Свой первый поход в «дом с привидениями» я совершил еще мальчишкой. Это был соломенный лабиринт на ферме – со всеми полагающимися пугалами, старыми сараями и дешевыми аниматронными воронами с горящими красными глазами. В финале какой-то театрал, наряженный деревенщиной, гнал нас к выходу с хлопушкой-дробовиком.

– А ну проваливайте, мелюзга! – орал он с уморительно переигранным аппалачским акцентом. – Сейчас я вас поймаю! Бегите, кому жизнь дорога!

Место было дешевым, низкобюджетным и совершенно нелепым, но я все равно в него влюбился. Год спустя мы посетили другое заведение – «Дом ужасов мисс Ретчед» где-то на Гардерсдейл. Такое же безвкусное поместье с выскакивающими скелетами и рыцарскими доспехами, ронявшими резиновые топоры прямо к ногам, что сопровождалось запоздалым металлическим лязгом из плохо спрятанных динамиков. Мне понравилось и это, так что еще через год я настоял на покупке поддельных удостоверений, чтобы попасть в «аттракцион для взрослых», о котором тогда все только и трубили. Назывался он «DarkHouse» – отчетливо помню кроваво-красный «вампирский» шрифт над дверью. Там я впервые столкнулся с профессиональными актерами, руганью, кромешной тьмой и бензопилами. Выйдя оттуда, пятнадцатилетний я почувствовал себя настоящим мужчиной.

Но шло время, и подобные развлечения приелись. Я попытался повысить ставки. Честное слово, я старался: как только подрос, стал ездить в другие города, посещая самые жуткие места в штате и за его пределами. За этот период я отметил в своем списке несколько «настоящих» домов с привидениями, где ровным счетом ничего не происходило, парочку аттракционов из серии «продержись ночь и получи приз», в которых победил, просто уснув, и два печально известных «взрослых» хоррора в Вегасе, где подписываешь отказ от претензий и соглашаешься на тесный (но на деле не такой уж и тесный) физический контакт. Они впечатляли, спору нет, но после второго визита даже они потеряли в моих глазах всякую ценность.

К двадцати семи годам я изголодался по настоящему страху. И вот тогда на форуме в даркнете, где собирались такие же адреналиновые наркоманы, я впервые услышал об аттракционе под названием «Лабиринт». Один из пользователей упомянул его вскользь, а когда я попытался разузнать подробности, ответ оказался раздражающе туманным: «Много рассказать не могу. Они сами с тобой свяжутся, если захотят».

Да ради бога.

По моему опыту, за подобной пафосной игрой в «плащ и кинжал» редко скрывается что-то действительно стоящее. Я закрыл форум и к концу недели напрочь об этом забыл.

А потом пришел черный конверт. Внутри лежало черное письмо (ожидаемо) с изящно напечатанным на вкладыше словом «Лабиринт», а ниже был указан адрес, дата и время.

Судя по названию, я ожидал увидеть нечто вроде запутанных коридоров или квест-комнату с упором на хоррор. Вместо этого я стоял перед роскошным поместьем в стиле французского шато невероятных размеров, со шпилями, башнями, флигелями и прочими излишествами. Вид был величественный. Я как-то посетил поместье Билтмор в Северной Каролине, так вот оно впечатляло ничуть не больше, чем здание передо мной.

На двери висело второе Черное Письмо с лаконичной надписью:

Лабиринт. Сердце подскажет выход.

И несмотря на былой скептицизм, я почувствовал неподдельный интерес, в такой обстановке краткость записок казалась скорее изысканной сдержанностью, чем дешевым трюком. С каким-то странным оптимизмом я вошел внутрь и прикрыл за собой дверь, которая закрылась с едва слышным щелчком. Никаких механизмов, чтобы открыть ее изнутри, я не обнаружил. Интерьер дома до последнего дюйма соответствовал внешнему великолепию: все выглядело по-царски и безупречно чисто.

И совершенно пусто.

– Есть кто-нибудь? – позвал я. Отозвалось эхо. Я немного подождал и заговорил снова: – Я Эндрю Оуэнс. Получил вчера письмо, там было сказано прийти сегодня к трем часам… Ну, вот и я!

Тишина. Я сверил время по телефону – пунктуальность была идеальной. Видимо, в этом и заключается игра?

Я вспомнил письмо. «Сердце подскажет выход». Коротко. Туманно. Поле для интерпретаций. Поразмыслив над возможными смыслами, я решил, что должен как-то доказать свою храбрость – показать наличие сердца, чтобы меня выпустили. Одиночество было свежим ходом, как и вкрадчивая мысль: если что-то пойдет не так, на помощь никто не придет.

Стало немного не по себе. И мне это чертовски понравилось. Я решил осмотреться.

Не буду перечислять в строгом порядке, но на первом этаже рядом с парадным холлом обнаружились гардеробная; гостиная с двумя каминами и множеством одинаковых гарнитуров из столов и диванов; величественный кабинет с роскошным махагоновым столом у окна стоимостью в несколько тысяч долларов и стеллажами до потолка, книг в которых было больше, чем в любой частной коллекции из тех, что я знал; бильярдная; огромный банкетный зал с наполненными вином кубками у каждого места; кухня за ним со свежими фруктами в вазе на столе; и галерея с портретами молодых красивых людей. Я решил, что это либо владельцы поместья, либо их родственники (таблички искать не стал). Центральный портрет женщины в синем платье особенно притягивал взгляд.

Все это впечатляло. Но не пугало. И это мне как раз не нравилось – я ведь пришел за острыми ощущениями, верно? Несмотря на все величие этого места, я не понимал, почему это должен быть хоррор, а не просто гигантская головоломка.

Однако ответ не заставил себя ждать. Из бильярдной я перешел в гардеробную, а оттуда в длинный коридор, уставленный мягкими банкетками и застеленный персидскими коврами. В коридоре стояло механическое пианино, выводившее довольно приятную мелодию – единственный звук, кроме моих шагов. Я открыл дверь в конце коридора и… к своему величайшему изумлению, снова оказался в бильярдной.

Я замер как вкопанный.

С того момента, как я вошел в здание, я не сделал ни одного поворота, и уж тем более за ту минуту, что прошла с последнего визита в эту комнату. И все же я был здесь. Первой мыслью было: «Окей, вот в чем фишка: они построили идентичные комнаты, чтобы создать иллюзию ходьбы по кругу». Но теория рассыпалась, едва я присмотрелся. Совпадало все. Абсолютно – от расположения шаров на столах до порядка киев в стойке и крошек мела на подоконнике.

Тогда я решил, что это архитектурная уловка: коридоры едва заметно закругляются, создавая впечатление прямых линий, а на самом деле поворачивают тебя и возвращают в прежние залы. Отсюда и название – «Лабиринт». Я был впечатлен, по-настоящему. Не напуган, но меня обвели вокруг пальца, и даже такой прожженный критик, как я, должен был признать – эффект достигнут. Пожалуй, это место не такая уж пустышка. Я пересек комнату и открыл дверь на другом конце, ведущую обратно в коридор.

И шагнул прямиком в тот самый кабинет, который проходил пятнадцать минут и шесть комнат назад. Сердце пропустило удар. На этот раз я не смог найти логичного объяснения феномену. Никакие «хитрые изгибы коридоров» не могли привести к такому результату. Я решил проверить границы этого фокуса: не выходя из бильярдной, закрыл дверь и снова ее открыл – на этот раз передо мной был не кабинет, а новый коридор. Когда я закрыл ее в третий раз и распахнул снова, за порогом оказалась спальня. После четвертой попытки – кухня.

За этим последовали новые открытия: поместье, оставаясь во всем остальном прежним, начало вдруг стремительно дряхлеть. Я провел пальцем по кухонной столешнице и потер его о большой палец. На брюки посыпалась пыль. Пыль, причем в изрядном количестве, оседала в комнате, чистоту которой я еще недавно счел безупречной. Старый добрый страх начал подступать к горлу, и на этот раз я был не в силах его подавить.

Дверь отсюда привела меня не в банкетный зал, а снова в гостиную. И, как и кухня до этого, она выглядела гораздо запущеннее; не то чтобы грязной, но явно обжитой. Покосившаяся рама картины. Подушка на полу. Следы от чашек на столе. Плед, который во время моего первого визита был аккуратно сложен на диване, теперь валялся комком на подлокотнике. Тогда-то мне и пришла в голову идея: оставлять двери открытыми, чтобы обеспечить себе путь к отступлению (комнаты ведь не могут меняться, пока двери распахнуты, верно?). Оставив створку приоткрытой, я направился к выходу на другом конце гостиной.

Но у самого порога замер. Впереди меня ждала не бильярдная, не кухня, не галерея и не спальня, а снова гостиная – та самая комната, в которой я стоял, – только еще более замусоренная. А в дверном проеме напротив застыл я сам, наполовину высунувшись из-за порога и в точности такой же позе и с тем же выражением лица. Я резко обернулся: разумеется, позади я увидел еще одного себя, смотрящего из другой версии той же комнаты сквозь дверь, через которую я только что вошел.

– П-привет? – произнес я одновременно с хором своих двойников. В панике я захлопнул дверь и перешел к запасному плану: прорываться силой через окно. Схватив стул, я выкрикнул: «С меня хватит! К черту это место!» – и со всей силы швырнул его в стекло. Стул отскочил, не оставив даже царапины, и повалился на бок. Я повернулся, чтобы поднять его для второго броска, но замер.

На столе, прямо посреди слоя пыли, лежало третье Черное Письмо.

Никакого жульничества. Сердце подскажет выход.

Я замер, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце бешено колотилось где-то в районе кадыка. Постояв мгновение, я бросился бежать. Я метался из двери в дверь, пытаясь отыскать парадный холл, но тщетно: бильярдная вела в банкетный зал, тот – в гардеробную, дальше была галерея, затем спальня, и в каждой новой комнате царило все больше беспорядка, разрухи и тлена. Дерево подернулось гнилью, лампочки перегорели, углы затянула паутина с жирными пауками. Холл так и не появился, и после третьего круга через кабинет я в изнеможении рухнул у ножки стола, пытаясь отдышаться.

И тут мне странно повезло: взглянув в другой конец комнаты, я увидел, что один из огромных стеллажей не выдержал тяжести лет и рухнул, рассыпав книги и придавив чей-то труп. Подойдя ближе, я понял, что тело очень старое; казалось, оно пролежало здесь десятилетия – достаточно долго, чтобы запах исчез, а одежда истлела. В руке мертвец сжимал покрытую пылью тетрадь или сборник заметок. Я перелистал страницы и наткнулся на важную запись:

Нашел закономерность в смещении комнат. Уйму времени убил, но нашел. Главное – успеть добежать до двери, когда закончу.

Ниже следовала нацарапанная схема: действие в определенной комнате открывало путь в следующую.

Разжечь камин в гостиной → кухня.

Съесть плод из вазы → бильярдная.

Забрать восьмой шар → гардеробная.

Найти ключ в правом кармане пальто → банкетный зал.

Испить из кубка → галерея.

Пройти насквозь → кабинет.

Повернуть глобус так, чтобы совп…

На этом записи обрывались. Могу лишь предположить, что именно в этот момент полка рухнула – то ли сработал какой-то механизм, то ли просто от возраста – и раздавила бедолагу. Сколько он здесь пролежал, я не знал, и, признаться честно, мне было все равно. Я лишь хотел избежать той же участи.

Я осторожно пробрался через кабинет к столу; пол под ногами скрипел, стонал и протестовал при каждом шаге. Добравшись, я положил руку на глобус и один раз крутанул его.

Совпало с чем?

Поискав глазами, я заметил старую карту XVIII века – пожелтевшую, потрепанную и надорванную по краям. Она висела над другой полкой в дальнем конце комнаты. Я вернулся к глобусу и стал медленно поворачивать его влево, пока и на нем, и на карте в центре не оказался Новый Свет.

– Вроде… подходит?

И тут мне в голову что-то прилетело – «бум!» – и свалилось на пол. Взглянув вниз, я увидел книгу, а когда поднял глаза, еще один том вылетел с покосившейся полки и угодил мне прямо в лоб. Еще удар. Затем посыпались остальные: одна, вторая, третья. Уворачиваться стало невозможно; я закрыл голову руками и бросился к выходу. Ручеек падающих книг превратился в поток, поток в водопад, а водопад в лавину, которая начала заполнять комнату. С каждой полки каждого стеллажа книги срывались вниз, скапливаясь на полу и затапливая пространство. Уровень «воды» рос подобно океанскому приливу; я карабкался по этой бумажной горе, получая болезненные удары по всему телу. Перед глазами все плыло, ребра ныли, у меня раза три перехватывало дыхание. Когда я добрался до двери, гигантский вал из энциклопедий, фолиантов и кожаных переплетов достиг потолка и с оглушительным, сокрушительным грохотом обрушился на меня. Я рванулся влево, к двери, и за секунду до того, как меня накрыло, распахнул ее и кубарем ввалился в следующее помещение, с силой захлопнув створку.

Когда я переступил порог, снаружи воцарилась странная тишина – ни грохота падающих книг, ни треска ломающихся полок. Словно всего этого хаоса никогда и не существовало. Я быстро осмотрел себя и ощупал – к счастью, ни переломов, ни ушибов. Наконец-то я позволил себе перевести дух.

– Мать твою, – выдохнул я. – Так, ладно. Ладно. Я цел. Я здесь. Я справился.

Немного придя в себя, я оглядел гостиную, в которой уже бывал не раз, и вспомнил инструкции из записок. «Разжечь камин в гостиной».

Что ж, проще некуда. Нужны только спички и дрова.

Я оглядел комнату и обнаружил, что на полу перед камином уже разложены старые газеты и растопка. На каминной полке лежали спички; я вытянул последнюю, чиркнул о коробок, и вспыхнул крошечный огонек. Я бросил его в топку. Но не успел я даже развернуться в сторону кухни, как пламя взревело и набрало силу с пугающей скоростью.

Секунду спустя послышался еще один свист пламени – я резко обернулся и увидел, что второй камин в комнате тоже зажегся сам собой. Пока я пытался осознать происходящее, огонь начал распространяться так же стремительно и угрожающе; языки пламени вырвались наружу, взвились до самого потолка и перекинулись на обветшалый ковер. Дымоходы в этом заброшенном месте были настолько забиты сажей, что едкий дым повалил прямо в комнату. Заметив это, я упал на пол и пополз. Но огонь оказался куда быстрее: меньше чем за минуту он пожрал диван у самой двери. Затем пламя добралось до стола – старое, ничем не обработанное дерево вспыхнуло мгновенно, затрещало и начало осыпаться пеплом. Вскоре я почувствовал, как жар лижет ноги и давит на спину. Бросив попытки ползти, я вскочил и побежал.

Я перемахнул через второй диван и столик как раз в тот момент, когда потолок позади с треском обрушился. Но стоило мне добежать до следующего мебельного гарнитура, как пламя из второго камина, уже поглотившее все вокруг, перекинулось на мои брюки и поползло выше. За считаные секунды я превратился в живой факел. Ни крики, ни отчаянные попытки сбить огонь не помогали. Волосы обуглились, одежда сгорела, а кожа начала пузыриться, чернеть и плавиться. Боль была неописуемой, но я знал, что на кухне должна быть вода. Собрав остатки сил, я доковылял до двери, распахнул ее и ввалился внутрь, захлопнув створку за собой...

...и замер. Снова ощупал себя. Я дышал. Волосы были на месте, и – черт возьми – огонь не оставил на мне ни единого следа. Даже одежда оказалась лишь слегка помята, как обычно. Привалившись к двери, я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

Когда я их открыл, то увидел кухню – как и ожидалось, она была в еще более плачевном и запущенном состоянии, чем предыдущие комнаты. Свет давно погас, дерево прогнило и заплесневело, а развешанные кастрюли и кухонная утварь висели криво или были сломаны.

На столешнице я увидел свою цель. «Съесть плод из вазы → бильярдная». Вот только ваза больше не ломилась от свежих фруктов. Теперь в ней лежало нечто, напоминающее плесневелую, насквозь прогнившую жижу. Над ней роилось плотное облако мух.

– Ну уж нет. Ни за что. Ни за какие коврижки, – произнес я вслух. Но сам понимал: другого пути к спасению нет. Я подошел к вазе, зажмурился и запустил руку в копошащуюся массу насекомых, нащупав нечто, что когда-то, вероятно, было яблоком. Сделав несколько глубоких вдохов, я повторил про себя: «Это временно, как и огонь». Зажал нос и начал жевать эту дрянь так быстро, чтобы не успеть почувствовать вкус, и проглотил целиком.

Сказать, что фрукт просто испортился – значит ничего не сказать. Это была тошнотворная, омерзительно прогорклая гниль; половина этой субстанции прилипла к зубам, и мне пришлось слизывать ее или выковыривать пальцами. Меня замутило. Я содрогался в рвотных позывах, но сдерживался из последних сил, боясь, что если меня вырвет, то «достижение» аннулируется и придется начинать игру заново – или доедать остатки, перемешанные с собственной блевотиной. Кое-как проглотив все, я бросился к двери и с грохотом закрыл ее.

К счастью, Лабиринт оказался достаточно милосерден, чтобы стереть и этот привкус. Но память осталась. Убедившись, что гниль покинула мой желудок, я позволил выйти всему остальному и с влажным хлюпаньем выплеснул содержимое желудка прямо на пол.

Впрочем, местному декору это уже никак не могло повредить. Бильярдная, как и все остальное, пребывала в полнейшем упадке. Потолок почти полностью обвалился, а стол, на котором мне предстояло загнать восьмой шар (если память не изменяла), был старым и лишился сукна. Кий на нем лежал, а вот шаров нигде не было видно.

– Да издеваетесь вы, что ли... – пробормотал я под нос, осознавая масштаб предстоящих поисков. Но тут из дальнего угла донеслось нечто влажное: то ли чавканье, то ли хлюпанье. Я обернулся. Шары нашлись – они лежали у лап огромного, изъеденного чесоткой и, скорее всего, бешеного мастифа, который грыз их за неимением нормальной еды. К счастью, зверь был прикован цепью к столу в глубине комнаты, но насколько длинной была эта цепь, я не знал.

Секунду спустя пес заметил меня. Он встал и уставился в упор; долгое время мы просто изучали друг друга. Оскаленные зубы, агрессивная стойка и тягучие нити слюны, свисающие с брылей, не оставляли иллюзий относительно его намерений.

Прежде чем сделать шаг, я перебрал в голове несколько планов, как заполучить восьмой шар, не вступая в схватку с этой тварью. Я думал о том, чтобы забить пса кием до бесчувствия с безопасного расстояния или как-то его отвлечь. В итоге я решил использовать кий не как оружие, а чтобы просто выкатить шар подальше от него. Любое движение шара в мою сторону уже было бы победой. Бросив собаке кусок дерева, чтобы она чем-то заняла пасть, я присел и начал осторожно тыкать в кучу замусоленных бильярдных шаров. Они разлетелись в разные стороны, но я так сосредоточился на восьмерке, пытаясь подтолкнуть ее к себе, что совершенно упустил из виду пса. Деревяшку он проигнорировал. Мастиф прыгнул, перехватил мой кий челюстями и мотнул головой так, что швырнул и его, и меня вместе с ним прямо в стену.

ХРЯСЬ.

Я повалился на пол. Не успел я прийти в себя, как этот рычащий, лающий демон уже несся на меня с чудовищной яростью. Цепь не дала ему добраться до моего горла, но после панической борьбы он ухитрился вцепиться мне в лодыжку. Пес начал волочить меня в свой угол, пока я вопил, впиваясь ногтями в доски пола, но все было тщетно. В этот момент произошли две вещи, сыгравшие мне на руку. Во-первых, во время нашей возни шары раскатились по полу, и восьмерка оказалась в пределах досягаемости. Во-вторых, мне удалось извернуться и со всей силы заехать зверюге по челюсти свободной ногой, прежде чем он успел нанести смертельный удар.

Я вырвался, доковылял до восьмерки, водрузил ее на стол и снял со стены новый кий. Прицелился – ну же, милая. Давай, давай, давай... Удар – и шар в лузе. «ЕСТЬ!»

Но через полсекунды пес сорвался с цепи и рванул в мою сторону. У меня было мгновение на реакцию; я перевернул стол, чтобы сбить мастифа с толку, и сломя голову бросился к выходу, пока он несся за мной. Он оказался быстрее. Пес прыгнул, зарычал, и я перехватил его за горло в дюйме от своего лица. Его дыхание смердело концом света: разлагающейся плотью, костями, болезнью и тленом. Давясь рвотой, я толкал его и пятился к двери, но зверь прыгнул снова, сбил меня с ног и второй раз вцепился в мою многострадальную ногу. Я заорал, засучил конечностями, и рука наткнулась на обломок кия под перевернутым столом. Я схватил его, вогнал псу в пасть и вырвался, пока он скулил и скреб лапами рану. Я не стал ждать, выплюнет он дерево или нет, просто ввалился в гардеробную и с грохотом захлопнул дверь. Боль утихла.

Осталось три комнаты. Осталось три комнаты. Осталось три комнаты.

Немного погодя я открыл глаза и на всякий случай снова ощупал себя. Цел. Труп в кабинете ясно давал понять: эти опасности – не просто иллюзии, но все, по крайней мере, возвращалось в исходное состояние, стоило двери закрыться за игроком. Я огляделся. Посреди потолка мигала голая лампочка, давая ровно столько света, чтобы разглядеть одежду, но не пол. Я не придал этому значения, вспомнив инструкцию: Найти ключ в правом кармане пальто.

В гардеробной висели десятки, сотни всевозможных вещей: кожаные куртки, твидовые пиджаки, строгие пальто, ветровки, пыльники. Я начал с ближайшего; в карманах – ничего, кроме ворса. То же самое ждало меня и в следующих четырех пальто.

Лишь на пятом до меня дошло, что это вовсе не ворс.

– Ой! Какого... – я выдернул руку и увидел на коже красный волдырь с точкой прокола посередине. Я моргнул. Снял пальто с вешалки и вытряхнул его над полом. Звона ключа не последовало, зато даже в тусклом свете я разглядел паука, который шлепнулся на пол и юркнул в тень. Я посмотрел на руку: она начала опухать и гноиться, хотя с момента укуса не прошло и десяти секунд.

С этого момента я перестал совать руки в карманы и начал просто вытряхивать одежду. И в каждом, абсолютно в каждом пальто сидело от одного до четырех пауков. К двадцатой попытке вокруг стоял непрекращающийся шорох – орда расползалась по полу, шныряла туда-сюда, перебиралась через мои ботинки и ползла по ногам. Ключа все не было. Нервы начали сдавать.

– Твою ж... – я схватился за предплечье. Очередной укус. Виновник скрылся прежде, чем я успел отомстить. Первая рана на руке раздулась так, что вся конечность налилась тяжестью, а на ногах и щиколотках живого места не осталось. Что бы это ни был за вид, яд у них оказался чертовски мощным и быстродействующим. После десятка укусов я стал вялым. Мышцы перестали слушаться – я запинался на ровном месте, дыхание замедлилось. К тому моменту, когда я нащупал ключ в правом кармане сорок первого пальто, я считал их по ходу дела, в глазах уже двоилось. Я схватил его и тут же рухнул на пол.

И тогда нахлынула орда. Из теней позади, спереди, с боков и сверху – пауки были повсюду. Только на одном адреналине я заставил себя подняться, хотя это было труднее всего, с чем я сталкивался до сих пор. Тело с головы до пят покрывали волдыри и жалящие раны. Пауки были на ладонях. В ботинках. Под одеждой – везде. Они ползали по шее, по лицу, лезли в глаза, пока я неуклюже тащился к двери. Каждый шаг казался милей. Когда я наконец накрыл ладонью ручку и с нечеловеческим усилием вставил ключ (чудо, что я его не выронил – это стало бы смертным приговором), твари уже лезли мне в уши, в нос и в рот. Я пытался стиснуть зубы, но лицевые мышцы так отекли, что я не мог помешать им вползать внутрь и проскальзывать в горло. Я даже не мог кашлять. Все, что мне оставалось – вложить последние крохи сил в поворот ручки. Я тянул дверь запястьями, которые настолько распухли и покраснели, что каждое движение отзывалось хрустом ломающихся костей. Когда створка поддалась, я шагнул вперед ногами, которые так раздулись, что ботинки едва не лопались. Свет из соседней залы озарил гардеробную, выхватив из тьмы скелеты как минимум дюжины бедолаг, которые так и не вышли.

Я захлопнул дверь и рухнул, жадно глотая воздух. Как и прежде, раны исчезли, я был здоров: ни одного паука на коже или под одеждой. Но, как и в случае с гнилыми фруктами, память осталась.

– ЧТО ЭТО ЗА МЕСТО ТАКОЕ?! А?! – закричал я. Ответа, конечно, не последовало. В ярости я подошел к банкетному столу, схватил ближайший стул и со всей силы швырнул его вдоль столешницы. Тарелки и кубки полетели на пол, разлетаясь на тысячи осколков. Стул проскользил до самого конца стола и замер. Там, на другом краю, стоял кубок – нетронутый и чистый.

Испить из кубка → галерея.

Какое-то время я не шевелился. Просто сверлил его взглядом, чувствуя, что он делает то же самое – совсем как тот пес. Мой мозг лихорадочно перебирал варианты того, что может быть внутри.

Прокисшее молоко.Или чаша с насекомыми. Или свежая кровь.

Я был настолько измотан и подавлен, что одна мысль о необходимости пить какую-нибудь мерзость вызвала у меня слезы. Но я все равно заставил себя идти. Подойдя вплотную, я, хоть это и было плохой затеей, заглянул внутрь.

Похоже на вино. Я понюхал – пахнет вином. Поднял кубок, взболтал содержимое – тягучесть как у вина. Вытерев глаза, я собрал волю в кулак, приметил выход – позади и слева, зажал нос и осушил чашу.

Вкус был сладким. Совсем не алкоголь, как я ожидал, а нечто приторное, густое, прохладное и освежающее. Я выпил все до капли. Вытер рот, и не успел я подумать: «Это было слишком просто, в чем подвох?», как заметил, что выходов теперь, как ни странно, два.

Точнее, не просто два выхода – все вокруг поплыло, и я понял, что у каждого предмета появился двойник. Две двери. Две пары ног. Четыре руки, два стола, два кубка.

Я подумал: «Хм, странно», и тут же повалился на пол. Координация снова отказала: я не мог ни двигаться, ни соображать, ни фокусировать взгляд, ни дышать.

Дышать стало мучительно, до крика больно – каждый вдох приносил в легкие огонь. Вскоре яд так раздул мне горло, что воздух перестал проходить совсем. Я пытался судорожно глотнуть кислород, но не мог. Пытался засунуть пальцы в рот и расширить дыхательные пути – все тщетно. Я содрогался в конвульсиях, извивался, впивался ногтями в собственную шею, имитируя отчаянные попытки вздохнуть, но не получал ни капли воздуха.

Последней связной мыслью было то, что спасение, как всегда, ждет только у выхода. Игнорируя бунт собственного тела, я приказал ему подняться. Я шатался, спотыкался и падал в сторону двери, поднимался и падал снова, но каждый раз чуть ближе к цели, забивая в колени занозы. Вскоре даже тот тусклый свет, что был в этой проклятой комнате, начал резать глаза. Каждое движение превратилось в агонию. Но я зашел слишком далеко, чтобы сдаться и, уже теряя сознание, дотянулся до двери, рванул ее на себя и вывалился наружу. Только когда створка с грохотом закрылась, смог вздохнуть.

– Еще не сломали меня, ублюдки, – прохрипел я, заходясь в яростном кашле. – Еще нет.

Впереди ждала портретная галерея.

Пройти насквозь.

К этому моменту я окончательно лишился иллюзий: ни одна комната в этом безумном месте не была простой. И чем туманнее были инструкции, тем сложнее было им следовать. Я огляделся в поисках опасностей, но ничего не увидел. Ни пауков, ни собак, ни огня, ни яда, ни падающих книг; здесь даже не было привычной тьмы. Зал был таким же ветхим, как и предыдущие, но дыра в потолке позволяла лунному свету заливать пространство. В этом сиянии передо мной предстал лишь длинный коридор, увешанный старинными портретами.

Я пошел вперед – медленно, осторожно, чувствуя, как волосы на затылке и руках встают дыбом. Сначала бояться было действительно нечего.

Но потом я перевел взгляд на сами картины и понял, что они стареют. Когда я замирал, процесс прекращался, но стоило мне продвинуться хоть на дюйм к концу зала (который утопал в такой густой тени, что двери не было видно вовсе), фигуры на холстах начинали меняться. Не резко, не быстро – просто мелочи тут и там. Новая морщинка. Потускневшая ткань платья.

Единственным портретом, который я видел на протяжении всего пути, была та самая величественная женщина в синем. С каждым моим шагом она старела на год. Когда я вошел, она была юной, яркой и живой, с солнцем за спиной и в сияющем платье под цвет неба. Но на середине пути даже небо на картине посерело. Волосы женщины стали почти белыми, улыбка сменилась усталостью, а платье превратилось в ветхую, измятую и выцветшую тряпку. Она выглядела невыносимо печальной, и меня пронзило осознание: я сам убиваю ее. Каждый мой шаг приближал ее к смерти. Я остановился перевести дух, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Мне почти хотелось сказать ей, как мне жаль.

Я сделал еще один мучительный шаг вперед. «Почти на месте», – твердил я себе. «Почти выбрался». Тазобедренный сустав прострелило болью. Дыхание стало тяжелым (снова, но по совсем иной причине), я обливался потом. Провел рукой по лбу, по гладкой коже головы и попытался выровнять шаг...

Стоп. Почему кожа головы гладкая?

Я ощупал макушку обеими руками. Ничего, кроме кожи. Посмотрел на руки – за те несколько минут, что я провел здесь, они состарились до неузнаваемости: морщинистые, с вздутыми венами и старческими пятнами. Ощущение ужаса, гнева и замешательства накрыло меня с головой. Я оглянулся, но знал, что пути назад нет. Только вперед, хотя каждый шаг приносил все больше боли. Суставы ныли. Глаза слезились от усталости. Я снова взглянул на портрет: женщина на холсте была уже глубокой старухой лет восьмидесяти или девяноста, на пороге смерти, у которой не осталось сил даже на гримасу. Я рванулся вперед, посмотрел на свою одежду – она тоже превратилась в истлевшие лохмотья. Старение шло по экспоненте: в начале комнаты шаг стоил мне месяца жизни. Потом месяца превратились в два, в три. К середине зала я старел на год с каждым шагом, а теперь... теперь каждое движение ноги стоило мне десятилетия или больше.

Вскоре я уже не мог стоять и просто полз; локти дрожали и подкашивались. И наконец – всего в паре рывков от того места, где должна была быть дверь (в тенях все еще невозможно было ничего разобрать), но в вечности от моего нынешнего состояния – я рухнул. Сил не осталось. Я в последний раз взглянул на картину. Плоть исчезла; остались лишь кости и прах.

И тогда от меня тоже остались одни кости.

Я не знал, что такое истинная тьма, пока не умер в Лабиринте. По ту сторону не было абсолютно ничего. Совсем. Я не видел собственной руки перед лицом, не было ни единой искры, которая дала бы чувство направления. Я просто парил в пустом, не оформленном пространстве. Время здесь не имело значения, но я смутно чувствовал, что провел там очень, очень много времени. Недели, месяцы, годы или десятилетия.

К тому моменту, когда передо мной возникла дверь, я уже давно забыл о Лабиринте и о том, кто я и что я. Просто открыл ее, как самую естественную вещь в мире. Внутри я увидел столп света, пульсирующий в ровном ритме. Как сердце. И тогда ко мне все вернулось.

Сердце подскажет выход.

Воспоминания об этом месте хлынули потоком. Меняющиеся комнаты. Стремительное гниение. Книги, огонь, тухлятина, пес и старение до самой смерти – все сразу. Я заставил себя шагнуть в этот свет и...

...И вывалился на траву. Поднял взгляд и увидел звезды. Я стоял перед особняком в сумерках. Инстинктивно подавил резкий укол облегчения и надежды, пока не закончил самоосмотр. А потом – позволил себе все. Я был жив. Жив, я дышал, я снова был молод и невредим. Впервые за долгие часы, дни или бог знает сколько времени я чувствовал себя свободным. Я смеялся и плакал одновременно, убегая прочь от этого жуткого места, мимо ворот, в поле, где все еще стояла моя машина.

Через час я был дома и провалился в глубокий, спокойный сон. Скажу лишь одно: кошмар в Лабиринте полностью и окончательно излечил меня от тяги к адреналиновым хоррорам. А вам посоветую: если когда-нибудь найдете в почтовом ящике черный конверт – выбросьте его к чертям.

А еще лучше – сожгите.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

— Эй, Матвеич! — кричу я ему.

Вижу, как его плечи поникают. Делает вид, что не слышит, начинает что-то втирать одному из подчинённых, пока остальные готовятся снова наворачивать заглушку на тоннель.

— Матвеич! — повторяю я уже громче. — Вопросик есть.

Пара мужиков оборачиваются, смотрят на меня, сидящего в своей будке-вагончике у старой гравийки, что ведёт прямо в эту чёрную дыру. Я им улыбаюсь, машу. Один закатывает глаза. Второй просто мотает головой.

— Матвеич! — ору в третий раз.

— Да погоди ты, не гони лошадей, Петрович! — наконец отзывается он. — Работаю я!

Какое там работаю. Лясы точит. Это, в общем-то, всё, чем он тут занимается, не считая его коронной фразы про баб и дела. Процесс-то автоматизирован, бригадир тут для галочки. Да я и сам уже мог бы командовать, столько раз видел одно и то же. Каждый вечер. Кроме тех редких выходных, которые мне сейчас ой как не помешали бы.

Когда я вообще в отпуске был последний раз? Да хоть бы одну ночку отдохнуть… Не помню. Всё слилось в один бесконечный, тянущийся день. Вы ведь знаете, как это бывает?

— Сам с собой болтаешь, Петрович? — Матвеич подходит к моей будке, привалившись плечом к открытой двери.

— Постоянно, — отвечаю. — Так время быстрее пролетает.

Матвеич косится через плечо на своих парней, которые уже цепляют тросами массивную стальную плиту. Через пару часов она все равно снова окажется на земле, но кого это волнует. Ничего тут не попишешь. Когда он снова смотрит на меня, в глазах его горит хитрый огонёк.

— Слушай, я тут поговорить с тобой хотел… — говорит он, облизывая губы.

— О, а я как раз с тобой хотел. Потому и звал.

Он снова облизывает губы, но уже хмурится. Не любит Матвеич, когда ему напоминают, что формально главный тут я. Потому что на мне — протокол наблюдения.

— А, ну да. Ты ж звал, — цедит он с напускной важностью. — Валяй. Чего у тебя там, Петрович?

— Вы вот каждый вечер эту заглушку ставите, так? Болтами крепите, пеной этой по краям проходитесь, что вам фирма выдает…

— Да, Петрович, именно. У меня вон ребята как раз этим сейчас и занимаются.

— Да знаю, знаю. Я вот о чем подумал… а что, если не надо?

— В смысле?

— А что, если не заморачиваться? Просто оставить плиту там же, где она всё равно окажется. По-моему, чисто профессиональному мнению, вся эта возня — пустая трата времени и ресурсов. Особенно учитывая то, что я слежу, чтобы оттуда ничего не вылезло. — Я пожимаю плечами. — Ну, или хотя бы далеко не убежало.

Матвеич кивает, будто всерьёз обдумывает мои слова. А потом поднимает кулак.

— Вот тебе мой ответ, можешь так и записать, — говорит он, и из кулака медленно образуется дуля.

— Мило, — говорю я, стараясь изобразить улыбку. — Но я серьезно.

— Ты хочешь, чтобы меня уволили? Так, Петрович? Чтобы всех этих работяг тоже по миру пустили?

— Да нет, конечно.

— А так и будет, если мы перестанем дыру затыкать. Сядем все в лужу. Потеряем дом, машину… может, и семью. Ты женат, Петрович?

— Не довелось.

— А дети есть?

— Нет.

— Ну вот и не понять тебе. — Он трет лицо и снова смотрит на тоннель. Двое мужиков по обе стороны плиты орут что-то крановщику, направляя заглушку. Потом Матвеич снова смотрит на меня. — Ты в контору с этим уже звонил?

— Да нет, что ты. Решил сперва с тобой посоветоваться. Узнать твое мнение.

— Мое мнение — не лезь, Петрович. Ты делай свою работу, а я — свою.

— Уверен, ты и твои ребята найдёте другую, более осмысленную работу.

— Осмысленную? Ты о чем вообще, ё-моё? Ты знаешь, сколько нам платят за этот ежевечерний цирк? Я работаю, считай, четыре часа в день, шесть дней в неделю. Нехило, а?

— Жаль, что не семь. Сменщик твой, Павлов, тип весьма неприятный, вечно мусорит тут.

— Поговорю я с ним. И да, ты прав, тип он неприятный. Зато у меня есть один выходной, чтоб с семьей побыть. — Он делает особое ударение на слове «семья», и я понимаю намёк.

— Ладно, извини. Проехали, — говорю я.

— То-то же, — отвечает он. И снова облизывает губы. — Так вот, о чем я хотел поговорить…

— ОСТОРОЖНО! — раздается дикий крик.

Работяги шарахаются в стороны. Один из тросов, держащих плиту, с треском лопается. Огромная стальная дура раскручивается, кран теряет равновесие и начинает заваливаться.

— УХОДИ ОТТУДА! — вопит Матвеич, маша руками и бросаясь к тоннелю.

Я спешу занести инцидент в рабочий журнал. Потом смотрю, как вся бригада отскакивает и зажимает уши. Я точно знаю, что сейчас будет, и тоже затыкаю уши. Хоть я и привык, что плита падает каждую чёртову ночь, хоть в этот раз меня предупредили. Обычно грохот застает врасплох.

Когда плита с оглушительным лязгом врезается в землю, я всем телом чувствую вибрацию. Даже через ладони звук — неприятный, даже болезненный.

Когда реверберации стихают и Матвеич заканчивает орать на работяг, он, пожимая плечами, бредёт обратно к моей будке.

— М-да, ну и грохот, — говорит он.

— Вот именно, — отвечаю я. — Потому и предлагал не запечатывать.

Он хмурится и вскидывает бровь. Я вздыхаю. Мне-то с этим грохотом жить каждую ночь. И всегда без предупреждения. Я засовываю мизинец в ухо, кручу им, потом вытаскиваю. Скоро оглохну, наверное.

— Ну а что поделать? — говорит Матвеич. — Бывает, Петрович.

— А обязательно, чтобы бывало? Что, если вы, как обычно, приедете и просто… не будете её ставить?

— Это не по инструкции.

— Знаю, знаю. Но могло бы быть…

— Петрович, нет у меня на это времени. У меня у дочки сегодня выступление. Плита должна быть на месте. Как и всегда. Мне за это платят.

— Знаю, знаю. Но послушай… о чем ты хотел поговорить? Ты уверен, что даже не рассмотришь…

— Господи, Петрович, ты можешь хоть на секнду заткнуться и послушать?

Я поднимаю руки и откидываюсь на своем табурете.

— Извини. О чем ты хотел поговорить?

Матвеич протискивается в будку, где места и для одного-то в обрез. Мне приходится поджать ноги. Он оглядывается по сторонам. Убедившись, что все заняты, он наклоняется ко мне ближе.

— Тут, короче, ребята одни приедут сегодня ночью.

— Какие ребята?

— Про «Паранормальщиков» слышал?

Я отрицательно мотаю головой.

— Ну, я так и думал. Большые звезды Ютуба. Мой младший их постоянно смотрит. Ну и ляпнул где-то, что его батя, мол, руководит бригадой, которая каждый вечер запечатывает легендарный Холатчахльский тоннель.

— Холатчахльский? Это какой?

Он несколько секунд пялится на меня, совершенно сбитый с толку. Потом, не сводя с меня глаз, тычет пальцем в окно.

— Вот этот, Петрович. Вот это — Холатчахльский тоннель.

— Да? А я и не знал, что у него имя есть.

Он делает глубокий вдох, надувает щёки и медленно выдыхает.

— Ну ты и фрукт, Петрович.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

— А.

— Короче, эти ребята вышли на меня и спросили, можно ли им получить доступ к тоннелю.

— Доступ? В смысле?

— В смысле, они приедут сюда, поснимают тоннель, как он откроется. Потом зайдут внутрь, сделают свое ютуб-видео, и всё.

— И всё?

— Ну да. Приехали, сняли, уехали. Никому никаких проблем. — Он наклоняется ещё ближе, и от него несёт салатом с майонезом. — Ты сидишь тут, ничего не делаешь, даёшь им заниматься своими делами, а я тебе за это прилично отстегну.

— Отстегнешь?

— В долю возьму.

— В долю?

— Господи, Петрович, ты тупой, что ли? Денег тебе дам. Процент!

— А-а-а. — Я смотрю в окно, что нелегко, когда лицо Матвеича прямо передо мной. — Не, я пас. Но спасибо за предложение.

Его глаза сужаются.

— Ты пас? Это что значит? Ты отказываешься?

— Ага. Именно это и значит. Нет! У меня строгий приказ. Никого не впускать, ничего не выпускать. Это моя работа. Тебе платят за то, чтобы ты запечатывал тоннель, а мне — чтобы я следил, чтобы у тоннеля никто не крутился, когда он откроется.

— Мы говорим о серьезных деньгах, Петрович. Пара-тройка «зеленых купюр» тебе в карман. За то, чтобы просто посидеть и ничего не делать.

— Но «ничего не делать» — в мою обязанность не входит.

— Ты так в этом уверен? Ты целыми днями сидишь в этой будке и пялишься в дыру в горе. По-моему, это и есть «ничего не делать».

Я просто улыбаюсь ему в ответ. Что происходит после того, как тоннель открывается, — не его ума дело. Ему не положено знать.

— Нет, спасибо. Но я ценю, что ты решил меня в свою аферу вписать.

— Это не афера! Господи, Петрович, что с тобой не так? У меня дочь в институт поступает. Вторая вот балетом этим… А сынуля, скоро весь дом обожрёт. Мне очень нужны деньги, Петрович!

— Я думал, контора тебе хорошо платит.

На мгновение мне кажется, что он меня сейчас ударит. Но он отстраняется, в сотый раз облизывает губы и выходит из будки. Тычет в меня пальцем, глаза злые.

— Они будут здесь после заката. Я сказал им не опаздывать. Ты дашь им сделать свое дело.

— Извини, Матвеич, не могу. Политика компании. К тому же, это небезопасно.

— Небезопасно? Да оттуда ничего не вылазит! Ты афёру хотел, да? Так вот, вся эта работа — одна сплошная афёра! Контора гребет миллионы от правительства за то, что каждый день запечатывает тоннель, который отказывается оставаться запечатанным! Как это вообще возможно? Почему контору до сих пор не прикрыли?

— Все это резонные вопросы, — говорю я, зная, что он боится задать главный вопрос. А именно: почему тоннель постоянно нужно запечатывать? Подозреваю, он и не хочет знать. На его месте я бы тоже не хотел. Но у меня нет такой роскоши. Я, к несчастью, знаю.

— Ты серьезно будешь тут в бутылку лезть, да, Петрович?

— Не знаю насчет бутылки, но да, я буду делать свою работу. Никого не впускать, ничего не выпускать.

— Козёл ты, — бормочет он и уходит.

Его бригада почти закончила. Одна группа заливает пеной швы по краям плиты, другая затягивает огромные анкерные болты, вгоняя их прямо в скальную породу. По моим прикидкам эта махина должна весить тонны две, если не больше.

Матвеич отдает последние распоряжения, помогает своим убраться и запрыгивает в свой фургон. Кран загоняют на платформу тягача. Колонна из нескольких машин трогается с места. Матвеич сквозь лобовое стекло сверлит меня взглядом.

А потом они уезжают, оставляя меня наедине с собой и моей книгой. Сегодня у меня зачитанный до дыр детектив. Я ставлю табурет к задней стене будки, откидываюсь и открываю книгу. Закидываю ноги на полочку под окном, которое смотрит прямо на тоннель.

Проходят минуты, час, потом два. Солнце скрылось за горизонтом, и автоматически щелкнули фонари — внутри будки и снаружи. Светят они тускло, отчего всё вокруг выглядит жутковато. Не то чтобы этому месту нужно было придать лишний антураж. Жуткая атмосфера тут, так сказать, в базовой комплектации.

— Эй.

Я подпрыгиваю и роняю книгу, напуганный парнем, который внезапно материализовался у двери моей будки. Молодой, лет двадцати пяти, не больше. Тощий, с короткой стрижкой и намёком на усы. Он мне улыбается.

— Петрович? — спрашивает он.

— Он самый, — отвечаю. — Извините, но это закрытая территория. Вам нужно немедленно уйти.

— Уйти? Не, я Стас. Стас Лобов. — Он, должно быть, видит недоумение на моем лице. — Из «Паранормальщиков». Матвеич сказал, что поговорил с вами.

— Ах да, поговорил. И я отклонил его предложение. Я не могу дать вам доступ к тоннелю.

На лице парня появляется удивленние.

— Почему?

— Это моя работа. Никого не впускать, ничего не выпускать.

— Ничего не выпускать? А что, оттуда что-то выходит? Хоть раз выходило?

— Нет. Потому что я хорошо делаю свою работу.

— Матвеич упоминал, сколько мы ему платим? Он сказал, что поделится с вами и проблем не будет. Но похоже, проблема у нас всё же есть.

— Да нет проблем. Я просто не могу вас впустить.

Он облизывает губы, точь-в-точь как Матвеич. Это что, мода такая пошла? Оглянувшись на дорогу, он вздыхает и вытаскивает из заднего кармана джинсов толстый конверт.

— Понял. Хочешь больше, чем процент. — Он вскрывает конверт, отсчитывает внушительную пачку купюр и протягивает мне. — Штука баксов устроит?

Я отмахиваюсь от денег.

— Нет, спасибо. Мне не нужны ваши деньги. Доброй ночи.

Он смеется, но от смеха веет фальшивостью.

— Ты знаешь, кто я? Сколько у нас подписчиков?

— Вы Стас Лобов из «Паранормальщиков». Вы представились. А насчет подписчиков… я не совсем понимаю, что это такое, так что не могу ответить. Я нечасто выхожу в свет.

Он снова смеется, и на этот раз ему действительно смешно. Подозреваю, смешно ему из-за меня, но я привык.

— Вы что, видосы на телефоне не смотрите?

— Извините, у меня нет телефона. Только рабочий журнал, куда я всё записываю. — Я беру журнал и показываю ему следующую пустую страницу. — Я запишу этот разговор, как только вы уйдете.

— В том-то и дело, Петрович. Я не уйду, пока не получу свой материал.

К нему подходит здоровенный детина с какой-то хитроумной штуковиной в руке.

— Проблемы? — спрашивает он.

— Петрович тут говорит, что не пустит нас в тоннель, — отвечает Стас.

— Херня, — рычит детина. — Мы Матвеичу уже заплатили. Ты что, на бабки нас развести пытаешься?

— Что? Нет, конечно. Я просто не могу вас впустить. Никого не впускать, ничего не выпускать.

— И кто нас остановит? — спрашивает детина. — Да я только замахнусь, тебя ветром сдует.

— Не очень-то вежливо, — отвечаю я. — Господа, я вынужден попросить вас уйти. Пожалуйста.

— Не выйдет, мужик, — говорит Стас. Он смотрит на своего здоровенного друга. — Димон?

Детина злобно скалится и поднимает свою штуковину.

— Мы приехали снимать Холатчахльский тоннель. И мы его снимем.

— Кхм. Ну, похоже, мне вас не уговорить. Очень жаль.

— Нам плевать на твои сожаления, — Стас кивает в сторону тоннеля. — Мы сейчас поставим оборудование и снимем пару кадров снаружи. Вступительное слово. Во сколько тоннель открывается?

— Во сколько?

— Да, я это и спросил, мужик. С тобой что не так? Ты тормоз что ли?

— Тормоз? О, нет, определенно нет. — Я усмехаюсь. — На этой работе тормозить нельзя.

— Это что значит? — спрашивает Димон.

— Да какая разница, — отмахивается Стас. — Я ещё раз спрашиваю. Во сколько открывается тоннель?

— Когда ему вздумается. Может, через час. Может, прямо перед рассветом.

— А можешь открыть пораньше? — спрашивает Стас и снова машет пачкой денег. — Удвою.

— Извините, но нет.

— Утрою, учетверю…

— Стас, забей, — говорит Димон. — Просто снимем промо и подождём. Этот хмырь нас не остановит. Он же совсем хилый.

Оба звонко смеются.

— Да уж, Матвеич не врал. Ты странный тип, Петрович, — говорит Стас. — Пошли, снимем вступление.

— Что это у вас в руке? — спрашиваю я у Димона. — Эта штуковина.

— Это? — Он кивает головой. — Это мой телефон, мужик. Это свет. Это петличка. А это стабилизатор.

— Телефон всё это умеет?

— Ты вообще откуда? Ты что, в пещере живёшь?

— О, нет. Определенно не в пещере. Живу здесь, в этой будке.

Парни смеются и отворачиваются.

— Извините, господа, но вы не можете тут ничего устанавливать. Я вынужден попросить вас уйти, — говорю я им в спину.

Они меня игнорируют, но я привык.

— Давай здесь встану, свет хороший, — говорит Стас.

— Кхм. Как я уже сказал раннее, вам нужно немедленно уйти.

— Да забей, ты, — Димон даже не смотрит на меня.

Не успеваю я снова возразить, как раздается громкий удар, а затем — жуткий скрежет рвущегося металла.

— Ладно, теперь, похоже, уже поздно, — говорю я, спрыгиваю с табурета и, присев, открываю люк в полу будки.

Достаю свои инструменты. Шесть гранат, огнемёт, два пистолета и калаш, которым я редко пользуюсь. Обычно гранат и огнемёта хватает с головой.

— Вам лучше отойти, — говорю я, выходя во всеоружии из будки.

— Ни хрена себе… — говорит Стас, увидев меня с моими «инструментами». — Что за хрень в этом тоннеле обитает?

— Хороший вопрос. — Я прижимаюсь к стене будки. — Вам лучше отойти. Может, за будку спрячьтесь, пока всё не закончится.

— И упустить лучшие кадры? Ни за что! — орёт Димон.

Я пожимаю плечами. Каждому своё, полагаю.

Скрежет металла продолжается, перемежаясь с глухими ударами. Эти двое придурков даже не попытались сдвинуться с места.

— Эй, Стас, стрим не фурычит. Сети нет, — говорит Димон.

— Черт. Ладно, запишем материал и выложим по-старинке. Думаю, фанаты нас поймут. — Стас указывает на огромную плиту. — Смотри! Её же выгибает!

Я мог бы их снова предупредить, но знаю, что они не послушают.

Шум прекращается, и повисает тишина. Я готовлюсь, приседая на одно колено, огнемёт наготове.

Затем раздается несколько оглушительных хлопков, от которых я морщусь. Анкерные болты вылетают из скалы, каждый размером с предплечье. Я слышу, как они с треском врезаются в деревья. Один из болтов пропахивает в гравийке двухметровую борозду.

Снова тишина. Плита-заглушка качается, кренится и с грохотом падает на дорогу. Удар был такой силы, что обоих парней сбивает с ног.

Я содрогаюсь от этого ужасного звука и встаю.

— ТЫ ВИДЕЛ ЭТО?! ДИМОН, СКАЖИ, ЧТО ТЫ ЭТО СНЯЛ! — вскакивая на ноги орёт Стас. — Ох, мужик, не могу дождаться, когда посмотрю это в записи!

— Стас… — хрипит Димон.

— Ты снял, да?

— Бля… Стас…

Стас поворачивается и смотрит на своего друга, за которым я внимательно следил.

— Димон, ты в порядке?

— Не уверен. — Димон отнимает руку от живота и поднимает её, показывая приятелю ладонь, сплошь покрытую кровью. — Кажется, в меня… — Димон кашляет, и во все стороны летит кровавый туман. — Кажется, болт… — Он кашляет снова, и на этот раз изо рта вырывается уже струйка крови. — В МЕНЯ ПОПАЛ БОЛТ!

Стас бросается к своему приятелю и приседает, его руки дрожат над раной. Он не знает, что делать. Он смотрит на меня.

— ВЫЗОВИ СКОРУЮ!

— Не могу. Телефона нет, — говорю я, направляясь к открытому тоннелю. — Да и они всё равно сюда не приедут. Закрытая территория.

— К ЧЁРТУ! ВЫЗОВИ, МАТЬ ТВОЮ, СКОРУЮ!

— Рад бы, — вру я. — Но мне пора приниматься за работу.

Вот это уже была не ложь. Перешагнув через упавшую плиту, я подхожу к зияющей черноте.

— ЭЙ! Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! — кричу я. — БЫЛО БЫ ЗДОРОВО, ЕСЛИ БЫ МЫ МОГЛИ ПРОПУСТИТЬ ЭТУ НЕПРИЯТНУЮ ЧАСТЬ И ПРОСТО ПРОВЕСТИ СПОКОЙНЫЙ ВЕЧЕР!

На звук моего голоса из темноты, словно горная река, вырывается поток из тысяч огромных жуков. Я поливаю их из огнемета. Их чёрные хитиновые панцири лопаются и взрываются от жара, разбрасывая во все стороны жёлтые потроха. Воняют они так, как будто смешали тухлые яйца, болотную жижу и паленую шерсть.

— ГОСПОДИ, ОН, КАЖЕТСЯ, УМИРАЕТ! — визжит у меня за спиной Стас. — СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!

— Я и делаю, — отвечаю я, хотя вряд ли он слышит меня за ревом пламени.

Жуки пытаются увернуться, но я занимаюсь этим уже очень, очень, очень давно. Я прохожусь пламенем по всей площади, пока не испепеляю последнего. Затем бросаю огнемёт и срываю с пояса гранату.

— ЛАДНО, ЭТО БЫЛО ВЕСЕЛО, НО Я БЫ ХОТЕЛ ПОБЫСТРЕЕ ЗАКОНЧИТЬ ЭТИ ТЁРКИ! МОЖНО? — кричу я, выдергивая чеку.

Из тоннеля выстреливает черное щупальце. Я резко ухожу в сторону, позволяя ему пролететь мимо. Не теряя ни секунды, свободной рукой выхватываю пистолет и стреляю в щупальце. Из глубины доносится жуткий визг, и оно быстро втягивается обратно.

Я улыбаюсь Стасу, который обнимает своего друга и жалобно скулит.

— Значит, все-таки будем бодаться, — говорю я и бросаю гранату в тоннель.

Грохот, стон, а затем — очень большой взрыв. Из тоннеля вылетает фонтан черной крови и кусков плоти, осыпая всё вокруг. Я-то знал, что надо отойти. Стас и его умирающий друг оказываются с ног до головы покрыты этой мерзостью.

Я достаю ещё две гранаты, в каждой выдергиваю чеку и бросаю их внутрь. Стон переходит в вой.

— ХОРОШО, ЧТО ТЫ НАКОНЕЦ НАЧАЛО СЛУШАТЬ! — кричу я в тоннель. — ТАК И ПРОДОЛЖАЙ ОТСТУПАТЬ, ПОНЯТНО?

В ответ — рёв страданий.

— Этого всего могло бы и не быть, если бы ты послушалось меня…

Внезапно вылетает ещё одно щупальце, целясь мне прямо в голову. Я падаю, снова достаю пистолет и стреляю вверх, всаживая в тварь не меньше шести пуль, прежде чем она снова убирается. Печальный, жалобный стон изнутри почти заставляет меня пожалеть её. Почти.

Я поднимаюсь и подхожу ближе к тоннелю, стараясь не поскользнуться на смеси жучиных потрохов и ошметков плоти.

— Чувствую, ты сегодня просто так не угомонишься, — говорю я, снимая с плеча калаш. Я разминаю шею. — Ну давай. Тащи сюда всё, что у тебя есть.

Из тоннеля выбегает дюжина гниющих трупов, их скрюченные руки с обломанными ногтями тянутся прямо ко мне.

Я делаю тринадцать выстрелов. Все двенадцать оживших мертвяков падают. Затем я слышу, как внутри тоннеля падает ещё один. Я так и знал, что там был тринадцатый.

Снова раздается рёв, и я киваю.

— Я же каждый раз тебе говорю, что мы можем этого избежать.

Я вытаскиваю ещё одну гранату и небрежно бросаю её в тоннель. Поворачиваюсь спиной, когда она взрывается. Мерзкая жижа брызгает мне на шею и затылок. Чёрт. Теперь вся эта попала на волосы.

— Товарищ Петрович… — испуганно хнычет Стас. — Мне кажется… мне кажется, Дима не дышит.

— Вероятно он мёртв. Ему в живот прилетел полуметровый болт. Я даже удивлён, что он так долго продержался.

— ЧТО?! ЗАЧЕМ ВЫ ТАК ГОВОРИТЕ, СВОЛОЧЬ?! МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ УМЕР!

— Ага. Сочувствую. Я же вас предупреждал.

Я слышу скрежет и открываю огонь по тоннелю. Скрежет мгновенно прекращается, сменяясь громким влажным чавканьем.

— ВОТ ТАК. УБИРАЙСЯ, — кричу я.

Щелчок — калаш перестает стрелять. Я выбрасываю магазин и вставляю новый. Стою и вслушиваюсь. Слышу, как оно отступает. Влажное чавканье становится все тише и тише, пока не исчезает совсем.

Убедившись, что все кончено, я вешаю автомат на плечо и поворачиваюсь к Стасу. Он рыдает, уткнувшись лицом в окровавленную грудь своего мертвого друга.

— Да, неприятно вышло.

Я подхожу и стою над ними. Стас поднимает на меня заплаканные глаза.

— Сделайте что-нибудь. Вы должны помочь. Пожалуйста.

— Я и так пытался. Но вы не слушали. — Я перезаряжаю пистолет и целюсь. — Извини.

Делаю два выстрела. Один в голову Стасу, другой — в Димона. На всякий случай. Я же предупреждал, что это закрытая территория.

Потратив несколько минут на то, чтобы оттащить тела на пару метров вглубь тоннеля, я возвращаюсь в будку и убираю инструменты в люк. Затем выхожу, обхожу будку сзади, где у меня кран и шланг. Разматываю шланг, открываю вентиль и возвращаюсь на дорогу.

— Ни дня без бардака, — бухчу я себе под нос, смывая кровь и слизь с дороги, с плиты и со стен будки. Пару лет назад контора выдала мне насадку высокого давления, с ней работа идёт куда проще.

Час уборки, и все готово. Потом вспоминаю, что осталось последнее дело. Делаю глубокий вдох, опускаю голову и поливаю из шланга затылок и слипшиеся волосы.

— Холодно! — озорно голосю я, отряхиваясь от воды.

Сматываю шланг, закрываю кран и возвращаюсь в будку, где меня уже заждались мой табурет и моя книга.

Снова устроившись поудобнее, я закидываю ноги на полку и начинаю читать. И тут меня осеняет мысль. У этого Стаса в конверте было много денег. Надо бы забрать их и отдать Матвеичу. Он этого не заслуживает, но мне-то что с ними делать?

Я встаю, откладываю книгу и ковыляю из будки к тоннелю. Но не успеваю дойти до тела Стаса, как из глубины вылетают два щупальца, хватают трупы и утаскивают их в непроглядную тьму.

— Ладно, справедливо, — говорю я и машу рукой в сторону тоннеля. — Но на сегодня фокусов хватит, слышишь?

Будто в знак согласия раздаётся низкий стон.

— Вот и хорошо.

Обратно в будку. Обратно на табурет. И обратно к моей книге.

Жаль, конечно, что сын Матвеича больше никогда не увидит новых роликов своего любимого канала. Нет больше «Паранормальщиков». Но ничего, я подробно расскажу Матвеичу всё, что случилось этой ночью. А он уже перескажет сыну. Уверен, ему понравятся все эти кровавые подробности.

Дети ведь такое любят, правда?

По словам Харуто, он продолжал видеть окружающий мир. Однако во время тестов с цветами предметов, например новых цветных карандашей и карточек, которые он ранее не видел, в 98 % случаев он давал неверные ответы.

За неделю после возвращения в сознание его посетили 50 оперативников и 12 врачей, у которых через некоторое время начали проявляться первые симптомы воздействия объекта. Сам Харуто скончался от внезапно возникшего некроза мозга.

Так началась первая вспышка заражения объектом №211. Начало вспышки было зафиксировано 01.04.1963 в 14:37 по местному времени. Впоследствии станция была закрыта на карантин. 60 % всех сотрудников станции погибли спустя два часа после начала вспышки. Оставшиеся 40 % закончили ещё печальнее: 25 % совершили ###### различными способами, не выдержав психологического воздействия объекта №211, а остальные 15 % погибли после перехода в пятую стадию спустя неделю вследствие некроза головного мозга.

Официальное завершение Токийского инцидента №211 было объявлено 08.04.1963 в 22:14 после гибели последнего заражённого сотрудника. Общий уровень потерь персонала составил 100 %.

После данного инцидента, получившего название «Токийский инцидент №211» (01.04.1963 — 08.04.1963), был сформирован комитет по изучению объекта №211.

Инструкция для персонала в случае проявления первой стадии:

1. Пройдите гражданскую версию инструкции.

2. После того как объект отступит, сообщите дежурной группе о случившемся.

3. Выполняйте все указания дежурной группы и проследуйте в камеру изучения.

4. Пройдите месячный карантин в камере изучения.

5. Если инцидент произойдёт вновь или будет сопровождаться более тяжёлыми последствиями, немедленно нажмите ближайшую кнопку тревоги и приступите к выполнению гражданской инструкции.

В настоящий момент не существует способов уничтожить данную аномалию, включая объект №211-В.

На данной стадии объект начинает быть видимым для жертвы. Как правило, его не замечают среди других теней. Его появление объясняется тем, что мозг пытается подавить вмешательство объекта, но не справляется, вследствие чего возникает галлюцинация, в которой появляется эта тень. Однако данная версия всё ещё оспаривается и не считается полностью достоверной из-за ряда несостыковок.

Стадия 2. «Начало поглощения»

Если объект дошёл до второй стадии, то проявляются следующие признаки:

голоса в голове;

желание приблизиться к тени;

появление умиротворяющей музыки или белого шума;

потемнение в глазах из-за увеличения размеров тени.

Стадия 3. «Точка невозврата»

На данной стадии человек уже полностью открыт для воздействия аномалии, и закрытие глаз и ушей больше не приносит никакого эффекта.

Как правило, на этой стадии человека уже невозможно спасти от влияния объекта №211 без сильного химического вмешательства в работу мозга. Например, посредством резкого повышения уровня адреналина, кофеина, морфина или других веществ в организме. Однако такие методы чреваты сердечными приступами и инсультом.

Стадия 4. «Полное поглощение»

Стадия 4 длится от двух до пяти секунд, после чего человек полностью теряет сознание и разум, впадая в кому, из которой уже не может выйти.

Также отмирают ткани мозга, ответственные за зрение и осязание.

Стадия 5. «Восстановление сознания»

(Негарантированный исход!)

Стадия пять не гарантирована и считается самой нестабильной и опасной среди прочих.

На этой стадии телом завладевает объект №211, и человек с этого момента начинает считаться объектом №211-А.

Объект №211-А может вести себя как обычный человек до момента контакта с аномалией. Однако при контакте с объектом №211-А все, кто разговаривал с ним, касался его или длительное время находился с ним в одном помещении, начинают проявлять первую стадию заражения объектом №211, причём в более тяжёлой форме, чем при изначальном варианте заражения: с большим количеством теней и голосами в голове уже на первой стадии.

Также вероятность того, что после четвертой стадии жертва перейдет в стадию пять, увеличивается на 56 % относительно первоначальных 5 %.

Для предотвращения массового заражения была разработана инструкция для гражданского населения. Она должна всегда находиться в открытом доступе в сети независимо от обстоятельств в стране.

Как было указано ранее, теория о галлюцинациях не считается полностью достоверной из-за ряда несостыковок.

К ним относятся:

необъяснимая тяга человека к тени, которая отсутствует для внешнего наблюдателя;

возможность фиксации тени на фото- и видеокамерах, если устройство всё время находилось в руках зараженного.

Поэтому саму тень иногда относят к классу B и присваивают ей отдельное обозначение:

№211-B

На данный момент куратор группы, исследующей аномалию, придерживается версии, что тень сама по себе является отдельной сущностью, которая и оказывает влияние на человека.