Это был один из очерков позднего СССР о русской эмиграции. Я его публикую не столько для того чтобы сказать "вот какие все сволочи были, как все было плохо", а для того чтобы посмотреть со стороны, как в СССР, где про эмигрантов особо не говорили, в конце восьмидесятых в одной из главных газет - "Известия" - был опубликован большой материал на эту тему.

Часть 1/7

Городок этот — Старая Русса — я знал еще до асфальта. По утрам гнали коров, хозяйки кричали с улицы: «Молочка, кому молочка?» Стучали в дверь: «Свежей рыбы не надо?» И мед был — из лучших в средней России. Сосуществовали безобидно церковь и Советская власть. Переливы колоколов плыли, достигая окрестных лугов и полей, а зимой на реке церковный ледяной скульптор в ледяной нише вырезал ледяной крест — огромный, крашенный в ярко-красное, он смотрелся во впадине тревожно и маняще.

В один из темных вечеров стрелка старенького «Рекорда» споткнулась и остановилась на чужой земле: «Говорит радиостанция «Освобождение»… Вчера в Париже скончался великий русский писатель Иван Бунин».

Удивила не столько ложь, сколько примитивное бесстыдство. Как будто мы не знали своих великих — Пушкин, Толстой; или знаменитых — Бабаевский, Ажаев. Эта короткая устная строка явилась символом лжи — всех тех, по ту сторону.

Пятнадцать лет назад довелось побывать в Париже туристом. Тассовский корреспондент с женой привезли меня на одно из самых скорбных мест в мире — Русское кладбище.

Мы уже уходили, уже сели в машину.

— Вернусь, — сказал я. — Один побуду.

Иван Алексеевич. В чужой земле, под другими облаками — вечное сиротство. Впервые в жизни хотелось перекреститься.

Как же жили мы и как росли — не в ветки, не в листву, мы росли в сучья. Оказалось, открылось, что есть Есенин, Цветаева, Мандельштам, Ахматова, Пастернак. Есть Хлебников и Гумилев. Выяснилось недавно, что есть Замятин и Пильняк.

Их возвращали постепенно, понемногу, чтобы не изменить русло устоявшейся тихой реки: каждому поколению по нескольку имен. Если учесть, что все они уже издавались когда-то, если добавить к ним публиковавшихся и издававшихся прежде, а потом оказавшихся неугодными государственных и партийных деятелей, полководцев, мыслителей, ученых, то окажется, что ни одно государство в мире не выпускало столько нелегальной литературы, сколько наше.

В последние дни возникают из небытия новые имена: Шмелев, Зайцев, Алданов, Зуров. Русские писатели.

Есть ли дно у этой реки?

Так мы жили и так росли. Как гриновский мальчик Роберт. Его, новорожденного, купил у нищей матери богатый злодей, «мистификатор и палач вместе». Мать утешилась тем, что ее сын вырастет счастливцем. Ребенка содержали в помещении без окон, ему внушили, что жизнь — именно такова. Когда мальчику исполнилось четырнадцать, ему решили показать истинную жизнь и вечное солнце, объявив при этом, что сегодня оно светит в последний раз.

В полдень его вывели, сняли с глаз повязку. Было заключено пари: когда солнце зайдет и наступит тьма, которую мальчик должен считать вечной, он сойдет с ума или умрет.

Солнце неотвратимо уходило за горизонт. Мальчик ждал.

Обман открылся ему изнутри.

— Оно вернется, — сказал он. — Не может быть.

И Грин, и Грин — из вернувшихся.

В разное время возникали вдруг из небытия Игорь Стравинский, Александр Бенуа, Сергей Дягилев, Николай Бердяев…

Молчи, грусть, молчи, другой жизни не существует.

После революции, когда был расколот надвое мир, оказалось разъято и русское наследие — литературное, историческое, философское, художественное, театральное, музыкальное. Правда, видимость единства уверенно охранялась и сохранялась. Все эти долгие десятилетия нам, соотечественникам, внушалось: все в целости и неприкосновенности, и великие, и даже малые ценности — у нас, в стране. Лишь то, что у нас, и есть — ценности, доставшиеся нам вместе с завоеваниями революции, а что оказалось там, по ту сторону, — осколки, отбросы. Точнее — от леса щепки, поскольку те, кто покинул Родину, — отщепенцы. Внушение было на уровне гипноза, который еще и теперь дает о себе знать.

Между тем в эмиграции, вдали от отечества культура жила, дыхание ее не прервалось. За рубежом существовало более тысячи русских периодических изданий. С 1919 по 1952 год вышло 2230 журналов и газет. С 1918 по 1968 год было написано 1080 романов, более тысячи сборников стихов. Зарубежная Россия создает церкви, школы, университеты, музеи, библиотеки. Сохраняет дворянские и прочие звания и титулы. Войсковые союзы хранят боевые знамена. И воинство, и духовенство чтят все юбилеи. Балы, собрания, дискуссии. Существуют литературные объединения, учреждаются премии имени великих соотечественников.

Для многих эмигрантов Россия оставалась и темой, и источником вдохновения.

Большая часть эмиграции осела во Франции. К 30-м годам здесь нашли пристанище 400 тысяч русских.

Рядом с творцами жили и хранители ценностей, не только создаваемых, но и древних, российских. Хранили — для кого? Иконы, картины, дневники, письма, партитуры.

Как ни горько, как ни тяжко было Надежде Яковлевне Мандельштам или Елене Сергеевне Булгаковой, но все же они берегли рукописи самых близких людей, и они были у себя на Родине, а значит, всегда была рядом чья-нибудь отзывчивая душа, были, пусть немногие, нелегальные читатели и сподвижники, и еще была, оставалась — вера: это — нужно, пусть не сейчас, в будущем.

А те — вдали, в Париже, Берлине, Нью-Йорке, для кого хранили? Ни французов, ни немцев, ни прочих это не интересовало, от соотечественников, от нас то есть, — ничего, кроме брани. Даже для семейного архива оставлять духовное наследство не имело смысла, большинство эмигрантов коротали жизнь в одиночестве; если же у кого рождались дети, они росли уже французами, немцами, американцами.

То, что осталось, хранилось у этих людей, то, что они могли подержать в руках, было их последней Россией.

Спустя долгое время мы начали милостиво мириться. Прощали их. Далеко не всех — избранных. Мерой невиновности установили талант. Извлекали для себя, возвращали наиболее именитых — писателей, певцов, композиторов, художников. За единицу измерения взяли Бунина, Шаляпина, Рахманинова, Бенуа.

Мерой невиновности стали польза, выгода, корысть.

…Снова Франция, снова Париж. Теперь я по делам здесь.

Ирина Леонидовна Сологуб живет в центре Монмартра. На Сакре-Кёр красиво бьют часы, и в доме слышно. За окном — мелкий дождь, по черепичным крышам бродят мокрые голуби.

— Мой папа, Леонид Романович, — потомок казаков из Сечи, сын купца второй гильдии. Мама, Анна Николаевна, — из семьи Красильщиковых, у них была большая фабрика в Родниках, несколько тысяч рабочих. Мама знала немецкий, итальянский, испанский, английский, в доме было пять гувернанток. Они поехали в кругосветное путешествие, и там их застала революция, в Краснодар вернулась только мама, потому что ожидала меня. Вернее, они ожидали сына, и его должны были звать Мстислав, а родилась я, и было большое разочарование. Шести недель меня крестили в Новороссийске, потом сели на пароход. Когда мама в 19 лет уезжала из России, она не умела даже причесываться, ее всегда горничная причесывала.

…Они так не подходили друг другу. Когда путешествовали, мама пила чай с разными леди, а папенька выходил на палубу в толстовке и босиком. Мама была в ужасе. Они развелись потом, мама вышла за Бутурлина, стала графиней и умерла в 87 лет. Отец? Что же, он окончил училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, курс по архитектуре в классе профессора Леонтия Бенуа в Академии художеств в Ленинграде, за выдающуюся конкурсную работу — проект здания Государственной думы — получил командировку за границу. У него было звание архитектор-художник. Проектировал и памятники, и храмы. К столетию Бородинской битвы по проекту отца был возведен монумент в память артиллеристов, сражавшихся на Шевардинском редуте. От гонорара отец отказался, и офицеры в благодарность подарили ему медальон из драгоценных металлов. На войну ушел добровольцем, получил Георгия.

Прервем ненадолго рассказ дочери. Вот что пишет о Сологубе профессор А. Ф. Крашенинников: «В первые же дни Сологуб пожертвовал все свое имущество на нужды войны… Проходит боевой путь по многим фронтам. В его руках постоянно карандаш и альбом… Так родились многие сотни рисунков. Часть их опубликована в ряде номеров популярного еженедельника «Нива» (около 90). Около трехсот показаны на персональной выставке в Академии художеств. Выставка в Академии получила самый восторженный отзыв известнейшего художественного критика А. Н. Бенуа».

Ирина Леонидовна показывает мне копии рисунков из старой «Нивы» — портреты солдат и офицеров, беженцев, раненых и убитых, обозных и боевых коней, разоренные, в огне деревни, окопы, палатки в поле, стоянки в лесу.

— Папа за границей работал очень много. Мы жили порознь. Я — в Париже, он — в Голландии. Он писал мне каждый день.

«Ему неоднократно предлагали принять гражданство Голландии, но каждый раз он отказывался, сохраняя в глубине души верность своей родине» (А. Ф. Крашенинников).

— Отец жил так, чтобы никого не беспокоить. И умер так же. Соседи увидели скопившееся за дверью молоко от молочника. Когда вошли, он был мертв уже несколько дней. Вот на фотографии его мастерская в Голландии, это дерево у входа — самое большое в квартале. Ему все говорили: «Мсье Сологуб, дерево надо срубить, оно очень высокое, будет молния и все сгорит». А он отвечал: «Это тополь — хранитель моего очага». Он умер, и через три дня тополь упал. На столе у него я нашла черновик завещания. Само завещание было у адвоката. Все переходило мне. Просил, чтобы погребли по-христиански, он страшно боялся, чтобы я его не сожгла. Коллекцию военных рисунков — 113 работ — просил передать России.

…Вначале было отобрано 10 работ. 12 октября 1956 года директор Государственного музея изобразительных искусств им. Пушкина А. Замошкин направляет Ирине Леонидовне благодарственное письмо. «Этюды переданы в гравюрный отдел музея, обладающий одной из лучших коллекций русской графики. Музею было бы интересно получить остальные этюды, завещанные Вашим отцом советским организациям, а также биографические сведения о нем и несколько фотографий других его работ».

В порыве великодушия И. Сологуб кроме военной коллекции отправляет и другие. Всего — 347 работ. Ей прислали благодарственные письма первый секретарь посольства СССР в Нидерландах Б. Журавлев, зам. начальника Главного управления изобразительных искусств Министерства культуры СССР А. Парамонов.

Через короткое время и она написала Парамонову, поинтересовалась судьбой коллекций.

Ей никто не ответил.

Итог. Более чем за 30 лет рисунки Сологуба так ни разу (!) и не были выставлены. Все они, кроме первых десяти, были отправлены в архив в городе Загорске и там, в условиях, видимо, далеко не идеальных, пришли в негодность.

Может быть, специалистам эти произведения не понравились? Тогда еще раз поблагодарили бы, извинились и вернули. Кажется, само собой разумеется: не надо — верни.

Наивная дарительница решила отдать в Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник медальон отца, дорогой подарок офицеров за памятник на Шевардинском редуте. Оговорила с музеем — медальон обязательно должен быть в экспозиции, и даже место ему музей выбрал — в 5-м зале, на колонне под колпаком.

И что же? Выставили… фотографию медальона, а оригинал спрятали подальше, «в целях безопасности».

Но самое удивительное — земля на Капри…

Сологуб годами — участок к участку — подкупала на Капри землю. Теперь этой земли — 10 га. Она решила завещать ее нашей стране. Процедура сложная — безусловно, чтобы не вызвать раздражение каприйцев, она задумала завещать не напрямую, а через какого-нибудь посредника. Готова была организовать здесь какой-нибудь, скажем, международный экологический и метеорологический центр (но хозяева земли — мы). Или построить комплекс для советских и американских врачей, выступающих за мир и разоружение.

В МИД СССР, в секторе Франции, я ознакомился с перепиской по этому поводу. Посольство СССР во Франции запрашивает МИД. МИД запрашивает посольство СССР в Риме. Получив ответ не по существу, запрашивает вторично. Подключается Министерство культуры СССР. И т.д. и т.п. Письма начинаются вполне обнадеживающе: «К нам обратилась дружественно настроенная к Советскому Союзу дочь известного русского архитектора и художника… Считали бы целесообразным обдумать предложение Сологуб…» А далее: «Процедура передачи земельных участков является весьма сложной…» «Вопрос остается открытым и требует проработки…» и т. д. и т. п. Переписка бесконечна и безрезультатна.

В секторе МИД, занимающемся Италией, мне говорили, что итальянские законодатели не позволят нам получить эту землю — юридически, исходя из их закона, шансов почти нет.

— Скажите, — спросил я, — если бы на нашем месте оказались американцы или французы. Они бы эту землю получили?

— Безусловно, — дружно ответили мне (собеседников было несколько). — Они бы это дело не упустили.

— А если бы нашим посредником оказался вдруг такой человек, как Хаммер?

— Мы эту землю получили бы.

Значит, законодательство все-таки позволяет?

— Обращались ли вы к независимым крупным международным юристам, скажем в «Инюрколлегию»?

— Нет.

Да, собственно говоря, переписка-то вся крутится между своими, на международную арену никто не вышел, мы ни от кого не получили отказ, ни одного «нет».

Ирина Леонидовна Сологуб свои выводы сделала:

— В России всегда все первое: спортсмены — первые, армия — первая и чиновники — первые. Последний вариант мне предложили: пусть там будет международный дом художников. Пусть, я согласна — русские, американцы, итальянцы. Они могут и на земле по 2—3 часа в день поработать, чтоб ее, землю, поддержать, за оливками смотреть, за виноградниками, фруктовыми деревьями… Но принадлежать это должно все-таки России. Теперь и это все затормозилось… А каприйцы хотят меня выжить, тем более земля пустует. Если они построят там виллы, о-о, они заработают там миллиарды. Миллиарды!

Надо сказать и о том, что хочет Сологуб взамен. 1. Перевезти на Родину прах отца. 2. Приехать в СССР на два месяца для работы над диссертацией о творчестве отца. 3. В Краснодаре, в доме, где они жили, сделать что-то вроде культурного центра. Один этаж — вещи, картины отца. Остальные два (за исключением небольшой комнаты самой Сологуб) — библиотеки, зал собраний, комнаты для выставок местных художников.

МИД запросил Министерство культуры СССР, и начальник Управления внешних сношений министерства В. Гренков ответил, что заинтересованности в приглашении Сологуб на два месяца министерство не имеет.

Конечно, зачем Министерству культуры культурный центр в Краснодаре, который организует какая-то эмигрантка? Подальше от греха. За то, что ты чего-то не сделаешь, отвечать не надо, а вот если что-то сделаешь, да вдруг не то,— тут ответ держать придется. Не Родине служим, не Отечеству — себе.

Но как же ставить точку в той самой переписке, хотя бы для отчета? В секторе Франции мне сказали: Сологуб со своей землей на Капри лицемерит. И объяснили: мы ей предложили землю продать, а нам — деньгами… а она отказалась.

Я не поверил. Возможно ли? От имени могучей и гордой страны — одинокой женщине такое унизительное, беспардонное предложение.

Я не поверил бы. Если бы в дипломатической переписке не увидел этих строк: в связи с тем, что процедура передачи земельных участков в дар является весьма сложной, пусть И. Сологуб их продает, а деньги передаст нам. В связи с ее отказом возникает вопрос об искренности ее намерения.

Вас приглашают на званый ужин, а вы: я не приду, я лучше деньгами.

Ирине Леонидовне все же удалось минувшим летом погостить у нас в стране десять дней.

— Меня все время обманывали. В Краснодар вначале не пускали, говорили, что там гостиниц нет, жить негде. А когда я увидела в Москве, в каком виде рисунки отца… мне сказали, что теперь их будут хранить в Москве. А я-то вижу загорские номера и письмо с требованием вернуть все обратно в Загорск.

Сейчас Ирина Леонидовна для реставрации рисунков отца покупает за свой счет особый картон в Париже и ищет оказию переправить на Родину. При мне она собиралась на вокзал, чтоб отправить этот картон со случайной знакомой в Москву.

— Зачем мне такое хранение? У меня дома и свой чулан есть.

Неправда, что рука дающего не оскудеет. Все зависит от того, кто берет.

Я почти убежден, даже если сладилось бы все с землей на Капри, нашли бы причину отказать в Краснодаре. Боимся запачкаться в чем-то не нашем. Есть примеры и не столь дальние — под рукой, в собственном доме.

Лет пятнадцать назад старая француженка русского происхождения побывала в доме отдыха «Известий» под Москвой, место ей понравилось, она загорелась идеей построить здесь дом одинокой матери и ребенка и небольшой коттедж для себя. Редакция и издательство идею с удовольствием поддержали. На стадии очередных переговоров она добавила сущий пустяк: пусть будет значиться на дощечке: дом построен на средства такой-то — ее имя. Возникла легкая заминка, решили от дома отказаться. «У нас в стране одиноких женщин нет»,— сказали иностранной даме. «Одинокие женщины есть в любой стране»,— ответила она. «У нас они живут в коллективе»,— парировали мы. «Я — старая, скоро умру, после меня снимете надпись, если так стесняетесь».

Руководство издательства долго согласовывало и увязывало вопрос наверху. Отказываться жаль, решили — строить. Старая француженка приехала в очередной раз. На новых переговорах, напоминавших встречу двух великих держав, иностранная гостья расписалась и поставила свою личную печать. А мы? Чтобы путь к отступлению на всякий случай не отрезать — бухнули штемпель, который ставят десятками тысяч на все конверты. Она поняла: не то. Вызвали срочно зам. председателя профкома издательства, та — не в курсе дела, но по дороге, в коридоре, успели ее предупредить: ставь профкомовскую печать и распишись, с профсоюзов — какой спрос.

Дальше решили схитрить, что-то вроде как с землей на Капри. Валюту французской дамы потратить на диктофоны, внутриредакционную связь. А строить — на рубли. Но дама оказалась умнее, чем думали: она вложила капитал в швейцарский банк, и востребовать мог только Госстрой и только для строительства дома, т. е. валюта шла, как мы говорим, «целевым назначением».

После неудачных попыток завладеть деньгами представители издательства обратились к самой мадам, она, естественно, валюту на рубли менять не стала, в очередной раз (пятый или шестой) приехала в Москву и договор расторгла.

— Жаль,— сказала она,— вы так и не научились хозяйничать. Я разочарована.

Уже и директор издательства умер, уже и одинокие женщины в коллективе давно состарились. А все — помнится.

Сколько же мы теряем из-за нашей провинциальности. Разговор ведется словно на разных уровнях.

К концу жизни, перед бесконечностью, одиночество предстает во всей истинности и необратимости. По бессилию — старческое одиночество, как детское сиротство. Многие об эту пору хотят оставить хоть какую-то память о себе — именно на Родине.

Вот, предлагают нам, примите в дар библиотеку или, скажем, коллекцию редких дорогих картин. Бесплатно. Только укажите: из фамильной коллекции таких-то. Единственная, малая просьба.

Мы, однако, проявляя бдительность, избегали «порочащих связей». Но и отказаться от дармового не хватало сил. В итоге не «связи» нас порочили и унижали — совсем другое. Возьмем вашу бесценную коллекцию, говорили мы, но безымянною.

Многое сейчас меняется, но все-таки до разговора откровенного и делового нам еще далековато, мы еще только на пути к сотрудничеству.

Что там эмиграция. Вот вам дружественный северный сосед — Финляндия. На исходе прошлой зимы в библиотеке Академии наук в Ленинграде произошел пожар, погибло много ценнейших книг. Финны предложили: в наших архивах есть экземпляры сгоревших уникальных книг — возьмите.

Мы отказались. Чтобы не раскрывать масштабы потерь.

Не столько от чужестранцев скрывали, сколько от собственного народа.

Трудный мы партнер для Запада, непредсказуемый!

Постоянный заступник нашей культуры Дмитрий Сергеевич Лихачев сказал:

— Зарубежные дарители предпочитают с нами частные контакты, но не с учреждениями. Учреждения просто не готовы.

Академик имел в виду не те сложности, о которых только что шла речь, и даже не вечную нашу привычку тормозить любое серьезное дело, да еще связанное с заграницей: сколько надо пройти инстанций — уведомить, увязать, согласовать, прежде чем «получить добро». Тогда что же?

— Берем, находим место и — закрываем от всех на замок. Вот же, история про Милицу Грин. По-русски она говорит, как мы с вами,— жила в Риге, потом в Париже, дружила с Буниными, они завещали ей архив. Она после смерти мужа переехала в Шотландию к внукам. Как быть с архивом? Внуки по-русски могут сказать только «здрасьте», для них Бунин ничто. Хотела нам все отдать, но узнала из наших газет,— она следит за нашей прессой,— что в Ленинскую библиотеку к архиву Булгакова даже Чудакову не пускают, виднейшего специалиста по нему. Булгаковское дело давно тянется… А у Бунина — очень много антисоветских высказываний, переписка там его… Настроения Бунина в ту пору известны. К этому архиву еще 30 лет пускать не будут. А как раз в США был создан архив русских эмигрантов — в Лидсе. И она отдала туда. Что я мог ей сказать — что она поступила неправильно? Что она должна была в Библиотеку Ленина сдать? Она мне говорит: «Вам же, советским специалистам, доступнее в Лидс приехать, чем в московский архив попасть». У нас в газетах стали обвинять ее, что она продала архив. Да не продала, бесплатно отдала. Она так была обижена на советскую печать — до слез, отказалась вообще иметь дело с советскими людьми. Со мной разговаривала только потому, что я оказался знакомым ее знакомых.

Часть 1 - https://pikabu.ru/story/pasyinok_2005__chast_1_13645484

«Я начинаю терять веру в советскую власть»

10 октября 1951 года он был освобожден. К этому времени уже посадили за хищения директора института.

В частных архивах я нашел письмо: «В соответствии со ст. 6 Указа Президиума от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» Маринеско А.И. считается несудимым». Значит, помиловали? Все же виноват, но простили? Я сообщил о документе и.о. зампреда Ленинградского горсуда В.И. Дюкановой.

Были подняты приговор, кассационное определение.

На среду, 27 апреля 1988 года, назначили президиум Ленинградского горсуда. А 28 апреля председатель горсуда Владимир Иванович Полудняков позвонил мне домой. Он волновался. Чувствовалось, для всех них, судей, дело было не рядовое и точку они ставили с сознанием исполненного долга: Маринеско был невиновен.

Значит, хлебал баланду из одного котла с полицаями по ошибке и все унижения — ошибка…

После освобождения он работал грузчиком, топографом, а потом пришел на завод «Мезон», заслужил немало благодарностей, его портрет висел на Доске почета. Но никто вокруг не знал о военных заслугах Александра Ивановича. Хозяйка квартиры, у которой он снимал комнату, увидела однажды орден Ленина, поинтересовалась. «Была война, — ответил он коротко, — тогда многие получали».

В конце 50-х Александр Иванович расстался со своей второй женой Валентиной Ивановной Громовой. Они прожили вместе 15 лет. Разошлись, но остались в добрых отношениях.

Жизнь в конце улыбнулась ему: он встретил Валентину Александровну Филимонову. Из отпущенных им судьбой трех лет совместной жизни два тяжело, безнадежно болел.

Валентина Александровна, жена:

— Мы у знакомых встретились. Брюки и пиджак в заплатах, видно, что сам штопал. Единственная была рубашка. Чист, очень опрятен, но уж так беден. Пошел меня провожать и у меня остался. Чем привлек, говорите? Ну, у него вообще сила притяжения была — как гипноз, это и дети, и взрослые чувствовали. Походка была необыкновенная. Голова немного приподнята — гордо так и медленно вышагивает, величественно. Особенно когда выходили на набережную, на Неву — он сливался с гранитом… В получку приносил 25 рублей, аванс немножко больше. Он же платил алименты дочери. И я, чтобы маме показать, что в доме действительно мужчина появился, его деньги придерживала, подкладывала из своей зарплаты и потом уже маме отдавала. Через год поехали с ним на встречу ветеранов-подводников. Я ничего не поняла: называют Сашину фамилию — и такой гром оваций, не дают дальше говорить. Я только тогда узнала, КТО он.

Заработок Александру Ивановичу всегда срезали, поскольку он получал небольшую пенсию. Потом на заводе пошли навстречу, разрешили зарабатывать сверх потолка. Но тут нагрянула ревизия, по суду (опять суд!) Маринеско стал ежемесячно возвращать «излишки». Когда смертельно заболел и слег, эти суммы стали вычитать из пенсии…

Из обстановки был маленький узкий диван, Александр Иванович пристраивал рядом доску, чтобы спать вдвоем. Когда он заболел, жена укладывала его у стены. Бомжи.

Из письма Маринеско Крону: «Наличными мне остается 30—35 рублей. Как дальше жить? И что меня ожидает в будущем?»

Около двухсот офицеров, среди них 20 боевых адмиралов и генералов, 6 Героев Советского Союза, 45 командиров и комиссаров подводных лодок, обратились в ЦК КПСС с ходатайством о назначении Маринеско персональной пенсии. В просьбе отказали.

Маринеско — Крону: «Последнее время на 51-м году жизни я начинаю терять веру в советскую власть. А.А., если найдете мне совет или сможете чем-нибудь помочь, буду век благодарен Вам».

Александр Крон обратился к адмиралу Исакову.

— Я старый служака, — ответил адмирал, — и всякая распущенность мне ненавистна.

Но, выслушав писателя и ознакомившись с документами, суровый адмирал тут же написал Маринеско:

«Глубокоуважаемый Александр Иванович. …Я решил завтра написать письмо министру обороны т. Малиновскому. Самое главное в данный момент — это чтобы Вы ни в чем не нуждались для лечения и питания. Поэтому завтра или послезавтра я вышлю Вам 100 р., прошу их принять не задумываясь. Чтобы Вы могли планировать свой бюджет, учтите, что через месяц вышлю еще 100 р. Что из медикаментов Вам надо?

P.S. Думаю, что не только материальные дела Ваши придут в благополучное состояние, но и моральный ущерб нанесенный будет относительно возмещен.

Привет. Поправляйтесь. Ваш Исаков. 11.09.63 г.»

После смерти Маринеско судостроители обратились к главному адмиралу ВМФ Горшкову с просьбой присвоить одному из кораблей имя Александра Маринеско. На коллективном письме главком поставил резолюцию: «Недостоин».

Сам Сергей Георгиевич Горшков обе свои Золотые Звезды получил спустя много лет после войны — по сути, в подарок. Поскольку именно с его участием раздувалась эпопея Малой земли с полковником Брежневым. Горшков командовал флотом 30 лет.

Последний из могикан

Из воспоминаний Михаила Вайнштейна, дивизионного механика, ближайшего друга Александра Ивановича:

— Маринеско умирал, он лежал в очень плохой больнице. Для госпиталя у него немного не хватало стажа. Мы, ветераны, пошли к командующему военно-морской базой Байкову. Адмирал был взбешен: «В нашем госпитале черт знает кто лечится, а для Маринеско нет места?» Тут же распорядился, дал свою машину…

Валентина Александровна:

— Я попросила врача, чтобы мне помогли донести Сашу до машины. Врач сказала: «Как сумели договориться с госпиталем, так и перевозите». Ни сестра, ни нянечка — никто не подошел. Я осторожно подняла Сашу и взвалила его себе на спину. Он уже легкий был. Так, на спине, понесла по коридору… По дороге из больницы в госпиталь мы увидели корабли на рейде, и Саша единственный раз заплакал: «Больше я их никогда не увижу».

Оболганные, загнанные в угол, сподвижники Маринеско боролись без всякой надежды на успех. Тот же Михаил Вайнштейн с горькой усмешкой говорил мне: «Жаль, зря стараетесь… ЭТО не напечатает никто и никогда».

Первая из серии моих статей о Маринеско была опубликована 17 июня 1988 года. В этот день хоронили Вайнштейна. Не дождался Михаил Филиппович. Не дотянул. Инфаркт.

Боевые соратники говорили со мной часами (а могли бы и сутки напролет) — не только не веря в успех, но еще и рискуя при этом. Контр-адмирал Иванов, который когда-то приказал сорвать ночью фамилию Маринеско с памятника и вел потом войну против газеты, копию своего письма, полного угроз, переслал офицеру подлодки «С-13» Якову Коваленко, поскольку тот помогал журналисту.

Из-за этого письма у Якова Спиридоновича случился третий инфаркт. И была клиническая смерть. А настоящая смерть пришла после пятого инфаркта.

Из семи офицеров экипажа «С-13» один оставался — последний из могикан штурман Николай Яковлевич Редкобородов. Второе лицо на подводной лодке, правая рука Маринеско. Гордый, самолюбивый. После очередного печатного пасквиля соратники к нему: «Надо ответить!» — «Не надо! Не унижайтесь. Наша «эска» свое дело сделала. История рассудит».

Но так случилось, что Маринеско едва не расколол и свой героический экипаж. В 1990 году его наконец посмертно наградили Золотой Звездой. И один из офицеров не устоял — потребовал, чтобы и всем членам экипажа вручили те высокие награды, к которым они когда-то были представлены и которых из-за неприязни к Маринеско их лишили… В числе тех, кому предназначались ордена Ленина, был и Редкобородов. Но штурман пресек попытку бунта на корню…

В конце августа прошлого года я позвонил Редкобородову.

Поговорили о будущей встрече. Может быть, 30 января, в «день лодки». А может, и раньше. «Граммов по сто-то еще осилим?» «Осилим-осилим», — отвечал мне могучий, густой баритон.

А 29 сентября вечером раздался звонок из Петербурга. Капитан 1 ранга Анатолий Филатов сообщил:

— Редкобородов умер. Вчера.

Валентина Васильевна Редкобородова, жена:

— Знакомый контр-адмирал вроде бы договорился с Военно-морской академией, дал телефон, имя врача. Звоню. Отвечает: «В таком возрасте и с такими заболеваниями взять вашего мужа не можем. Ему нужна сиделка». Отказал, короче… Утром, часов в восемь, я на кухне — и вдруг не слышу знакомого дыхания с хрипотцой. Вбежала в комнату, он белый, но дыхание еще чуть-чуть есть. Звоню в «скорую» — говорят: «Вызывайте неотложку». Звоню в неотложку — отвечают: «Звоните в «скорую». Опять звоню: «скорая» на вызове, звоните в неотложку». Так я металась туда-сюда. А около девяти пульс пропал. Опять звоню в неотложку. «Кажется, он умер…» — «Кажется или все же умер?» — «Не знаю». — «Идите и еще раз проверьте, мы подождем». Я побежала, вернулась. «Кажется, умер. Но вдруг еще можно спасти?» — «Хорошо. Мы приедем». Приехали в два часа дня — забрали тело.

Реабилитируем прошлое и гробим настоящее. Жаль, что после нас кому-то придется заниматься нашими делами! Офицеры «эски» умирали на гражданке — словно погибали. Инфаркты как пули.

Остался ли кто-нибудь жив из 47 членов экипажа? Да, трое. Краснофлотец, электрик Алексей Тихонович Астахов, 82 года, живет в Кронштадте. Краснофлотец, радист Михаил Иванович Коробейник, 81 год, живет в Буденновске Ставропольского края. И старшина 2 статьи, командир отделения рулевых Александр Никитович Волков, 86 лет, живет в поселке Чернянка Белгородской области.

И все-таки свершилось

Моя неравная война за Маринеско длилась два года. Семь публикаций. Сотни тысяч писем читателей. Приходили письма, в которых было 800, 1000 подписей. В одном — 3000!

Мешки писем мы отправляли в Президиум Верховного Совета. Там не знали, что с ними делать. Люди и сами писали в Президиум Верховного Совета, в ЦК КПСС. Оттуда потоки писем переправляли в Министерство обороны, а из министерства в военно-морское ведомство. Верхи пребывали в растерянности.

В нескольких городах прошли демонстрации.

Власть подняла руки вверх.

В преддверии 9 Мая 1990 года, в канун 45-летия со Дня Победы, Александру Ивановичу было присвоено звание Героя.

Редкий случай — народное мнение стало реальной силой.

Они были первыми

Но, дорогие читатели, я был далеко не первым. Я даже не был вторым.

Первым был писатель-маринист Александр Крон. В 1960 году он приехал на сбор ветеранов-подводников. Маринеско встречали восторженно, как ни одного Героя. Крон написал репортаж — наконец-то обнародовал имя.

А вторым был писатель Сергей Сергеевич Смирнов. Он вел по телевидению популярный альманах «Подвиг». 4 октября 1963 гола он всю передачу посвятил Маринеско, а в конце сказал напрямую: «Герой войны умирает в нищете».

Со всей страны в Ленинград хлынули переводы. Часто по три, по пять рублей (от студентов, пенсионеров). Работать с такими суммами очень трудоемко. В сберкассе на Невском вначале отказывались их оформлять. Им объяснили в чем дело.

Валентина Александровна, жена Маринеско, смогла теперь уволиться с работы, чтобы ухаживать за больным. Они были неразлучны.

Жить оставалось считанные дни.

Из рассказа Михаила Вайнштейна:

— Я пришел, настроение у него было невеселое. «Все, это конец». Я успокаивал. Время обедать, а жена как-то мнется. Он говорит: «Ничего, пусть смотрит, ему можно». Она разбинтовала живот, и я увидел трубку, которая шла из желудка. Валентина Александровна вставила воронку и стала наливать что-то жидкое. Мы с ним по рюмке коньяка выпили, было уже все равно — врачи разрешили. Он сказал: «Только чокаться не будем». Вылили в воронку. Он порозовел, оживился. Горло было черное. Видимо, облучали. А второй раз пришел — уже и в горле была трубка. Она быстро засорялась, Саша задыхался, и Валентина Александровна через каждые 20—30 минут ее прочищала. Теперь, когда смерть была рядом, у него, как всегда в самые трудные минуты в войну, взыграл бойцовский дух… Говорить он уже не мог, взял лист бумаги и написал: «Миша, у тебя испуганные глаза. Брось. Вот теперь я верю в жизнь. Мне поставят искусственный пищевод».

25 ноября 1963 года Александр Иванович скончался.

Умер, а денежные переводы и лекарства все шли.

Судьба, словно проверяя, подвергала его двойным испытаниям. Два увольнения с флота. Два суда. И шапка по кругу тоже была брошена дважды. Сначала — живому, потом — на тот несчастный памятник.

До последнего дня из его маленькой пенсии продолжали вычитать деньги за переработку на заводе «Мезон». Он не успел вернуть все. Остаток списали по причине смерти. Так что и жил он вроде как в долгу перед государством, и скончался, не рассчитавшись.

Эпилог

Меня волнуют судьбы участников этой эпопеи.

Как сложилась жизнь шведки, хозяйки гостиницы в Турку, с которой Маринеско провел новогоднюю ночь? Было ей 28 лет. Жених на ней не женился. Кажется, она вообще не вышла замуж и скончалась рано — ей было едва за сорок.

Гонитель Маринеско молодой офицер Вербицкий, выполнив черный заказ командования флота, получил повышение в звании.

Контр-адмирал Иванов, приказавший сорвать с памятника фамилию Маринеско, остался принципиальным для любого времени. В Музее подводного флота России имени Маринеско он числится председателем совета музея, ездит по России с лекциями о замечательном подводнике.

Дочь Леонора Маринеско, вставшая на сторону гонителей, возглавляет музей Одесского мореходного училища имени отца…

От главного входа Богословского кладбища в Петербурге сверните, пожалуйста, влево, в конце будет тупичок, небольшая калитка в заборе. Дальше средняя дорожка выведет вас к Двинской аллее. Здесь, за черной оградой, могила. Уникальный обелиск, других таких нет: вместе со званием указана и должность. Гранитный обелиск ставил адмирал Исаков, и надпись его: «Командиру подводной лодки «С-13» капитану 3 ранга Маринеско Александру Ивановичу. 1913—1963 гг.» На граните крошки хлеба, чтобы птицы слетались, чтобы жизнь вокруг продолжалась.

Письма из неволи

Из рассказа Маринеско Крону: «Раздача пищи в их руках… (Маринеско ехал на Колыму в одном вагоне с недавними полицаями. — Авт.) Чую — не доедем. Стал присматриваться к людям — не все же гады. Вижу: в основном болото, оно всегда на стороне сильного! На счастье, оказалось рядом несколько моряков. Сговорились… При очередной раздаче пищи началась драка. Сознаюсь вам, я бил ногами по ребрам и был счастлив».

Из писем Маринеско Валентине Ивановне Громовой, его второй жене:

«Здравствуй, милая, дорогая Валюшка! Город Ванино — большая деревня, нет водопровода, нет канализации. Сильная снежная пурга замела наш дом до крыши, и, чтобы выйти, нам пришлось вылезать в отверстие в потолке (для печки-времянки) и очистить снег от двери.

Я надежды не теряю и твердо уверен, что буду еще с тобой счастливо доживать свой век (лет до 80—90). Уже сейчас начал подготовку, в эту получку 50 рублей отдал портному, которому заказал пошить «москвичку» — полупальто из шинели.

С тем любящий тебя безмерно, твой слуга и муж».

«Получил твою и от мамы посылку, даже не успел прочесть книгу…»

Книгу у Маринеско украли. Он сказал об этом хозяину камеры, «пахану». Тот ответил: «Александр Иваныч, через минуту книга будет у тебя». Но молодой вор уже разрезал книгу на карты… По приказу «пахана» четверо урок с верхних нар раскачали парня и головой вонзили его в пол. Охране сказали: упал с нар. До конца жизни Маринеско не мог простить себе, что сказал «пахану» о пропаже.

По-своему, по-звериному они, в отличие от советской власти, «берегли» его в камере. В чем притяжение личности даже для урок? Ведь о подвигах Маринеско они не знали.

Александр Иванович нашел способ переписываться не через лагерный почтовый ящик. «Здравствуй, дорогая Валюша! К нам для проверки заглянуло начальство и, узнав, что я пишу письма не через п/я 261/191, забрало все твои письма, которые я хранил, и наказало меня, сняв с бригадиров и переведя в грузчики.

До свидания, счастье мое невидимое! 29/1-1951 год».

«Здравствуй, дорогая, милая и самая близкая из всего существующего в мире Валюша! Из моей шинели получилась очень хорошая «москвичка».

Хотел Александр Иванович подкопить денег и на брюки, но…

С первой семьей Маринеско давно расстался, и вдруг — сюрприз.

«Получил новости: Леонора Александровна (восемнадцатилетняя дочь. — Авт.) выслала на п/я исполнительный лист. Могла, конечно, Лора написать мне письмо, объяснить свое положение, и, конечно, я как-нибудь бы ей помог, но, видно, дело повела ее мать так, чтобы окончательно снять с меня штаны. Но что же делать? До сего времени я получал на руки 200 рублей, а сейчас проживу и без них. 20/IV-51 года».

Мать Маринеско, Татьяна Михайловна, узнав об исполнительном листе на сына от его взрослой дочери, устроилась на работу, чтобы помогать сыну. И написала письмо Сталину:

«Дорогой и любимый наш Иосиф Виссарионович!

Пишет Вам исстрадавшаяся в муках мать героя войны Александра Маринеско.

Над моим сыном нависла ложь!

Родной наш Иосиф Виссарионович! Я становлюсь перед Вами на колени, я умоляю Вас — помогите… Утешьте сердце матери. Станьте отцом моему сыну.

Мы знаем, что Вы самый справедливый человек на земле».

Зреет тревога: «Милая Валюша! Пишу третье письмо, но ответа от тебя все нет и нет. Наверное, тебе уже надоело ждать меня».

Она ответила из какой-то северной Затейки, где работала в геолого-разведочной экспедиции. Звала к себе. Было очень мало шансов, что Маринеско пропишут в Ленинграде.

«Не было предела моей радости. Но есть ли в Затейке суда, где я мог бы устроиться старшиной судна? И возьмут ли меня? Сейчас у меня есть хорошая «москвичка», но остального ничего нет, ехать прямо к тебе в Затейку даже и не совсем прилично. Значит, нужно заехать в Ленинград за документами и прочей мелочью — хотя бы за бритвой. Если бы ты знала, как мне хочется быть с тобой! Я не хочу задерживаться даже на мгновение. Но сейчас стало значительно труднее зарабатывать зачеты».

«У нас с тобой осталось жизни не более 50—60 лет. Дорогая моя детка, ты мне пишешь, что стала белая. И борода моя белая до единого волоска, а также и виски. Когда мы будем вместе, то, наверное, все будут любоваться нами — молодыми, но белыми. Не горюй, мы еще с тобой дадим жизни».

«Любимая моя Валюша! Много положил я труда для быстрейшего освобождения, но причина в деньгах: было бы у меня рублей 500, я возвратился бы месяца на два раньше. Даже здесь решают вопрос деньги. Сегодня очень плохо себя чувствую: болит в правой стороне груди и температура до 38 градусов. Но работать необходимо — нужны зачеты рабочих дней. Я почти каждый день молю Бога о быстрейшем с тобой свидании. Но Бог, очевидно, не слышит меня, но слава ему, что он дает мне надежду!»

«Вся жизнь зависит от нас самих — от нашего отношения друг к другу и к людям».

«Сегодня получил мамино письмо… Собирается выслать посылку мне. О моих … писать не стану, ибо во всем виноват я. Напиши ей, что когда освобожусь и немного мы накопим денег, то обязательно приедем к ней в Одессу…»

Планам сбыться было не суждено.

Посмотрите на фотографию мертвого Маринеско. Склонилась над ним десятилетняя Таня. А справа вверху красивое славянское лицо потерянной старушки. Это Татьяна Михайловна Маринеско. Она пережила сына на 12 лет. Ветераны войны написали ходатайство главкому флота Горшкову о персональной пенсии для нее. Отказал. Она доживала в Одессе в коммунальной квартире, на девятом десятке лет за дровами и водой ходила во двор и пенсию получала 21 рубль. Много лет спустя заброшенную могилу ее в степи, под Одессой, случайно обнаружат следопыты.

Сама виновата, мать, сама виновата: не того сына родила.

2005 г.

Часть 2 - https://pikabu.ru/story/pasyinok_2005__chast_2_13645509

30 января в Санкт-Петербурге моряки-подводники отметят 60-летие со дня «Атаки века». В этот день Александр Маринеско потопил «непотопляемый» немецкий лайнер «Вильгельм Густлов» с десятью тысячами пассажиров на борту.

Подвиг был ему предназначен

На Балтике воевало тринадцать подводных лодок-«эсок». Лишь один из командиров перед походом написал завещание. Предчувствие вызвало улыбки. А в итоге из тринадцати уцелела лишь единственная, как раз под несчастливым номером.

В том, что «С-13» во всех схватках победила, выжила, заслуга каждого члена экипажа, но в первую очередь командира. В закрытом от мира пространстве он бог, царь и воинский начальник. Все решает его искусство, если хотите — талант.

Командир, Александр Иванович Маринеско, талант имел от Бога. На «Малютке» и потом на «С-13» он потопил восьмую часть того, что за всю войну все остальные подводники Балтики. Подводник № 1.

Вообще-то изначально — Маринеску. Отец его румын. В 1893 году избил офицера, за что грозила смертная казнь, но он из карцера бежал, переплыл Дунай. Женился на хохлушке, букву «у» в конце фамилии поменял на «о».

По решимости, удали и бесстрашию Александр Иванович — в отца.

В 13 лет начал плавать учеником матроса.

В школе юнг ему, как лучшему, сократили срок обучения и без экзаменов перевели в мореходное училище. Затем — высшие курсы командного состава. Но в разгар занятий слушателя Маринеско с курсов отчислили, из флота демобилизовали. Причина — «анкета».

Самолюбивый и гордый Маринеско не написал ни единой просьбы разобраться. Но несправедливость была столь очевидна, что сами восстановили. Курсы, как и школу, он закончил досрочно.

Уже через год после того, как Маринеско принял подлодку «Малютка», она установила рекорд скорости погружения, лучше всех провела торпедные стрельбы и в 1940 году была признана лучшей на Балтике.

В начале войны на маломощной «Малютке» Маринеско потопил транспорт водоизмещением 7000 тонн и был награжден орденом Ленина. Его перевели на «С-13». В первом же его походе лодка потопила очередной транспорт. Еще один орден — Красного Знамени.

Подвиг был ему предназначен.

В море он поступал вопреки всем законам подводной войны и даже логике. Атаковал порой со стороны немецкого берега, с мелководья, а уходил от погони — к месту потопления. Лез в самые опасные места — потому что его там не ждали. Он ничего не боялся ни на море, ни на суше. Но если в море был расчетлив и хитер, то на берегу не знал ни умеренности, ни осторожности. С начальством — прямой, порой дерзкий. Береговые штабные работники не любили его, да и он симпатий к ним не питал.

За всю службу на флоте — с 1933-го и до 1945-го — Александр Иванович «сорвался» дважды. 29 мая 1943 года он с товарищами крепко выпил — поминали экипажи лодок «Щ-406» и «Щ-408» и их командиров. (Лодки ушли в море разведать выход и не вернулись.) Итог — парткомиссия. 14 августа 1943 года не вернулись из похода соседки Маринеско по дивизиону — «С-9» и «С-12». Снова поминки. И снова парткомиссия.

Все же поминки — больше повод. Причина — немцы гораздо лучше подготовились к подводной войне, Балтика была густо заминирована. В 1943 году на немецких заграждениях подорвалось много первоклассных лодок. Долгими месяцами лодки простаивали в доках — в ремонтах. Маринеско рвался в море. Обратился к Орлу, комдиву: «Мне надоело безделье. Стыдно смотреть в глаза команде».

Злополучный Новый год — 1945-й. Маринеско с товарищем был отпущен в город (Турку, нейтральная Финляндия). В пустом гостиничном ресторане они со славянской широтой попросили накрыть стол на шестерых. Маринеско очаровал молодую красивую хозяйку гостиницы, шведку, и у нее остался.

Под утро постучала горничная: внизу ждет жених хозяйки с цветами. «Прогони», — сказал он. «Ты же на мне не женишься?» «Не женюсь, — сказал Маринеско, — но все равно прогони». Вскоре в дверь снова постучали, теперь уже офицер с лодки: «На базе переполох, вас ищут. Уже финским властям заявили!» «Прогони», — сказала она. «Не могу». — «Я ради тебя жениха прогнала. Какие же вы победители, с бабой переспать боитесь!» И Маринеско сказал офицеру: «Ты меня не видел».

Вернулся вечером. Ему грозил трибунал.

Но идти в море с другим командиром экипаж отказался.

Александр Евстафьевич Орел (впоследствии адмирал, командующий Балтийским флотом):

— Я разрешил ему выйти в море, пусть там искупает вину. Мне говорили: «Как же ты такого архаровца отпустил?» А я ему верил, он из похода пустой не возвращался.

Атака

Вильгельм Густлов был лидером швейцарских нацистов, одним из помощников Гитлера. В его память и был построен девятипалубный чудо-корабль, последнее слово техники, с личными апартаментами для Гитлера. Он не мог затонуть, как не мог затонуть железнодорожный вокзал. Лайнер «крестил» лично Гитлер и на банкете поднял тост: «За великую Германию».

Если бы не характер Маринеско, они бы никогда не пересеклись. Согласно приказу «С-13» курсировала в заданном районе 20 дней. Впустую. Вопреки приказу Маринеско район покинул и вышел на охоту.

Многочасовая погоня за лайнером и атака описаны не раз и подробно. Напомню лишь, что Маринеско, видя, что «Густлов» не догнать, поднял лодку и с яростью самоубийцы помчался в надводном положении. Все три выпущенные торпеды попали в цель.

По последним, двухгодичной давности, данным, за 20 часов до выхода в море на борту «Густлова» находилось 7956 человек, но по окончании регистрации приняли еще чуть более 2000. То есть на корабле, который был рассчитан на 2000 человек, находилось более десяти тысяч.

Гибель «Титаника» принято считать самой большой морской катастрофой в мире. Но на «Густлове» 30 января 1945 года, погибло более чем в шесть раз! Беженцы, сгрудившиеся на верхней палубе, на ледяном ветру замерзали насмерть и продолжали стоять, как ледяные столбы. Когда корабль накренился, все — мертвые и живые, женщины, старики и дети — посыпались в море. Замкнуло электросистему, и корабль уходил на дно при полной иллюминации…

Спаслись 998 человек. В основном мужчины, в том числе все четыре капитана: они даже не замочили свои мундиры.

«Русский варвар потопил мирный корабль!» — кричала фашистская пропаганда. Но еще в войну шведские и финские исследователи признали, что «Густлов» являлся «законной целью для атаки». Потом это подтвердят и сами немцы. Лайнер был плавучей учебной базой немецких подводников. На борту его находились 3700 молодых офицеров-подводников (теперь немцы поправляют: более тысячи. Пусть так). Далее, 370 девушек из вспомогательного флотского батальона. Они разместились в пустом бассейне «Густлова», выложенном разноцветным кафелем и мозаикой. Торпеда с надписью «За советский народ!» попала в бассейн. «Многих девушек разорвало на куски осколками кафеля и мозаичного панно. Вода быстро прибывала, в ней плавали куски человеческих тел, бутерброды… спасательные жилеты». (Гюнтер Грасс, писатель).

А еще на борту находилось войсковое соединение 88-го зенитного полка, хорватские добровольцы, 162 раненых солдата, 426 членов судовой команды. Это был вооруженный лайнер, подчиненный ВМФ, который шел без опознавательных знаков, с сопровождением.

Невольные параллели и совпадения… 30 января 1945 года Гитлер отмечал годовщину прихода к власти, выступал в рейхстаге с обращением к нации. Корабельное радио «Густлова» транслировало эту речь, под слова о непобедимой Германии корабль уходил на дно. 30 января — еще и день рождения нациста Вильгельма Густлова, имя которого красовалось на судне.

Разве не мистика?

Вот о чем не писали и не пишут. В районе потопления «Густлова» курсировали шесть новейших немецких подлодок, на каждой экипаж 57 человек (на «С-13» — 47) и на каждой 24 торпеды нового поколения. Вахтенные на мостиках видели мчащуюся во мраке одиночную русскую лодку в надводном положении. Не веря такой наглости, словно парализованные, они наблюдали за сумасшедшими русскими… Так и не решились атаковать.

В момент катастрофы мимо проходил тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» — колосс длиной свыше 200 метров, скорость 32 узла, 40 орудий, 12 торпедных аппаратов, глубинные бомбы и три палубных самолета. В воде плавали, тонули тысячи людей — крейсер предпочел промчаться мимо: «вследствие подводной опасности». Маринеско наводил на них панику.

А «С-13» на базу не спешила. Через 10 дней потопила еще и мощный крейсер, на борту которого было около трех тысяч солдат и офицеров.

За один поход, отмечал с восхищением нарком Н. Кузнецов, Маринеско уничтожил целую дивизию. Комдив А. Орел представил Маринеско к Золотой Звезде, нескольких офицеров экипажа — к ордену Ленина.

Награду Маринеско снизили до ордена Красного Знамени. Из подвига вычли вину. Соответственно резко снизили награды и всему экипажу.

Неуставной

«Атака века» — так оценили подвиг экипажа «эски» английские историки. Английские, шведские, финские, западногерманские, прочие специалисты задавались вопросом: почему Маринеско не Герой? И приходили к выводу: советское военное командование не поверило в фантастические победные результаты.

Разве могла им, нормальным людям, прийти в голову истинная причина? Руководству ВМФ нужно было, чтобы Герой был непременно хрестоматийным, уставным…

Хрестоматийный никогда бы не совершил ничего подобного.

Штурман Редкобородов:

— В 1967 году газета «Страж Балтики» опубликовала статью, в которой написала: «Густлов» топил старпом Ефременков, а не Маринеско. Намекали, что командир был в нерабочем состоянии. Александр Иванович уже умер, это ему вдогонку…

Долгие послевоенные десятилетия имя его называли полушепотом, словно речь не о подвиге, а о преступлении.

Памятник

Опять параллели: «Густлов» — Маринеско, они — мы.

В послевоенные годы многие водолазы, охотники за сокровищами, прочие хищники разоряли, коверкали потопленный «Густлов» — искали знаменитую Янтарную комнату, золото Имперского банка.

Военно-морское ведомство СССР почти полвека рвало на части командира легендарной «С-13». Потрошили и живого, и мертвого. Искали компромат и на военном флоте, и на гражданском, и на заводе, где ему пришлось работать.

Что за страсть такая — мертвых обыскивать?

В Германии, в Киле, у входа в гавань, поставили памятник «Вильгельму Густлову».

И в СССР, в Лиепае, во второй половине 80-х решили поставить памятник Маринеско. Бросили клич: с офицеров — по пять рублей, с мичманов — по трояку, с матросов — по пятьдесят копеек. Всеобщий подъем был необыкновенным. Рабочие трудились бесплатно, сверхурочно. Скульптор Валерий Приходько от денег отказался.

Праздник открытия был — чудо. Цветы, митинг. Два гимна — СССР и Латвии.

А через три недели рано утром моряки глянули и остолбенели: имя Маринеско с памятника сорвано. Ночью.

Оказалось, распорядился политработник в/ч Иванов, который как раз руководил сооружением. На него цыкнули из Москвы. Он это скрывал: «Просто памятник совершенствуем».

Нечасто я видел отречение.

Любим, потом каемся, что любили, потом каемся, что каялись. Сколько раз уже одною и тою же рукой крестили и предавали анафеме, жаловали и казнили.

Бывший политработник Василий Федорович Иванов поступил мудро. Он заготовил памятник и… для себя. На большой мраморной плите красочно выбили имена создателей памятного комплекса во главе с ним, Ивановым. Хотели поставить плиту рядом с памятником Маринеско. А когда из Москвы цыкнули, плиту потихоньку зарыли рядом в землю. Уезжая вскоре в Ленинград на долгожданную должность, на контр-адмиральство, Иванов так и сказал:

— Еще время придет, может, выкапывать будем.

Потом, если победят противники Маринеско, Иванов чист: да, ошибся, но тут же и поправился — фамилию эту нехорошую сам же и сорвал. А если победят сторонники Маринеско, он выкопает плиту со своим именем и скажет: я и тогда был «за».

И останется принципиальным для любого времени.

Государственная «атака века»

Неужели дело только в той злополучной новогодней ночи в Турку? Ведь оба партвзыскания за выпивки-поминки парткомиссия потом сняла с Маринеско как с вполне «искупившего свою вину честной работой и дисциплинированностью». Неужели одна новогодняя ночь разрушила всю жизнь?

А. Орел:

— Беда Маринеско в том, что его судьбу решали те, кто ни разу выстрела не слышал.

Кто?

На подводные лодки подсаживали штабных политработников. Зная Маринеско, к нему на лодку никого не направляли. Но в конце войны командующий Черноморским флотом адмирал Трибуц дает уничижительную характеристику начальнику отдела подводного плавания Балтфлота контр-адмиралу Стеценко. Этот контр-адмирал ни разу (!) не вышел в море. Фактически характеристика — упрек в трусости.

И вот для Стеценко выбрали самую надежную подводную лодку — Маринеско. «С-13» курсирует в море с 20 апреля по 13 мая. Год — 1945-й. Старший на борту — контр-адмирал. Семь раз Маринеско обнаруживает цель для атаки, и каждый раз Стеценко пресекает все попытки атаковать. Маринеско пытается согнать Стеценко со своего командирского поста. Дело доходит до рукопашной… Офицеры лодки разнимают их.

Лодка вернулась пустой. Контр-адмирал строчит донесение: «из-за неправильных действий командира», «из-за неправильного маневрирования» и т.д. «боевую задачу подлодка не выполнила». Самая унизительная для Маринеско запись: «не стремился сблизиться с противником». И еще: «нерешительность».

За этот поход был награжден один-единственный человек. Кто? Стеценко. Он получил самую высокую морскую награду — орден Нахимова.

После этого Маринеско дал себе волю — выпивки, конфликты с начальством. По свидетельству писателя А. Крона, у него начались приступы эпилепсии. Трудно поверить, но Александр Иванович, с его-то гордостью, чувством собственного достоинства, сам просит парткомиссию: устал, выпиваю, потому что болен, прошу направить меня лечиться…

Шел август 1945-го. Война была позади. Теперь он и трезвый государству не нужен. Маринеско просто уволили с флота.

Александр Иванович работал в институте переливания крови замом директора по хозяйственной части. Директор-хапуга строил дачу, хотел избавиться от принципиального зама. С согласия директора Александр Иванович развез по домам низкооплачиваемых работников валявшиеся во дворе списанные торфобрикеты. Директор сам же и позвонил в ОБХСС.

За давностью лет я не без труда установил фамилию негодяя: директор — Викентий Васильевич Кухарчик.

Был суд. Председательствовала Прасковья Васильевна Вархоева. Первый состав суда распался. Прокурор, фронтовик, видя липу, от обвинения отказался, оба народных заседателя заявили особое мнение. Лишь судья Вархоева не сдалась…

Но зачем я извлекаю эти имена — из тьмы, из небытия? Мало ли было их, подручных своего времени? Извлекаю с единственной целью — ввести в широкий обиход, в повседневность не только такие забытые ныне понятия, как «честь имени», или, как говаривали в старину, «фамильная честь», но и соответственно «фамильное, родовое бесчестье». Если через поколения на детей и внуков будут оглядываться, может, и черных распорядителей станет поменьше, и исполнителей сыскать будет потруднее.

Конечно, я упрощаю. История всех последних десятилетий менялась так часто и круто, что созидатели и разрушители (гонимые и гонители) оказывались подчас в едином лице.

Маринеско приговорили к трем годам лишения свободы. На такой срок далеко не отправляют. Но КТО-ТО вел его. Александра Ивановича загнали на Колыму. Запихнули в один вагон с недавними полицаями.

То, что творила с ним советская власть, вплоть до его нищенской смерти и после смерти, тоже можно назвать «атакой века».

Травля

Я опубликовал в «Известиях» историю с надругательством над памятником Маринеско. После этого газете пришлось ввязаться в войну — войну долгую, неравную — за имя легендарного подводника.

Политуправление ВМФ вело травлю по лучшим образцам прошлого. Молодой капитан 3 ранга В. Вербицкий выступает с разоблачительными статьями в «Страже Балтики». «Развенчиваются» все: Маринеско выведен негодяем, команда под стать командиру — шкурная (якобы экипаж составлял липовые отчеты о потопленных судах, чтобы получить большие денежные вознаграждения).

Публикации кощунственно приготовили к 25-летию со дня трагической смерти Маринеско. Их перепечатала газета Черноморского флота; с опозданием, не без сопротивления — газета Тихоокеанского флота. И только Северный флот отказался, устоял.

Зато расстаралась «Красная Звезда». Здесь другой молодой капитан 3 ранга О. Одноколенко подозревает в корысти тех, кто вступался за Маринеско.

Ну как с ними бороться? Все архивы по «С-13» ВМФ спрятал под замок, офицеров лодки к ним и близко не подпускают. А молодым холуям — пожалуйста.

…Собственно, что такое Вербицкий или Одноколенко? Вербицкие и одноколенко, готовые привести в исполнение любой приговор, сыщутся всегда и всюду. Не это самое грустное. Отличая русскую историю от прочих зарубежных, Владимир Ходасевич писал: «Дантесы и мартыновы сыщутся везде, да не везде у них столь обширное поле действий».

И «поле действий» бесконечно, и механизм оцепления безупречен.

Жаловалась и дочь Маринеско от первого брака Леонора.

— Зачем вы травите военно-морское ведомство? — выговаривала она мне по телефону. — Вы хотите меня с ними поссорить? Вы же отца не знаете, он бросил нас с матерью и не платил алименты.

— Когда это было?

Оказывается, когда сидел в лагере. То есть когда сам отчаянно нуждался в помощи…

Жалобу свою Леонора передала в «Красную Звезду», Вербицкий с удовольствием использовал ее в травле Маринеско.

А Таня, дочь от второго брака, позвонила, чтобы только сказать: «Спасибо!!!»

Маринеско и при жизни, и после смерти раскалывал мир надвое.

Т.к. очерк слишком длинный - пост разделен на две части

К отцу.

Всю взрослую сознательную жизнь она словно набиралась сил для этой поездки — и вот теперь, решившись, сказала себе тихо и спокойно: «Ну, Марина Иванна, с богом…»

Она могла бы поехать поездом. Но не отважилась. Однажды, несколько лет назад, она вот так же вот, почувствовав уверенность и даже некоторую независимость от прошлого, отправилась в Ленинград. За окном мелькали перелески, поля, избы, люди. Она думала о необъятности мира, возникало детское желание сойти с поезда и побродить босиком по траве, хоть на несколько часов зайти в чужую деревенскую избу, хоть ненадолго прикоснуться к чужой сельской жизни. Возле маленькой станции с милым патриархальным названием Гряды поезд вдруг встал: впереди чинили путь. Марина вышла из вагона, гуляла возле небольшого пруда, заглянула в сельский магазин, где лежали вместе соленые огурцы, пирожные, электрические лампочки, творог, конверты, лавровый лист.

— Тебе чего, бабуля? — говорила продавщица маленькой сморщенной старушке. — Хлеб? Порежу, порежу. К вечеру уже не буду, зачерствеет за ночь, а сейчас — давай. Сдачу держи — полтинник, да гляди, за двадцать кому не отдай.

Марина с интересом смотрела, как бабуля, близоруко щурясь, упрятывала полтинник отдельно от другой мелочи.

Прямо возле вагона, у откоса, местный мальчишка продавал сирень.

Чужая неприхотливая жизнь, и этот лес вокруг, и поле успокоили Марину. Она сидела на сваленных возле пути бревнах, вдыхала запахи смолы, луговых трав — все запахи теплого июньского дня и думала, какое все-таки это удовольствие — просто жить: дышать, слышать, видеть.

Какой-то молоденький лейтенант поднес ей большой букет сирени, и она, кажется, впервые за дорогу, улыбнулась. Зазвучала музыка где-то неподалеку, так и не узнала она, что это — магнитофон, приемник? Услышала только:

Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить…

Марина почувствовала, что ей не хватает воздуха, что сердце останавливается. Она неловко запрокинулась на правый бок, рассыпалась сирень. Потом, как сквозь завесу, угадывала, что возле нее хлопочут какие-то люди, и кто-то читает вслух ее адрес: Иваненко Марина Ивановна, Краснодар, улица Шаумяна, 144…

Ее отправили обратно, домой.

Она летела в Ленинград на самолете и старалась не думать о встрече. Как и тогда в поезде, ей снова захотелось выйти и выкупаться в облаках. Она думала о своей мебельной фабрике, вспоминала Кубу. Муж ее, энтомолог, работал там в Академии наук. Вспоминала их великолепный двадцатиэтажный отель с бассейном.

Но, однако, — Ленинград… Как прекрасно и счастливо жили они там до войны. Отец, мама, Олег — братишка, чуть постарше ее, и она, самая маленькая и избалованная. Перед войной отец работал главным инженером на картонажной фабрике. Кажется, на реке Пряжка. Интересно, жива ли та река, не поменяла ли имя свое? Надо будет и туда зайти. К ужину они всегда ждали отца. Каждый выкладывал дневные новости. Марина — детсадовские, брат — школьные, отец — рабочие, мама — домашние.

Отец прекрасно рисовал. И сейчас еще, когда Марина смотрит на портрет мамы, написанный отцом, она удивляется. Мама, бедная мама, давно, еще в блокаду, умершая (Марина даже не знает, где она похоронена), на этом портрете — живая, и, когда идешь мимо портрета, мамин взгляд скользит за Мариной, не оставляет ее.

Еще отец писал стихи — о луне, о Ленинграде, о любви, о дне рождения Марины. Обо всем, что случалось с ним на работе, на улице, дома. Стихи — средние, но то, что он прозу жизни переводил в поэзию, возвышало его. У него были сотни стихов, несколько тетрадей.

Главный отцовский талант был украшение праздников. Жили они в коммунальной квартире, шикарная была квартира, ленсоветовская. Огромный, бесконечный коридор, в котором они, дети, устраивали велосипедные гонки. Какие они устраивали гонки! И комната у них была сорок два метра, с длинным, до самой кухни, балконом. И вот в комнату эту сходилось иногда по праздникам до полсотни гостей. Сейчас разучились праздновать. Соберутся — и на всю мощь музыку. И все до одного слушают, или все танцуют. Если кто-то говорит или поет, то все внимание — ему одному.

У них каждый занимался чем хотел: кто-то играл в шахматы, в другом углу слушали музыку, кто-то с кем-то беседовал, кто-то вполголоса читал стихи.

Хаживали к ним знаменитые исполнительницы цыганских романсов Изабелла Юрьева и Кэто Джапаридзе.

И вот когда наступал «пик» празднества, гости просили: «Иван Иванович…» — и кивали на рояль. Отец усмехался добродушно. Хорошо ли он пел? Во всяком случае, не стеснялся знаменитостей. Они и сами просили: «Спойте, правда».

Отец садился за рояль, откидывал далеко назад и вполоборота к гостям голову — знак легкого небрежения к своему самодеятельному таланту, касался невесомо клавиш, пробегал, будто пролетал над ними.

Как грустно, пустынно кругом…

Голос лился тихий и необыкновенно чистый:

Тосклив, безотраден мой путь…

В голосе, а главное, в лице отца было странное сочетание мечтательности и озорства, как будто он сам себе невесело подмигивал и в то же время снисходительно относился к сентиментальным словам.

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь!..

Приглушенный разноголосый хор в комнате подпевал:

Ямщик, не гони лошадей…

Праздников было много, разные. День именин Марины нарекли как день лент, и все дарили ей только ленты. Ленты, ленты, ленты. Вся комната в разноцветных лентах, заблудиться можно.

Особенно нравился Новый год. Отец с мамой заранее выведывали, что кому из гостей нравится, и покупали подарки. Вечером посреди яркой комнаты, зажмурив глаза, стояла она, Марина, а за ее спиной отец вынимал из мешка подарок:

— Это кому, Мариночка?

Она делала вид, что думает…

— Тете Лизе.

И не ошибалась.

— А это?

— Дяде Николаю.

Под шум, смех, веселье каждый получал именно то, что желал. И всем нравилось, что папа с дочкой так ловко все устраивали.

С елки брали конфеты, ели, а потом в фантики заворачивали хлеб и снова вешали на елку. Простенькая хитрость, но, если дети попадались на нее, тут же под смех взрослых бросали подделку в угол за рояль.

Марину, младшую в семье, баловали безумно. Особенно отец. Он покупал ей бутерброды, пирожные, она, бывало, капризничала и бросала лакомства все в тот же угол — за рояль…

— Прошу вас, приготовьте столик.

Марина очнулась, увидела возле себя бортпроводницу и в руках у нее на подносе мясо с рисом, что там еще — чай, пирожное и, кажется, сок.

Была в их квартире одна достопримечательность, о которой знали все соседи, весь дом, все знакомые, — огромный пушистый сибирский кот Бармалей. Глаза мягкие, добрые и — умница! Как только услышит четыре звонка, понимал — к ним, и легко, бесшумно бежал по коридору и усаживался у дверей: встречал. Ни разу не пропустил ни одного гостя. Ласковый кот был символом добра, согласия и уюта в доме.

Однажды он пропал. Его искали все долго, безуспешно. В семье никто не поднимал глаза друг на друга. Повесили объявление. Приходили многие, приносили котов. Не то. Один раз принесли — похож! Пушистый здоровый Бармалей! А он прыгнул в шкаф, зарылся, и через час там… родились котята. Кошка!..

Бармалей вернулся так же неожиданно, как и пропал. И снова выходил он на четыре звонка и усаживался перед дверью встречать гостей, снова поселились в доме уют и тепло.

Как быстро наступил голод — непостижимо. Сейчас трудно себе приставить, но это было так: 22 июня сорок первого года уже шла война, рвались снаряды, гибли люди, а в Ленинграде в магазинах было полно всего: и хлеб, и мясо, и крупа, и мука. И пирожные, и конфеты, и все-все. Как-то казалось, что война — это где-то в другой стороне и ненадолго. И даже когда фашисты подошли к Ленинграду, когда стали эвакуировать детей, отец сделал нишу и там спрятал Марину. Предупредил ее: сиди, не пикай. Приходили инспектора, отец объявлял: девочка уже уехала с тетей в деревню.

Как пришел голод, она не помнит. Появились карточки: зеленые, желтые, красные, синие — для рабочих, служащих, детей, иждивенцев. Появились новые обязанности: она, восьмилетняя, носила домой снег в бидоне — варили суп, воды уже не было. Брат бродил по задворкам, искал дрова. Еще, она помнит, брат заколачивал фанерой окна, потому что холод был ужасный. Как-то в редкий, счастливый день, когда и голод, и холод свирепствовали вовсю, мама разожгла примус, и брат подошел, поднес было окоченевшие руки, и они у него упали прямо на огонь. Сжег обе кисти.

И еще какие-то рваные воспоминания: сидят они в трамвае, по обе стороны горят дома, сплошное зарево, и все небо — в аэростатах. А в трамвае — бледные, худые люди с узлами, мешочками. Особенно горел Московский проспект.

И Бодаевские склады горели, сахар оплавлялся в огне и уходил в землю. Тушили пожар огнетушителями. Соседи ездили туда, на пепелище, набирали с собой в кошелки эту сладкую землю и дома варили ее, процеживали. Пили сладкую воду и… умирали. Многие умирали. Потому что в огнетушителях был яд.

Как-то они с братом стояли в очереди за студнем. Начался сильный артиллерийский обстрел. Очередь не двинулась с места. Когда все утихло и они возвращались, увидели возле своего дома гору трупов: их, видно, свезли сюда, в одно место, после артобстрела. Олег вдруг стал лихорадочно искать маму. Искал-искал — вроде нет. В коридоре она еще кое-как поднималась по лестнице, шла, а брат полз. И кнопку звонка четыре раза нажала она, брат с трудом поднялся и прислонился к косяку. Когда дверь открылась, они увидели на пороге… спокойного и доброго Бармалея. И вздохнули: все в порядке. Но все равно, когда через несколько секунд появилась мама, брат упал в обморок.

Подевались неизвестно куда все их знакомые. Живы ли? Один раз зашел кто-то. Постоял, покачался в дверях. Ни слова не говоря, как тень, как привидение, побрел в угол за рояль. Осмотрел все — не нашел ничего и так же медленно и безмолвно вышел.

Когда же это было? В конце зимы. Да, в конце зимы. Мама, плача в голос, вошла в комнату и опустилась на диван.

— На кухню… не ходи,— попросила она Марину,— подожди…

Почувствовав неладное, Марина кинулась в коридор и — к кухне. Распахнула дверь. Посреди кухни стоял отец. В одной руке он крепко держал за шиворот Бармалея, который смотрел на него мягкими доверчивыми глазами, в другой руке он держал топор…

Марина тяжело бежала по длинному коридору, которому не было конца, и кричала: «Я не буду есть этот суп! Я не буду есть этот суп! Я не буду!!!»

Отец вел дневник, записывал каждый день блокады. И когда умерла в больнице мама. И когда он сам уже лежал, почти не двигался. Все писал. И о блокаде. И о том послевоенном времени, когда сможет «полным ртом наесться хлеба». «Полным ртом,— говорил он Марине,— понимаешь? А если не доживу…»

Вот в это Марина не верила. Она знала: отец выживет, просто обязан выжить. Иначе ей, ребенку, становилась непонятной и бессмысленной смерть Бармалея: и мамы все равно уже нет, а если и папы не будет…

— Простите, вам плохо? — Марина услышала возле себя голос бортпроводницы. — Ну что же вы плачете-то, милая?

Все застегивали ремни. Самолет делал круг над городом ее горького детства. Хорошо, снова подумала она, что не на поезде. Поезд сразу привез бы ее на Невский проспект. И так вот, сразу — ей снова могло не хватить воздуха.

Иногда ей хочется избавиться от воспоминаний, забыть все. А может быть…

То было лишь сон и обман…

Нет, однако… Нет.

Прощай и мечты, и покой,

И боль незакрывшихся ран

Останется вечно со мной.

Ямщик, не гони лошадей…

Иногда ей хочется избавиться от воспоминаний, но она понимает: память не обманешь, не обойдешь стороной. Это и горько, и неизбежно, она чувствует все это как инвалидность. Только один вот переходит улицу — и видно: на костылях. А у нее та же незаживающая рана, только глубоко внутри спрятанная, никому, кроме нее, не видная.

Сколько лет прошло с той поры?.. Но и сейчас, когда кто-то приходит в дом, первая мысль ее — накормить. Пусть не гость даже, а слесарь или электромонтер по делам заглянет на минутку, она не спрашивает, сыт ли, нет. Она сразу накрывает стол: ей кажется — голоден.

Еще она не может слушать цыганские романсы. Каждый раз ей кажется: человек, который поет романс искренне и тепло, знает о ней, о Марине, все и поет сейчас только для нее одной.

А еще ей снится иногда, что выстроена огромная больница для котов, и она ходит там, в белом халате… Но это так, бред…

Некоторое время она сидела в гостинице: готовила себя внутренне. Решила так — сначала пойдет на площадь Труда в дом, где они жили все вместе, потом — к отцу, а уж потом — к брату Олегу, который жил где-то около Балтийского вокзала.

Шла пешком. Погода стояла странная: вот-вот должно бы выйти солнце, но тучи краями цепляли его и никак не отпускали на волю. Странная погода — по настроению: для блаженного — хорошая, для опечаленного — должно быть, унылая. Чем ближе подходила к дому, тем сил становилось меньше. Что-то тревожно таяло в груди и растекалось по слабеющему телу. Будто вела себя на казнь.

Вот она — площадь Труда. Дом номер 6. Сердце колотилось упругими толчками, и эти маленькие взрывы отдавались в руках и где-то внизу, в непослушных ногах. Она прислонилась к двери, вздохнула, как бы набирая воздух про запас. И медленно, держась руками за перила, стала подниматься на третий этаж. Вот квартира. Марина вытерла глаза, попудрилась и… коснулась звонка. Четыре раза… И вдруг явственно поняла: сейчас откроется дверь, и на пороге будет сидеть, ждать ее умный и добрый Бармалей. И все станет опять хорошо. Жизнь пойдет по второму кругу, спокойная, счастливая. Ей вдруг сразу захотелось стать маленькой, сесть на колени к отцу.

Звякнула цепочка, дверь медленно открылась. На пороге стоял старичок. Незнакомый старичок. Типичный ленинградский интеллигентный старичок.

— Простите,— тихо, растерянно сказала Марина,— я тут… жила. В войну…

Старичок прищурился и не успел ничего ответить. Марина мимо него кинулась вдруг по коридору, длинному, знакомому до боли коридору, в котором когда-то в детстве устраивали они велосипедные гонки. Дернула дверь к себе в комнату — заперто. Вбежала на кухню. И знакомо все, и незнакомо. Была огромная плита — нет ее: газовые горелки. Умывальник, раковина — другие. Но подоконник — вот он, свой! И балкон — длинный, она пошла по нему, дошла до своей комнаты, хотела заглянуть в окно. Оно было занавешено.

Потом они сидели со старичком в кухне, пили чай. Он успокаивал ее, а она говорила ему про новогодние конфеты с хлебом, про бутерброды в углу за роялем.

Она рассказала ему все.

А потом… Потом наконец — к отцу. Она знала, что нужно привезти ему. Тут же, на площади Труда, Марина зашла в знакомую, отделанную керамикой булочную. Выбрала круглый черный, по 14 копеек хлеб, спросила у продавщицы, свежий ли, когда завезли, и нагрузила сначала одну огромную авоську, потом другую, точно такую же. Продавщица смотрела на ее помятое, заплаканное лицо — и ни о чем не спрашивала. И те, кто был в магазине, смотрели на нее с недоумением и сочувствием.

Уже в такси, назвав адрес, она глянула в зеркальце: боже мой, какая же я страшная…

— Приехали. — Шофер помог открыть дверцу. Она не пошла — побрела. Прямо, прямо, прямо.

Она не знала точно, где отец. Отламывала хлеб небольшими кусками и клала его на все братские могилы Пискаревского кладбища.

1975 г.

Мой вопрос о другом: как в главной новостной программе "Время", и вообще на ТВ, пытались осветить те события в 1991 году?

Вторую половину 1980‑х часто называют временем перестройки, свободы слова и рождения независимых СМИ. Но как тогда освещали вильнюсские события?

Например, 16 января 1991 года в «Известиях» (№ 014) вышла его статья «И нас опять не спросят».

В тот далекий день, когда сообщили о гибели трех советских космонавтов, в городе Джамбуле состоялся праздничный салют. Космонавтов тогда еще было наперечет, их знали в лицо, они были как бы членами семьи в каждом доме. Салютовали, я видел это сам, в честь юбилея местного комсомола.

В этот недавний день, когда сообщили о гибели тринадцати человек в Литве, телевидение весь день передавало песни и пляски.

При всем родстве событий и отзвуков я не ставлю знак равенства. Та гибель — несчастный случай, здесь — акция. То веселье — от скудоумия, здесь — все та же акция. Ведь обещал же новый руководитель Гостелерадио развлекать нас.

В этот день нам с гордостью сообщили, что в Литве с полудня вновь вошло в строй телевидение. Правда — вошло. Не сказали только малость: оно было под контролем десантников и передавало первую центральную программу из Москвы.

Я представляю — тринадцать гробов. Застывшие в горе матери и отцы, братья, сестры, невесты. Кровь, слезы, траур, беспросветность. А с экрана телевидения — «Александр-шоу», Масляков развлекает страну. Саморекламная, копеечная передача и в любой другой вечер была бы лишней, а в этот вечер выглядела кощунством, вызовом.

Матери, сестры, невесты. И на экране — размечтавшаяся женщина.

— Хочу, чтоб меня поцеловал Масляков.

*  *  *

Чего ждали мы все — вся страна и весь мир в этот день? Оперативной, правдивой информации. И как обычно в такие дни, весь мир узнавал ее первым, потом — мы.

Ведущий программы «Время» Д. Бирюков сообщил о демонстрациях в Москве «за» и «против», словно они были равны по численности и сути. Более того, именно о массовой демонстрации протеста ведущий сказал: «Нашлись и такие, которые…». И обвинительная телекамера долго, крупно показывала лицо народного депутата СССР Сергея Станкевича. Удушающие слова комментатора на фоне молодого лица звучали саморазоблачительно.

Далее длинный сюжет — беседа о том, что надо срочно, срочно, срочно спасать… лес.

Далее, не без умиления — о том, как помощь Запада, наших вечных идеологических врагов, пришла наконец и в Карелию. Смотришь — правда, вот они — посылки, а по сути — ложь. Потому что в тот день Запад начал шумно обсуждать вопрос о том, что в связи с агрессией пора прекратить поставлять нам продукты.

На свете много способов лгать. Умолчание иногда сильнее прямой лжи. Только что, недавно вел Бирюков передачу из Вильнюса, рассказывал о полном спокойствии. Танки уже стояли, но он их не показал.

Да, умолчание хуже лжи. Наверное, и в нас можно бросить камень, и мы в первые дни не сумели предоставить читателям полную информацию. Кто определит теперь цену умолчания? Ведь если бы насторожили страну, сказали, как есть, может быть, не пролилась кровь.

И почему ссылка не на законно избранный парламент республики, а на полумифический комитет национального спасения? Все те же анонимные просители, которые всегда под рукой — в Праге ли, в Кабуле, в Вильнюсе.

С чего бы надо было начать информационную программу? С соболезнования… Ни слова!

…Мы к крови давно привыкли. Мы выросли на крови, чужая жизнь всегда была копейка.

*  *  *

Это уже традиция. Помните американских заложников в Иране? Недели, месяцы — голая политика, и ни слова сочувствия несчастным — женщинам и детям.

Помните гибель южнокорейского самолета? Посочувствовали последними в мире.

Помните сравнительно недавнюю гибель на Севере нашей атомной подводной лодки? Тут-то — свои, соотечественники. Начальник Политуправления ВМФ выступает по телевидению с самооправданием. И ни слова соболезнования семьям погибших.

Помните, помните, помните…

Копейка, всякая жизнь — копейка, другой цены мы никогда не знали.

…Жду день, второй. Выступают министр внутренних дел, министр обороны. Сколько слов было прежде сказано с этой именно трибуны о приоритете человеческих ценностей и гуманном демократическом обществе. Сегодня — никто, ни слова о семьях, родных и близких…

Хорошо, что в зале сессии оказался шофер такси Сухов. Он и поднял зал, поставил на ноги. Почтили.

*  *  *

Кто мы? Откуда пришли? Куда идем? Сами не живем и другим не даем.

Никакие народы не должны мешать жить другим народам. Ни в многонациональной Литве, ни в многонациональной стране.

Я прошу литовцев принять мои искренние соболезнования. И прошу прощения, хотя и понимаю: завтра очередной десант займет очередную пядь земли, и меня никто об этом не спросит.

1991 г.