Как водка построила советское государство
За этот пост прилетело мне знатно. Каждый второй диванный любитель пломбира по 19 копеек доказывал, что в СССР год от года снижалось потребление алкоголя, и вообще всё двигалось к светлому будущему и коммунизму. Однако история вещь упрямая, и ретроспективно можно увидеть далеко не такую радужную картину. Поскольку история советской водочной монополии и борьбы с пьянством это история государства, которое одновременно играет роль и проповедника трезвости, и главного торговца спиртным. Уже к концу советского периода до трети доходной части бюджета обеспечивала продажа алкоголя, прежде всего водки, ставшей продолжением ещё дореволюционной «казённой винной монополии». В разные десятилетия лозунги менялись от «борьбы с бытовым пьянством» до «увеличения выпуска виноградных вин», но неизменным оставалось одно: власть рассматривала алкоголь как управляемый ресурс – и моральный, и финансовый, и политический (читайте подробнее тут).
Ну, будете у нас на Колыме...
Советский опыт начинался не в пустом месте: ещё Николай II в 1914 году ввёл фактический «сухой закон» – запрещение продажи крепкого спиртного для населения при сохранении государственной монополии на производство и оптовые операции. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 19 декабря 1919 года «О запрещении изготовления и продажи спирта, крепких напитков и различных суррогатов» распространил запрет уже в логике новой власти: алкоголь объявлялся социальным злом и «пережитком капитализма», а нарушение каралось в том числе по линии революционного трибунала. Однако экономическая реальность быстро показала, что без «пьяных» доходов жить трудно: уже в начале нэпа производство спирта для технических целей и экспорта легализуется, а дискуссия о частичном восстановлении водочной монополии идёт как спор между идеологическим самоограничением и необходимостью наполнять бюджет.
К середине 1920‑х годов стало ясно, что тотальный запрет не уничтожил потребление, а лишь отправил его в подполье – к самогону и суррогатам. Это фиксировали и милицейская статистика, и медицинские отчёты, и партийные постановления о росте бытового пьянства. В 1923–1925 годах принимается серия решений о возобновлении промышленного производства водки и крепких напитков для внутреннего рынка, при этом ключевым аргументом становится стабильный источник доходов: к концу десятилетия государственные алкогольные поступления занимают одно из первых мест в структуре бюджетных доходов СССР. Важный поворот произошёл в политике конца 1920‑х: на фоне индустриализации и коллективизации возрождение монополии сопровождается одновременно и усилением борьбы с самогоноварением, о чём свидетельствуют постановления о «мероприятиях по усилению борьбы с кустарным производством спиртных напитков» и ужесточение уголовной ответственности.
Когда в середине 1920‑х годов руководство СССР обсуждало вопрос о восстановлении водочной монополии, речь шла не о «разврате народа», а о способе избежать финансовой зависимости от Запада и заложить фундамент индустриализации. На октябрьском пленуме ЦК 1924 года Сталин напоминает, что партия стояла перед жёстким выбором: либо уступить иностранным кредиторам, отдавая им под залог важнейшие заводы и фабрики, либо самим искать «оборотные средства» за счёт государственной продажи водки как временной меры «необычного свойства» для развития собственной промышленности. В беседах с иностранными рабочими делегациями он прямо формулирует логику этой политики: передача производства водки государству позволяет, во‑первых, не усиливать частный капитал, во‑вторых, контролировать объёмы производства и потребления, и, в‑третьих, сохранить свободу манёвра на будущее, когда появятся иные источники доходов и монополию можно будет отменить.
При Сталине водочная монополия окончательно становится «нормой» социалистического хозяйства: выпуск и продажа водки – прерогатива государства, а доходы от спиртного планируются наравне с налогами и прибылью промышленности. В годы индустриализации алкогольные доходы используются как один из источников финансирования крупных проектов, а в войну появляется символический жест – «наркомовские 100 грамм», официально утверждённые приказами Наркомата обороны: ежедневная выдача фронтовикам порции водки рассматривалась как средство поддержания морального духа. После войны, в условиях массового демобилизационного стресса и разрушений, государство не ставит целью сокращать продажи спиртного; наоборот, расширяются сеть магазинов и ассортимент, тогда как борьба с пьянством остаётся на уровне кампаний по «укреплению трудовой дисциплины» и эпизодических рейдов милиции.
Никита Хрущёв принёс с собой новый язык («борьба с пережитками») алкогольных доходов. В 1958–1959 годах проводятся кампании по ограничению распития на предприятиях и в общественных местах: сокращаются часы продажи, ужесточаются административные меры, вводятся товарищеские суды, рассматривавшие дела об алкоголизме. Параллельно идёт попытка переключить массовое потребление с водки на более культурные напитки – вина и пиво; это отражается в структуре производства: доля водки в общем объёме легального потребления снижается с примерно 75 % в 1960 году до 53 % к началу 1980‑х. Однако системного перелома не происходит: бюджет остаётся «подпитым» водкой, а антиалкогольные инициативы носят скорее воспитательный, чем структурный характер – без радикального пересмотра финансовой зависимости государства от торговли спиртным.
При Брежневе алкоголизация общества становится хронической проблемой, которую все видят, но никто не решается лечить радикально: в 1970‑е – начале 1980‑х годов удельное потребление алкоголя (без учёта самогона) растёт с 4,6 литра абсолютного алкоголя на человека в 1960 году до 10,5 литра к 1980‑му, а реальные оценки доходят до 14 литров с учётом нелегального сектора. Политбюро несколько раз возвращается к теме, в том числе в 1972 году, когда принимается постановление Совета Министров СССР от 16 мая 1972 года, предусматривающее «меры по снижению производства водки и других крепких напитков на 1972–1975 годы», но сами же руководители признают, что планы оказались невыполненными: «кривая потребления пошла ещё выше». Власть экспериментирует с косметическими ограничениями – изменением часов торговли, запретом продажи вблизи предприятий, усилением контроля за самогоноварением, созданием комиссий по борьбе с пьянством при исполкомах и на заводах, однако при этом сохраняет и расширяет государственное производство спиртного, поскольку оно обеспечивает значительную долю бюджетных поступлений.
Приход Михаила Горбачёва совпадает с моментом, когда пьянство уже воспринимается как угроза не только здоровью нации, но и управляемости системы: рост смертности (с 6,9 на тысячу человек в 1964 году до 10,8 в 1984‑м), трудовая дисциплина, преступность – всё это напрямую связывается в партийных документах с алкоголизацией. 7 мая 1985 года выходит постановление Совета Министров СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения», ставшее центром последней крупной антиалкогольной кампании: сокращается производство и продажа спиртного, закрываются часть винзаводов и ликёрно‑водочных заводов, резко ограничиваются места и часы торговли, повышаются цены. Внутренние аналитические записки фиксируют масштабность мероприятий: разрабатываются государственные программы, расширяются полномочия комиссий по борьбе с пьянством, усиливается система лечебно‑трудовых профилакториев (ЛТП), ужесточаются штрафы за появление в общественных местах в состоянии опьянения и за нелегальное производство.
Краткосрочный эффект кампании впечатлял: после 1 июня 1985 года зафиксировано существенное снижение легального потребления алкоголя и рост продолжительности жизни, особенно у мужчин трудоспособного возраста; современный анализ демографов и эпидемиологов подтверждает, что кампания «спасла тысячи жизней». Но столь же быстро проявилась и теневая сторона: дефицит легального алкоголя подстегнул развитие самогоноварения, рост спроса на технические жидкости, одеколоны и суррогаты; одновременно резко вырос спрос на сахар (как сырьё для самогона), что отражено в статистике потребительского рынка Москвы и других крупных городов. Финансовые итоги для государства оказались болезненными: падение алкогольных доходов ударило по уже и без того напряжённому бюджету позднесоветской экономики, а разрушение части виноградарства (включая виноградники Крыма, Грузии, Молдавии, Кубани и Ставрополья, подвергшиеся массовой вырубке) стало долгосрочным ущербом для целых регионов. К концу 1980‑х кампания выдыхается: под давлением растущего недовольства населения, кризиса снабжения и бюджетных проблем ограничения постепенно смягчаются, а монополия де‑факто размывается лавиной нелегального и полулегального оборота спирта.
Распад СССР сопровождается формальным демонтажом союзной монополии, но фактически многие практики – от региональных монополий до акцизной зависимости бюджета от алкоголя – перейдут в Россию 1990‑х, где «пьяная» составляющая доходов останется важным фактором бюджетной политики. Таким образом, советский опыт оставил в наследство двойственную традицию: с одной стороны, декларативная борьба с пьянством, выражавшаяся в кампаниях, постановлениях и наказаниях; с другой – структурная зависимость финансовой системы от водки, как от товара, который государство само производило, продавало и одновременно клеймило.
Если свести воедино опыт от нэпа до перестройки, виден устойчивый парадокс: каждое поколение руководителей декларировало борьбу с алкоголизмом, но почти никто – за исключением краткого горбачёвского периода – не был готов разорвать «пьяной пуповины» бюджета и водочной монополии. Сталин утвердил монополию как финансовый инструмент индустриализации, Хрущёв и Брежнев пытались «регулировать» пьянство административными и воспитательными мерами, не трогая основу системы, тогда как Горбачёв впервые рискнул ударить по источнику доходов и столкнулся с цепной реакцией экономических и социальных последствий.
