья Перекрестенко с Марией Глушко — народ.

Семья Гализдро — народ.

И, конечно, Иван Гнеденко, великомученик Ванька Рыжий — символ великомученика-народа.

Готово ли новое руководство Верховного Совета Крыма поддержать инициативу евпаторийцев о том, чтобы именем Ивана Гнеденко назвать улицу — увековечить народ?

*  *  *

У моряков и немцев была своя война на войне. Фашисты звали матросов «черная смерть» и в плен не брали.

В юбилейный день 5 января 2002 года за евпаторийским поминальным столом я оказался рядом с Людмилой Артемьевной Меркуловой, бывшим военврачом 145-го полка морской пехоты. Вот что она рассказала:

— Это было недавно, в конце 80-х годов. Мы приехали в Алупку — в годовщину освобождения города. Идем на экскурсию в Воронцовский дворец. Морячкам под семьдесят, но — красавцы! Бравые, у всех ордена от шеи до колен. И в это время в зал вошли немцы, тоже пожилые. Увидели наших — остолбенели, и один, заикаясь, картавя, мямлит: «Ма-а-тгосы!..» Наши мальчики, не зная, что ожидать, приняли боевую стойку. Сбежалось музейное начальство, группы развели…

Старых моряков вежливо провожали через служебный выход.

Помнят моряков, почти полвека прошло — помнят.

2002 г.

Когда-то, чисто из интереса, я искал российские детские фильмы. Снятые как в 1990-е, 2000-е и 2010-е. Среди прочих я нашел фильм 2016 года под названием "Ура, каникулы!". И он мне показался немного странноватым. Петербург. Шестиклассник Павел тайно влюблен в старшеклассницу. И при этом он пытается ей признаться в чувствах общаясь через интернет, выдавая себя за взрослого мужика-диджея. Он почти с ней встретился, однако его родители увозят на Новый год на курорт, но...

Несмотря на мои придирки, я не считаю фильм однозначно плохим. В окончании ролика мое финальное мнение. Я не считаю что я есть истина в последней инстанции, и этот ролик мое личное мнение. Прежде чем что-либо бежать-писать-комментировать в сети, посмотрите фильм сами, может я и ошибаюсь.

Поздравляю с наступившими Новым годом и Рождеством Христовым!

Если у кого-то нет возможности смотреть в трубе, есть дубль канала в ВК.

И еще в лесу чувствуешь духовное очищение, обновление. Чувствование здесь замешено на всех запахах земли, оно сильно и властно. Как это у Паустовского: леса — «величественны, как кафедральные соборы».

Впрочем, для людей, с которыми вышагиваю я по снежной лесной целине, природа — не храм, а мастерская, и они в ней — работники. Анатолий Иванович Казин — председатель районного общества охотников и рыболовов, Иван Иванович Бондарев — егерь. В районе есть и другие егеря, и охотников тут сотни, но я выбрал именно этих людей, именно их.

От Рузы до Теряева добрались мы на автобусе, перешли шоссе и вышли сюда, на воспроизводственный участок. Охота тут строжайше запрещена, зверью — вольная воля. «Только собак наганиваем, тренируем, значит,— объясняет Казин,— чтоб без дела не засиделись».

Сначала шли полем, по лыжне. Шли цепочкой — Казин, я, Бондарев. Когда лыжня пропадала, уходила в сторону, шли по снежной целине, ступая валенками след в след, чтобы не расходовать силы зря. Казин вроде бы мимоходом, но цепко схватывает все вокруг.

— Вот заяц прошел. Следы видите? Беляк. Шел во-он оттуда, из оврага, к лесу. К кормушке.

Через несколько шагов Казин снова останавливается.

— А вот лисица мышь задрала. Видите?

Ничего не вижу. Казин наклоняется и поднимает маленькие, чуть видно, волоски шерсти.

— Полевая мышь вот отсюда бежала, видите — точечки на снегу, это ее следы, а сбоку еще следы, это — лиса. И вот,— Казин бросает на снег шерстинки,— все, что осталось от мыши.

Для Казина это пустое поле и этот притихший впереди лес заполнены жизнью. Он слышит все звуки и шорохи, по следам видит, кто, откуда, куда и зачем шел. И даже когда шел. Мне все это очень интересно, существует и открывается неведомая доселе вторая жизнь, и Казин — богатый должен быть человек, раз он эту вторую жизнь постиг.

Но Татаринов-то, Татаринов… Что ж они оба о нем ни слова? Я же не зря именно с ними в лес пошел. Что ж молчат о нем?

Кончилось поле, вступили в лес.

— Знаешь, Иван Иванович,— говорит Казин.— Данилин просил выделить тридцать человек на расчистку просек. Слышь?

— А где мы их возьмем,— отвечает сзади Бондарев,— пусть объявление через газету дают.

Спрошу, спрошу сам, где они его, Татаринова… А что «они его»? Оставили, бросили? Вроде не бросали.

На развилке остановились, Казин сказал вдруг:

— Здесь мы разошлись…

«Разошлись». Вроде как на равных. Но ведь Татаринов отстал.

— Да-а, он позади был. И вот сюда, влево пошел… В общем, мы-то сейчас как пойдем? По нашему маршруту или по его?

Мне интересно знать, где они его потом нашли.

— По его, по его пути.

Петляем долго и немыслимо. Видно, Татаринов действительно плохо знал лес, да и пурга была тогда ужасная. Снова оказались на каком-то поле.

— Вот тут,— показывает Бондарев,— мы его разыскали.

Остановились — старый ивняк и четыре березы на опушке леса.

— Тут,— подтверждает Казин.— Спасибо собака помогла, так бы не нашли.

— Точно-точно,— оживляется Бондарев,— идем, значит, с поисковой партией, смотрим — какая-то собака по опушке бегает и лает, зовет. Ну, один там из наших, с фабрики, он впереди всех был, подбегает, видит — Татаринов. Лежит. «Ну, Федор Григорьевич,— кричит,— ты тут разлегся, а мы с ног сбились!»

Тут, на опушке, я еще раз вспоминаю и оцениваю то, что случилось.

15 октября, в пятницу, заседало правление общества охотников. «На воспроизводственном участке браконьеров много,— доложил один из членов правления,— я слышал там недавно выстрелы. Стал считать — семнадцать выстрелов». «Завтра же пойдем посмотрим,— сказал Казин Татаринову,— возьмем Бондарева».

Наутро, в начале седьмого, несмотря на отчаянную пургу, все трое, как и договорились, отправились в лес. Как говорит Казин, он за всю свою жизнь такой метели здесь не видел. Сквозь отчаянные завывания ветра где-то рядом, в темноте, словно хлопали ружейные выстрелы — это ломались и падали под ветром провисшие от тяжелого снега деревья. Проваливались по колено в снег, под которым лежала незамерзшая грязь.

Прошли низину. У развилки Татаринов отстал.

— Где ты? — окликнул его Бондарев.

— Тут я,— донесся откуда-то из-за ветра голос Татаринова.

Двинулись дальше. Когда через некоторое время снова окликнули Татаринова, ответа не было. Позвали еще раз — только ветер воет. Двинулись дальше. Заговорили о лицензиях. О том, что, дескать, дали вот им три лицензии на отстрел кабанов, а как делить их — недовольные будут, как всегда…

Оба — и Казин, и Бондарев — утверждают, что искали Татаринова. Прошли, как говорят, дорогу на Звенигород, высоковольтную линию, покрутились. Вышли на Валыгинское поле — нет никого. Зашли в будку комбината декоративного садоводства. Обсушились.

— А ведь Татаринов-то нездоров, Анатолий Иванович,— сказал Бондарев.— Жаловался мне, что давление опять поднялось…

— Да-а,— неопределенно ответил Казин.— Да нет, зайца, наверно, решил подстрелить. Придет.

Обсушились. Погрелись. Перекусили.

Когда возвращались домой, спросил уже Казин:

— Поищем, вернемся?

— Да он уж, поди, дома чай пьет.

Так они шли, поочередно выказывая ленивое беспокойство и тут же уговаривая себя не волноваться.

А метель свирепствовала. Казин — молодой и крепкий — обычно за день проходил и 40, и 50 километров, хоть бы что, а тут… Хотели даже, признаются сейчас, ружья побросать.

Домой вернулись к обеду. Бондарев живет рядом с Татариновым. Соседи. Вернувшись, он не зашел к Татариновым. Почувствовал вдруг тревогу? Побоялся ли, ждал ли чего-то? (Как будто можно было отсидеться до лучшей поры.) К шести вечера прибежала взволнованная жена Татаринова: где Федор? Бондарев испугался: «А что, не пришел? Да он с Казиным вроде был…» — залепетал невразумительное.

Потом Бондарев сообщил о беде в милицию. Позвонил Казину.

Утром 17 октября, это было воскресенье, к Бондареву постучалась дочь Татаринова — Анна.

— Иван Иванович, дорогой, пойдемте в лес, покажите, где шли…

— Не могу, радикулит у меня… — и Бондарев закрыл дверь.

На поиски пошел было муж Анны, но вернулся ни с чем.

Собрался народ у дома Татариновых, хотели идти всем миром в лес. Но куда? Ни Бондарева, ни Казина нигде не нашли. (Как оба говорят теперь, в это время они вдвоем тоже искали Татаринова… в подсобном хозяйстве Дорохово, где Татаринов работал.)

Сейчас, когда уже давно все позади, я думаю, как с каждым промедленным часом, даже минутой, росла тяжесть вины этих двоих.

На третий день Татаринова действительно нашли. 18-го с утра была снаряжена поисковая группа, и где-то около часу дня нашли его у Валыгинского поля, рядом с садоводческой будкой, где отдыхали, грелись Казин с Бондаревым.

— Ну, Федор Григорьевич, ты тут разлегся, а мы с ног сбились…

Сказал тот, что был впереди, и осекся.

Светило зимнее неяркое солнце. Ослабевший за эти дни ветер ронял с берез снежную пыль. Снег падал на лицо Татаринова и не таял. Рядом с ним, виновато виляя хвостом, видно, давно уже не отходила от него незнакомая собака, застывшая в нелепой преданности.

От Валыгинского поля мы возвращаемся к дому. Казин и Бондарев по-прежнему чутко слышат все звуки и шорохи леса.

— Вот лось шел. Недавно,— показывает Бондарев на следы.— Шел слева во-он к тому ивняку подзаправиться.

— А зайцев-то больше стало. Как сено идет, Иван Иванович?

— Хорошо, зайцы его любят.

Я знаю, о чем они говорят. Охотники косят и вывозят с лесхозовских угодий сено — для косуль, зайцев. Еще они растят картофель, овес для кабанов, собирают рябину для рябчиков, тетеревов, зайцев. Для лосей и зайцев на зиму готовят солонцы: валят осину, в метре-полутора от корня рубят корыто и закладывают туда соль-лизунец. Через недельку-другую осина начинает киснуть, и тут-то подходят на подкормку лоси.

Обо всем этом рассказывал мне вчера вечером Казин. Он гордится своим хозяйством, в области оно на хорошем счету. «План по членству,— говорил Казин,— идет хорошо, 932 охотника у нас, план по вырубке ивняка сделан. Лекции? Пожалуйста. Надо было за год шесть провести, а мы — семь. Тех же солонцов вместо 223 сделали 280».

— Ах, сволочи,— Казин неожиданно останавливается.— Ну надо же, а? Иван Иванович?

Я вижу на осине большенные вырезы ножом. Кто? Хулиганы какие-то.

— Вот сволочи,— повторяет Казин,— судить за это надо.

— Послушайте,— спрашиваю я,— а из вас кто-нибудь был у Татариновых в семье после этого…

— А зачем? — ответили оба в один голос.

— Мы венок ему купили? Купили,— объяснил Бондарев.

— И ленту,— подсказал Казин.— Я вообще жалею вот о чем: зря я его, наверное, к себе в хозяйство взял. И старый он, и лес знал плохо.

Казин впереди осторожно трогает ногой снежную корку. Проверяет что-то.

— Это я смотрю, твердый ли наст,— объясняет он.— Тетерева, они же с деревьев прямо в снег сигают. Не побились бы.

Проходим мимо обелиска с красной звездой.

— Кому это? — спрашиваю.

Молчат. Переглянулись.

Я подошел к обелиску. «Лейтенант Суханов погиб в бою за Родину».

— Он вроде Рузу освобождал,— словно оправдываясь, говорит Казин.

— Но под Рузой погибли тысячи, а памятник-то поставили Суханову?

— А кто его знает…

Сколько же раз они тут проходили!

— Может, раз пятьдесят, может, сто… — отвечает Казин.

Через несколько минут они уже снова читали следы.

— Вот это беляк прошел, на поляну бежал. А во-он снегирь сидит. Снегириха, вернее: с фиолетовым брюшком, самец с красным.

…А все-таки лес, и природа, и все, что есть тут на этой земле,— не их богатство. Им вроде как одолжили всем этим попользоваться, пока они тут служат.

Войну Федор Григорьевич Татаринов прошел всю, до последнего дня. И там, где он, артиллерист, мог умереть, жив остался. В мае они с женой, Зинаидой Николаевной, собирались праздновать 40 лет совместной, вполне благополучной и доброй жизни.

Вспоминаю, что Казин и Бондарев не пошли хоронить Татаринова: людей побоялись. Бондарев только форточку приоткрыл, когда процессия шла мимо, и тут же захлопнул. И гулять с внуком на улицу он выходил долгое время только поздними вечерами, когда на улице никого не было.

Должно быть, когда человек остается один, жизнь более чем страшна — она бессмысленна.

Скрипит снег под ногами. Я иду по лесу с этими людьми. Они — впереди меня, о чем-то тихо и оживленно беседуют.

И у Казина, и у Бондарева настроение сейчас неплохое. Три месяца велось уголовное дело, и вот только вчера его закрыли, камень с плеч. В конце концов, Татаринов скончался, как установила экспертиза, «от сердечно-сосудистой недостаточности».

1972 г.

В насквозь пропитанном духотой салоне машины пассажиры томительно ожидали вылета. Самолет наконец поднялся. И все стало великолепно. Правда, вентиляторов оказалось чуть-чуть меньше, чем пассажиров. Чуть-чуть.

Женщина с разомлевшим на коленях ребенком включила вентилятор.

Седой мужчина сидел сзади. Он молча повернул вентилятор к себе.

Женщина обернулась к нему и хотела что-то сказать, но мужчина опередил ее.

— Слушаю вас. — Он был любезен. — Ах, вентилятор… Но почему именно вам, а не мне.

— У меня ребенок…

— Ну и что? — сказал он и снова повернул вентилятор к себе.

— Вы посмотрите, что делается с ребенком…

— Ну и что? — еще раз сказал мужчина, спокойно и решительно убрал руку женщины и снова повернул вентилятор к себе.

Ребенок приготовился плакать. Возмущенно загудели пассажиры.

— Не ваше дело!! — Он сказал это властно и сразу всем. И тем тоже, кто еще не успел возмутиться. Чтобы сразу поставить точку. И просто так добавил: — А может, я больной, — и подставил загорелое лицо под струю холодного воздуха.

Тогда встал один из пассажиров. Тоже интеллигентного вида, высокий, полный, в очках. Он подошел к «седому».

— Извините, — сказал он, поправляя очки. — Видите ли…

— Слушаю вас, — любезно перебил его седой мужчина.

— Видите ли, это — ребенок. — Мужчина в очках повернул вентилятор. — А вы взрослый человек. Понимаете…

— Понимаю, — согласился «седой» и снова повернул вентилятор к себе.

Гул неодобрения перерос в гром возмущения. Наверное, мужчине с седыми волосами показалось на секунду, что его могут побить, потому что он стал красен, как рак. Потом быстро пришел в себя, нажал кнопку звонка и вызвал бортпроводницу.

— Вот, — сказал он, — смотрите! — И протянул медицинскую справку.

— Что это? — удивилась бортпроводница.

— У меня… ишиаз.

— Ну и что? — снова не поняла девушка.

— Да вот вентилятор…

Рядом с седым пассажиром сидела женщина. Лицо у нее было очень загорелое после отпуска. И очень усталое.

За время пути она не проронила ни слова.

Она встала и молча пошла через салон к юноше в светлом костюме. Над ним шумел вентилятор.

— Пожалуйста. Поменяйтесь местами с ним, — попросила она.

Юноша пожал плечами и поднялся.

Мужчина с седыми волосами прошествовал через весь салон к освободившемуся месту.

Сел спокойно. С чувством наверстанного достоинства.

Даже с видом победителя.

Теперь у него был персональный вентилятор.

Все снова успокоились. Только парень в светлом костюме немного погодя сказал женщине:

— Зря вы это… Зря пошли на уступку. Таких людей учить надо.

Женщина ничего не ответила. Она молча смотрела на реденькие ватные облака за окном, далеко внизу, на ярко-синее небо, простроченное бирюзой далеко на горизонте, на отсветы солнечной позолоты на облаках. Она внимательно, не мигая, смотрела в окно. Потом медленно и очень тихо сказала:

— Это мой муж.

…Самолет вздрагивал, преодолевая какие-то не видимые никому преграды. В бездонной вселенной маленькая, крошечная точка несла в себе далеко от земли земные страсти, характеры, судьбы.

Москва — Пермь

1970 г.

Вначале вы, Анатолий Сергеевич, отправили заявление в милицию, в котором жаловались, что Саша отбился от рук, ворует, и вы, как отчим, не можете перевоспитать подростка. И мать его, ныне ваша жена — Евдокия Ананьевна тоже не может. Вы, ссылаясь на статьи Уголовного кодекса, просили отправить Сашу в спецпрофтехучилище.

Комиссия по делам несовершеннолетних Киевского райисполкома не только отказала вам в просьбе, но и наказала Евдокию Ананьевну и вас. Вы пожаловались в «Известия» и затем подали в суд на решение комиссии. В народном суде Киевского района вы снова из истца превратились в ответчика. Опять пишете в «Известия», жалуетесь в президиум областного суда… Против вас выступила еще и газета «Черноморская коммуна»… «Статья — инспирированная, пасквилянтская»,— пишете вы. Авторы ее, говорите вы, признают, что, с точки зрения закона, я прав, мальчик действительно ворует, с точки зрения морали — нет. «Следовательно, наш закон аморален?» — спрашиваете вы, пытаясь поссорить закон с моралью. Вы — опытный юрист, преподаватель!

Пожимаете плечами и вы, Евдокия Ананьевна, руководитель планового отдела крупной фирмы.

— Сын говорит, что ворует назло мне… Ну что я ему такого сделала?.. Его надо изолировать…

Вы давно уже взрослые люди, другими руководите, других воспитываете. Я, право, не знаю, с чего и начать.

Начну с детской ревности. Ибо вы — давно взрослые — успели забыть ее, эту ревность. Начну с того, что значит для подростка новый отец в доме. Расскажу почти дословно то, что слышал и крепко усвоил от своего сверстника и коллеги.

«В сорок шестом, летом это было. Уже больше года прошло, как война кончилась, а на нашу маленькую деревенскую улицу почти никто из отцов так и не вернулся, кроме двух инвалидов. Как-то играли мы, пацаны, в лапту, нас человек двадцать было, смотрим — идет какой-то военный, загорелый, крепкий. Игра тут же прекратилась, он подошел почему-то ко мне, именно ко мне, поставил на пыльную землю чемодан. Спросил:

— Ты — Виктор?

Я удивился.

— Я.

— Ну, веди тогда меня к себе домой.

Он меня никогда раньше не видел, даже на фотокарточках. Бывает же так. В тот вечер дома гость открыл чемодан, от которого сильно пахло нафталином, вынул для матери какие-то платья, платок. А мне протянул фонарик. Ни у кого на улице такого фонаря не было…

В эту ночь я впервые спал один. Раньше рядом была мать. Я спал с ней и знал, что мне ничего не страшно, она окружала меня со всех сторон. В эту же ночь мне впервые было холодно и одиноко.

И я так и не мог до конца простить ЭТОГО новому отцу.

Он потом, больше двадцати лет, пока мы жили все вместе, относился ко мне так, будто искупал свою вину, хотя не был он виноват передо мной ни в чем. Больше двадцати лет! А я только недавно понял, какой он замечательный человек. Полгода назад понял. Когда он умер…».

Вот какова она, детская ревность.

Я собирался рассказать вам перво-наперво эту историю, когда ехал из одесской гостиницы к вам домой, на самую окраину города, к последнему каменному дому в Одессе. Дома никого не оказалось. Дверь была заперта. Хотел оставить записку: приехал-де корреспондент, ждите. Хотел, но не оставил. Поехал второй раз — вечером, снова никого. Третий раз отправился в воскресенье рано утром. И опять все думал об этой вот больной, как голый нерв, детской ревности, которая проявляется даже в отношении к старшим братьям, друзьям, школьным учителям. Что уж говорить о матери!.. И думал о том, каким же все-таки донором для ребенка должен быть новый отец! Донором!

…Дверь мне открыл сам Саша, взлохмаченный и помятый, видно, спал не раздеваясь. Я вошел к нему в комнату и увидел все. В комнате был один только тюфяк, немыслимо грязный и засаленный. Ни простыней на нем, ни наволочки — ни-че-го. Потолок в углу обвалился, из дырищи все сыплется. Запустение… И тяжкое ощущение одиночества и временности. Как будто в маленьком зале ожидания захолустной станции ребенок ждет первого же поезда в любом направлении.

А рядом, в соседней комнате, спали вы двое — мать и отчим. На белоснежных простынях, чистых наволочках…

Я-то, когда ехал к вам, готовил деликатные вопросы, но, увидев вас, сладких от сна, я, чтобы сдержаться, быстро и неожиданно для самого себя спросил вас, Евдокия Ананьевна, то, о чем не спрашивал еще ни одну мать:

— Вы Сашу, сына своего, любите?..

И вы растерялись. Не обиделись, не возмутились, а растерялись…

Знаете, почему я не оставил вам записку в закрытых дверях? Боялся, что вы к моему приходу часть мебели из своей комнаты в Сашину перенесете.

*  *  *

Впрочем, потом, подумав и рассудив, вы, Евдокия Ананьевна, ответили на мой вопрос: «Да, люблю…» А Анатолий Сергеевич как бы в оправдание вашей растерянности и нерешительности быстро (не успел я еще, войдя, сесть на стул) полез в шкаф и вынул оттуда новые дамские модельные туфли, изрезанные ножом.

— Вот, посмотрите, его, Сашина, работа. Вот и люби его после этого…

Потом вы, Анатолий Сергеевич, стали перечислять мне, когда, у кого и сколько украл Саша. День в день, копейка в копейку. Зря перечисляли, вы об этом писали чуть не в каждом своем заявлении в милицию, в суд, в редакцию и т. д., я читал все эти документы и хорошо все запомнил: украл у вас 10 рублей, потом 5, снова 10. Стащил из холодильника полбутылки коньяка, пачку сигарет взял. Потом, как пишете вы в своем заявлении в милицию, «совершил кражу со взломом, похитив из сумки золотое кольцо с алмазными камнями». «Похитив», «со взломом». Проще ведь — сломал дверцу шкафа и взял кольцо.

Но в конце концов не в этом дело. Да, действительно воровал. И я нисколько не оправдываю его ни в чем. И, согласно статьям закона, он наказуем. Но в том-то и гуманность, как, впрочем, и суровость нашего закона, что простые живые люди, а не роботы применяют его, обязательно учитывая при этом все обстоятельства преступления. А обстоятельства таковы, что, не защищая Сашу, приходится обвинять вас. Обоих.

С приходом в дом нового человека вы, Евдокия Ананьевна, не стали уделять сыну больше внимания, хотя сделать это было очень легко. Легко потому, что и раньше-то вы особенно не баловали его вниманием. Первый муж ваш пил, вы скандалили с ним; то он уходил из дома, то вы. Когда муж ваш надолго уезжал, вы, случалось, приходили домой поздно, и соседи иногда подбирали Сашу, спящего на крыльце. Развелись, наконец.

После недолгого одиночества пришел в дом Анатолий Сергеевич. Тут-то надо было показать, что новый мужчина в доме — это и для Саши подспорье в жизни, что вы выходите замуж еще и потому, что Саше от этого будет лучше. Вам надо было уделять внимание сыну в это время больше, чем себе и мужу, вместе взятым.

— Уделяли,— задумчиво говорите вы, Евдокия Ананьевна.

— Уделяли, уделяли, — торопливо вторит Анатолий Сергеевич, — в оперный театр один раз мальчика водили, интересовались, как учится…

Я вспоминаю, как на суде вы, Анатолий Сергеевич, вот так же говорили: «Я уделял внимание, заботился о нем…» Прокурор слушал-слушал, а потом вдруг спросил:

— Когда у Саши день рождения?

— Саша родился… в 1953 году.

— Когда у Саши день рождения? — повторил прокурор.

Вы полезли в карман, стали искать записную книжку… Потом под гул зала стали лихорадочно листать ее… Не нашли там ничего.

— А когда Саша совершал кражи? — снова спросил прокурор.

Вы изготовились было назвать все даты, рубли, но тут же сникли. Все поняв, вы тихо признали:

— Точно не могу сказать…

Что касается вас, Евдокия Ананьевна, то после прихода в дом нового мужа вы даже простые материнские обязанности старались с себя сложить, что уж говорить об особом внимании к сыну. Вот факты. Весной 1967 года вы, как пишет Анатолий Сергеевич, вступили с ним в «фактические брачные отношения». И сразу отправляете Сашу на полгода в школу-интернат. Он был там, потом уехал к тете, потом к деду. Потом вернулся в Одессу к вам. В мае следующего, 1968 года Анатолий Сергеевич переносит вещи к вам в дом, а уже через две-три недели вы, Евдокия Ананьевна, именно вы, раньше, чем муж, несете заявление начальнику райотдела милиции: мальчик-де законченный вор, «все способы моего воздействия на него» ни к чему не приводят.

Какие «все способы», позвольте спросить? Какие? Вы даже в самую трудную минуту для него бросили парня. Честно говоря, когда мне сказали о том, что Сашу исключали из школы, а вы, молодожены, отправились путешествовать на теплоходе, — я не поверил. Помните, Евдокия Ананьевна, я даже спросил вас:

— Может быть, вы, уезжая, не знали, что Сашу исключают из школы?

— Нет, — сказали вы, — знала. Мне в тот день позвонили из школы. Но было уже поздно. Билеты на теплоход были уже взяты. И мы с мужем на другое утро уехали в Ялту…

Вот такие грустные дела. Вы скажете, вот пишу я все «против» вас и ничего не говорю о том, что вы пытались сделать для сына. Не говорю и не буду говорить, потому что пишу о главном: о том, что определило судьбу мальчика. А рядом с этим главным такие ваши воспитательные мероприятия, как поход в оперный театр, выглядят словно декорация. Вы бы лучше вместо того чтобы его, тринадцатилетнего мальчишку, в оперу вести, ботинки бы ему починили. Он ведь неделями в рваных ходил, а вы то забывали, то некогда вам было. Некогда, то есть не до него, не до сына… Вот тут он туфли ваши модельные и порезал — не стерпел. К той самой естественной ревности, о которой я вам говорил вначале, добавилась жестокая обида, которая переросла в злость. Он и воровал-то со зла на вас, а не потому, что, как вы, оба родителя, пишете, «вконец испорчен». Он же почти все деньги потом вернул. Коньяк он не выпил, а выменял на один рубль, который задолжал, потому что ходил в цирк (вы-то ему денег не давали). Я думаю, каждый мальчишка в 14—15 лет знает цену золотому кольцу с алмазными камнями, которое Саша «похитил» у вас, совершив «кражу со взломом». Саша тоже знал, но… выменял это кольцо на зажигалку.

А вы, Евдокия Ананьевна и Анатолий Сергеевич, не обратили внимание на то, что Саша воровал в основном только у вас. Однажды, еще на старой квартире, соседка Первакова забыла в коридоре кошелек с деньгами. Вечером вернулась домой с работы, Саша ей кошелек протягивает:

— Это не вы утром потеряли?..

Сейчас вы в глубокой обиде на комиссию. А вы не подумали о том, что у нас есть дети-сироты, дети родителей-пьяниц, дети, живущие в плохих материальных условиях, и т. д. Вот им-то действительно надо помочь. А вас-то почему надо освобождать от родительских забот? У вас прекрасная двухкомнатная квартира, получаете 300 рублей в месяц, оба с высшим образованием, умом бог не обидел. Все карты в руки.

*  *  *

Комиссия вместо того, чтобы удовлетворить вашу просьбу отправить Сашу в колонию, оштрафовала вас, Евгения Ананьевна, и строго предупредила, что впредь могут лишить родительских прав. Сообщила обо всем и по месту работы мужа, в университет, где он работает юристом. Теперь вы жалуетесь в «Известия»: «Комиссия окончательно дискредитировала нас в глазах подростка».

О чем вы говорите, подумайте! Найдите мне такую комиссию, которая смогла бы дискредитировать перед ребенком Мать, любящую и любимую. Нет такой комиссии. В природе нет!

Вам кажется, что вас, Евдокия Ананьевна, все хотят лишить мужа, счастья. Все, вплоть до журналистов. Да что вы! Будьте трижды счастливы! Но только не за счет единственного сына, не за счет родной крови.

Как-то так получается, что вот я больше к вам обращаюсь, Евдокия Ананьевна! Это понятно. С вами, Анатолий Сергеевич, я бы мог поговорить о том, что, вступая в новую семью, нужно взвесить все, подумать прежде, а сможешь ли ты полюбить и сына…

…С Сашей мы гуляли чуть ли не все воскресенье. Может быть, банален портрет, но так оно на самом деле — мягкие карие девичьи глаза и длинные-длинные ресницы. Парень очень добрый, очень привязчивый. Он говорил мне, что не был еще ни разу в метро, что не видел еще ни одного «живого» хоккеиста, что… Я думал, сколько же у вас было возможностей завоевать Сашину любовь. Он мне рассказывал о том, как сам с ребятами соорудил спортивную площадку в соседнем дворе (а вы об этом даже и не знаете), о девушке, с которой дружит. За один день — да, я смею так сказать — я узнал больше, чем вы за два года.

Мы бродили с ним по знаменитой одесской Дерибасовской. И говорили обо всем. Только об одном не говорили. О его несчастье. Я знал, сколько он уже выплакал слез на всех комиссиях и в судах, видел, как вздрагивает его сердце, и чувствовал — заговорим об этом, и под ним асфальт расплавится от горя.

Он очень привязчивый.

— Можно, я приду в аэропорт, провожу вас, — сказал он. — Я обязательно приду.

Ни ему, ни мне не хотелось расставаться.

Я ждал его в аэропорту. Но он не пришел. Видно, опять что-то случилось…

г. Одесса

1969 г.