Для России, по плану Витте, тогдашнему министру финансов, а до этого он министр путей сообщения, это мирное завоевание Маньчжурии. Китай сейчас слаб. Россия договорилась сначала об уступке земель севернее реки Амура, а потом восточнее реки Уссури. Китай не считал эти земли своей исконной территорией, населённой дикими племенами, поэтому уступил их без особого сожаления. Земли эти китайцы называли Внешней Маньчжурией, и они только считались китайскими. Никаких попыток их освоить Китай не предпринимал. Но, уступив их России, Китай в её лице приобрёл союзника, который помог остановить экспансию Англии и Франции на южные китайские земли, что было гораздо важней для китайской империи.

Россия заключила соглашение с Китаем о строительстве КВЖД и отчуждении земель вокруг неё в пользу России. При строительстве дороги и после окончания его Маньчжурия стала расцветать, к неудовольствию Японии, которая имела свои виды на эту территорию, что и послужило, видимо, причиной войны. Война проиграна, и о присоединении Маньчжурии, думаю, надо забыть, но земли вокруг железной дороги пока оставались за Россией. И у меня был шанс отбить аренду и поправить своё финансовое положение, несколько пошатнувшееся в ходе Русско-Японской войны.

С горем пополам я добрался до шахтёрского посёлка. Единственным приличным зданием было здание администрации, где находились и мои апартаменты – две небольшие комнатки, одна из которых считалась спальней, а вторая гостиной. Вокруг здания администрации хаотично разбросаны китайские фанзы – хижины, где жили рабочие.

Копи по плану должны были давать по пять миллионов пудов угля в год, но пока они до этого значения не дотягивали, и уголь оказался низкого качества. Это я определил, как горный инженер. Но я горел оптимизмом и с энтузиазмом взялся за работу.

Русских было очень мало, в буквальном смысле капли в необъятном море китайцев. А для общения с местным населением требовался переводчик. И он нашёлся. Его звали Чжан Юншен. Он умел не только говорить по-русски, но даже и писать. Как это ни удивительно для европейцев, но китайцы все владели своей грамотой в том объёме, который необходим им для жизни.

Говорил и писал Чжан Юншен на том дальневосточном жаргоне, на котором говорили все манзы, и он абсолютно не мог выговорить букву «р», как ни старался. Манзами русские называют всех, кто носит косу, неважно, кто он — маньчжур или китаец. И даже наши казаки, когда общались с манзами, переходили на этот жаргон, считая, что это улучшит взаимопонимание.

Мою фамилию — Верещагин — Юншен даже не пытался произнести, а из имени-отчества — Сергей Павлович — он выбрал только имя (что такое отчество и зачем оно, он так и не понял) и звал меня на свой китайский манер — Се Ляо Гай. «Се» тут же превратилось в фамилию, и я стал называться Се сяньшэн (Се господин), но чаще он называл меня более просто — капитан.

Чжан Юншен оказался незаменимым помощником. Он знал здесь всех и всё и со всеми мог договориться. По опыту моей жизни на Дальнем Востоке я заметил, что китайцы очень легко обучаются любому ремеслу и за год способны овладеть им в совершенстве.

По моей деятельности мне надлежало бывать в Харбине достаточно регулярно. Удобный для деловой поездки поезд уходил с разъезда в два часа ночи и прибывал в Харбин утром. Можно было сделать все свои дела и вернуться назад за одни сутки. Но эти шесть вёрст контролировались хунхузами. Они очень сильно опасались нападать на русских, боялись, но всякое могло случиться. Короче, требовалось договориться с хунхузами.

Русские обыкновенно называют хунхузами всех здешних разбойников и громил, но это далеко не так. Хунхузы – это те бандиты, которые достаточно хорошо организованы в шайки или, если хотите, в отряды. В той местности, где я сейчас находился, говорили, что их в окрестных горах насчитывалось до тридцати тысяч. Насколько это точно, я, конечно, не знаю.

Хунхузы занимаются любым делом, как легальным, так и не легальным. Обычно это сбор дани с местных манз, грабёж, похищение китайских персон и важных людей с целью выкупа. Русских, как я уже говорил, хунхузы не трогают, но часто уводят китайских рабочих с русских предприятий и отпускают их только за определённое вознаграждение. Описание «подвигов» хунхузов можно прочитать в любой дальневосточной газете.

Чжан Юншен взялся всё устроить наилучшим образом. Он куда-то исчез и появился через некоторое время весьма довольный.

— Се сяньшэн, — сказал он, — моя хунхуз ходи, моя всё скажи, моя всё делай. Твоя собилай шесть часов. Пловодник и лошади наша жди есть.

Он назвал цену, цена меня устроила. Где-то в половине шестого вечера к нам явился высокий китаец. Рожа у него была действительно бандитская, хотя, возможно, мне так просто показалось. Он сообщил, что лошади готовы и ждут нас в овраге, сюда они их не приведут, чтобы не было лишних досужих разговоров.

На дне оврага нас действительно ждали четыре лошади. Их держал в поводу молодой хунхуз. Первый хунхуз надел на себя две ленты с патронами, взял винтовку, стоявшую у ствола дерева, вскинул её за плечи, вскочил в седло, и мы тронулись вперёд.

Еле заметной пологой тропинкой мы поднялись из оврага, тропинка шла сначала по-над оврагом, затем углубилась в таинственный маньчжурский лес. С двух сторон нас окружали гигантские кедры, маньчжурский орех с листьями, похожими на пальмовые, могучие вязы и берёзы, здесь вполне можно встретить ель, обвитую диким виноградом. Едва заметная тропинка вилась между стволами в девственном лесу, и мне казалось, что я попал в иллюстрации к книжке Фенимора Купера «Приключения на берегах Онтарио», только вот в благородстве моих «индейцев» я сильно сомневался.

Лес кончился, мы вышли на большую поляну, послышался гудок паровоза, впереди виднелся разъезд Уцзими. Чжан Юншен сказал:

— Наша дальше ходи нету. Наша тебя здесь жди.

За лето я ещё несколько раз пользовался услугами хунхузов для поездок в Харбин.

В конце августа прошёл слух, что хунхузы отправились куда-то в свой очередной пиратский рейд. Вернулись они через неделю.

Дня через два после возвращения хунхузов ко мне в комнату зашёл Чжан Юншен, прикрыл плотно за собой дверь и таинственным голосом сообщил:

— Капитана, шибко совсем худо есть. Хунхуза ходи туда. Много-много китайски солдата ходи, шибко многа стлеляй. Солдата многа убита, хунхуза многа убита. Хунхуза люди больной сюда сопка плиноси.

Я понял, что где-то произошёл большой бой между хунхузами и китайскими войсками. Что меня несколько удивило. Мне в войну пришлось как-то командовать отрядом хунхузов, и я знаю, что как бойцы они слабые. Хунхузы храбро нападают, если десять на одного, но в обороне нестойкие, если что, то сразу убегают, и заставить их сражаться — это надо обладать недюжинным характером.

— И зачем твоя говори? – спросил я.

— Даланьба Лю лаоши, — сказал Юншен и тут же поправился, — сталшина Лю Веймин шибко худой, нога ломай есть. Совсем больной фанза лежи.

Я знал, что такое «даланьба», в переводе это «большой держащий», главарь, другими словами. Но почему Юншен называет его «лаоши» — учитель?

— Так что от меня надо?

— Надо лечи мало-мало. Твоя фельшиль скажи.

Я подумал, что заручиться поддержкой главы местных хунхузов было бы не так уж и плохо. Я оплатил местному фельдшеру лечение хунхузов и ещё добавил за беспокойство и риск. Фельдшер уехал в горы с Чжан Юншеном. Утром они вернулись.

— Перевязал я всех ваших раненых хунхузов, — сообщил мне фельдшер, — у главаря их кость задета, но ничего страшного, через месяц ходить будет.

Прошло меньше месяца, и Чжан Юншен передал мне поклон от Лю Веймина. Даланьба желал лично посетить нас и принести благодарность за оказанную помощь. Я, естественно, согласился.

На следующий день вечером под раскидистым маньчжурским орехом был накрыт стол, поставлен самовар и расставлены тарелочки с разными сладостями.

Чжан Юншен, облачённый в шёлковый золотистый халат и синие шаровары, появился под деревом и торжественно и благоговейно провозгласил:

— Идёт.

Появилась процессия. Впереди в широкополой соломенной шляпе, опираясь на палку, шёл высокий китаец, окружённый десятком хунхузов, вооружённых русскими винтовками. Это свидетельствовало о высоком положении банды. Русская трёхлинейка ценилась высоко и стоила дорого, порядка ста рублей. Конечно, после войны их появилось много, где сворованы со складов, где взяты с поля боя, и стоили, наверно, уже дешевле, но, всё равно, они считались лучшими по сравнению с японскими винтовками или с американскими «винчестерами». Последние уж совсем для нищих.

Лю Веймин церемонно поклонился по китайскому обычаю, дотронувшись левой рукой до земли, потом подал правую руку, поздоровавшись по-европейски. Его свита тоже поклонилась, я пригласил всех к столу. Лю Веймин жестом разрешил сесть только трём из свиты, остальные остались стоять.

Я с интересом разглядывал предводителя банды хунхузов. Передо мной сидел высокий худой жилистый уже немолодой человек, в его косе виднелись седые пряди волос. Во всём его облике чувствовалась сила и несгибаемая воля. Чёрные глаза грустные и задумчивые сильно контрастировали с его властным лицом. Видно, что это действительно вождь сильный и умный, а не кровожадный головорез. Он силой духа может держать в железной дисциплине своих людей, и они, не задумываясь, пойдут за ним в огонь и воду.

Я спросил о его здоровье. Он улыбнулся и произнёс довольно-таки правильно по-русски:

— Капитан, ты доброе дело сделал для меня. Тебя благодарят и мои солдаты. Я это должен помнить. Что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал?

— Мне ничего не надо, — ответил я. — Послать к вам фельдшера для меня труда не составило.

Лю Веймин рассыпался в благодарностях, просил считать себя моим другом и посетить его бедное жилище, «пролить луч света», как он выразился. Я с радостью согласился, договорились завтра в полдень.

Лю Веймин оказался прекрасным собеседником, и я осмелился спросить его, как он стал хунхузом. Он задумался на короткое время, а потом стал рассказывать, речь его лилась плавно и неторопливо.

— Я был учителем в школе на юге Китая. Без обиды тебе будет сказано, капитан, но мы, китайцы, называем вас, белых, «рыжими чертями».

— Я знаю.

— Китай во все времена называли Срединной державой. В последнее время, пользуясь нашей слабостью, европейские страны и Япония, как собаки, разрывают на куски тело нашей великой страны. Разве нам, её жителям, не больно это видеть? Китай для китайцев. Мы объединились в тайные общества и стали давать вооружённый отпор всем «рыжим чертям» и японцам. Наше правительство сначала было за нас, потом продалось иностранцам. Мой отряд был разбит, я бежал сюда, в Маньчжурию. А последние отряды повстанцев здесь, в Маньчжурии, разбили вы, русские.

Мне нечего было на это возразить, на этот упрёк, так как я сам участвовал в подавлении восстания так называемых «боксёров». Сказать моему собеседнику, что, помимо всего прочего, восставшие грабили местное население, я посчитал глупым, потому что именно этим он и занимается до сих пор.

— Но европейцы несут цивилизацию в Китай.

— И разорение простым людям, — возразил мне Лю Веймин.

— Но они не умерли с голоду, а, например, работают у меня на шахте.

— А они хотели этого, капитан? Нет. И я нанялся строить железную дорогу вдоль реки Уссури. Ты знаешь, какие там условия? Работа тяжёлая, грязь, сырость, и подрядчик может не заплатить. Однажды китайские войска поймали нескольких хунхузов, которые похищали не только китайцев, но и русских казаков. Их главаря Янь Сунлиня китайский полковник решил казнить публично. На берегу Уссури собрались китайцы и русские, привели Янь Сунлиня. Сначала его хорошо и вкусно накормили, дали выпить ханьшин (китайская водка из ячменя), разрешили выкурить трубку. Янь Сунлинь разговорился. Он сказал, что ему 28 лет, что он убил 70 человек и сейчас умрёт сам. Да, ему сейчас не повезло, но десять лет он жил очень хорошо: денег не считал, когда играл в карты — не боялся проиграть, хорошо одевался, вкусно ел, ханьшин пил сколько хотел, опиум курил, и женщин тоже имел сколько хотел и когда хотел. Закончив свою речь, Янь Сунлинь поклонился китайскому полковнику и встал на колени. Помощник палача встал перед ним, взял его за косу и потянул вперёд, осуждённый вытянул шею, палач взмахнул мечом и срубил голову Янь Сунлиню одним ударом. Тело его уткнулось в землю, и песок впитал его кровь. Тело Янь Сунлиня закопали тут же на берегу, а голову повесили на сук для устрашения всех хунхузов. И я подумал: как хорошо живётся хунхузам. И они борются с войсками нашего продажного правительства.  И я решил стать одним из них. Казнь была осенью, а весной под моим началом было пятнадцать человек, а сейчас семь сотен, и за мою голову назначено пять тысяч лан. Я — даланьба, я сам создал свой отряд. А тех, кого выбирают в предводители, у нас называют даньцзя ды — «глава дома».

Я слушал Лю Веймина и думал, что китайцы очень злы, вспыльчивы и мстительны. И когда подымится этот спящий «жёлтый дракон», разбуженный нами, европейцами, то «рыжим чертям» станет очень тошно. В последнее время на юге Китая разворачивается настоящее революционное движение. И в среде хунхузов с одобрением могут воспринять идеи социализма. И тогда эти банды превратятся в революционную народную армию, и это вызовет большой переворот в государственном строе Китая. Прав я или нет – покажет время.

На следующий день я прибыл в расположение банды Лю Веймина. На небольшой поляне стояла длинная глинобитная фанза, крытая камышом, а перед ней для моей встречи выстроился почётный караул из вооружённых трёхлинейками хунхузов. Сказать по правде, хунхузы не любили трёхлинейку. Причина проста: к ней сложно и дорого доставать патроны. Для Лю Веймина, судя по всему, это была не проблема.

Началась длинная приветственная церемония в китайском стиле, со всеми этими поклонами, приседаниями и цветистыми приветствиями. Лю Веймин представил мне весь командный состав банды, так сказать «штаб» отряда. Этот «штаб» и собрался за длинным столом в фанзе.

Мы пили чай и беседовали. Лю Веймин охотно отвечал на мои вопросы о быте и обычаях хунхузов.

— Я вот знаю, что при строительстве Хинганского тоннеля транспорты серебра из Благовещенска поручили охранять хунхузам, за сравнительно небольшую плату. И транспорты приходили в срок, в целости и сохранности.

— Что тебя удивляет, капитан? — сказал Лю Веймин. — Они же договорились. А житель Срединной державы если дал слово, то умрёт, но его сдержит.

У меня на этот счёт было другое мнение. Я считаю, что все китайцы в душе преступники. И если они почувствуют безнаказанность, то, не задумываясь, из-за рубля убьют любого, особенно европейца. Договор договором, но они точно знали, что если его нарушат, то будут иметь дело с нашими казаками, а это чревато неприятными последствиями.

Лю Веймин прочитал, наверное, на моём лице некоторое сомнение и сказал:

— Слушай, капитан, одну историю. Она случилась незадолго до вашей войны с Японией, и ты поймёшь, что мы умеем держать слово.

И Лю Веймин начал рассказывать.

«На вашей стороне реки Уссури, на железной дороге недалеко от станции Иман, хунхузы поймали двух японцев. Как оказалось, они были офицерами Генерального штаба, переодетых простыми китайцами.  Согласно обычаю, их увезли подальше от места поимки, и они попали сюда, на реку Уцзимихэ, в мой отряд. Собрался большой совет всех предводителей местных отрядов хунхузов. Долго спорили и решили назначить за них выкуп по 25 тысяч золотых русских рублей за каждого.

Я же предложил отпустить японцев без всякого выкупа. На удивлённые возгласы я ответил:

— Сумма большая для Пекина. Что же касается Японии, то, насколько я знаю японцев, они не дадут ни йены, ни единого лана, не говоря уж о русских золотых рублях. Но они потребуют от нашего правительства решительных действий и скорейшего освобождения своих граждан. Могут получиться политические осложнения, если наша страна на это не согласится. В Пекине на это не пойдут и согласятся на требования Японии. Тогда сюда бросят войска из армии Юань Шикая. Я думаю, что пошлют бригаду полковника Чжао Шоушана. Конечно, мы можем его разбить. Это будет нетрудно, но нам это будет невыгодно.

Главам отрядов это очень не понравилось, хотя некоторые, более мудрые, со мной согласились. Но один даньцзя ды сказал, что так мы потеряем лицо, а это хуже, чем потерять деньги. И с ним тоже согласились. Даньцзя ды — должность выборная. А рядовые хунхузы вряд ли одобрят отпуск японцев без выкупа, а значит, могут и переизбрать своего командира.

— При таком положении дел, — сказал я, — деньги мы не получим.

Но жадность заложила им уши, а блеск далёкого золота ослепил их. Меня не послушались и решили испытать судьбу.

Было немедленно написано письмо японцам, где изложили наши требования. И в этот же день письмо отправили по назначению. Другое письмо направили даотаю города Куаньчэнцзы, в коем сообщалось, что если даотай заинтересован в жизни двух японских пленных, то он должен принять уполномоченного от хунхузов и ему же вручить 50000 рублей золотом, в случае согласия Японии. Этим уполномоченным единодушно выбрали меня. Такова воля Неба! Благородный с достоинством ожидает велений Неба. Так сказал Кун-фу-цзы.

Лю Веймин прервал свой рассказ и посмотрел на меня.

— Я читал Конфуция и знаю, кто это такой, — ответил я на его немой вопрос. — Так что было дальше?

— Дальше? Дальше пришёл ответ от даотая. Он приглашал уполномоченного к себе для переговоров. Надо было ехать. Это дело опасное, это все понимали. До станции Уцзими меня провожал весь мой отряд. Вместо себя я оставил Дацзы.

Бледнолицый хунхуз встал и поклонился одновременно мне и Лю Веймину. Мне он был представлен как правая рука главаря хунхузов. Потом я узнал, что это был страшный человек. Дацзы был палачом банды, и никакие страдания жертвы не могли разжалобить его, но и сам он смерти не боялся. Дацзы не был чистокровным китайцем, отец у него китаец, а мать из племени гольдов, поэтому и кожа у него более светлая, чем у остальных хунхузов.

Лю Веймин продолжил свой рассказ:

«Даотай меня арестовал. Как арестовал? Я как бы был у него в гостях, но под усиленной охраной. Дальше произошло то, что я предсказывал: Япония отказалась платить за своих разведчиков и стала угрожать войной Пекину. Пекин организовал карательную экспедицию во главе с Чжао Шоушаном. Он появился в Куаньчэнцзы, погрузил своих солдат на поезд и отправился в наши края. Я простился с даотаем, положил перед ним четыре рубля и сказал, что, к сожалению, я вынужден его покинуть».

— Полуимпериал или империал? — уточнил я у Лю Веймина.

— На нём написано: «десять золотых рублей».

— Значит, империал.

После нашего поражения в войне, та часть железной дороги, где находился Куаньчэнцзы, была в ведении Японии, поэтому, собственно, туда хунхузы и обратились. Подумать только, из одной станции, построенной Россией, вырос целый город, и его пришлось отдать япошкам. Цифра четыре в Китае означает смерть. Четыре червонца для даотая — это одновременно и взятка, и предупреждение.

«Я придумал, как не потерять лицо и при этом не лишиться денег. Я проделал огромный путь пешком через горы, встретился тайно с начальниками отрядов и рассказал свой план. План был одобрен. Хотя многие горячие головы хотели просто уничтожить солдат Чжао Шоушана. Но более мудрые рассуждали иначе:

— Конечно, можно уничтожить тысячу солдат Чжао Шоушана. Но зачем? Какая нам от этого выгода? Наше правительство действует под давлением Японии и будет вынуждено прислать сюда ещё больше войск и вполне может ещё соединиться с русской пограничной стражей. Здесь разразится настоящая война. Это будет несчастье для целого края. Местные жители будут нас кормить, но китайские власти будут разорять и уничтожать много селений за оказание нам поддержки. И этот край очутится между двух огней. Хорошо ли это для нас? Нет. Чжао некуда деваться, ему нужны японцы, он даст деньги.

Се сяншен, наверное, не знает, как хунхузы воюют с китайской армией? Я скажу. Обычно мелкие отряды вступают с солдатами в перестрелку и заманивают их в горы. В это время собираются крупные отряды, окружают китайские войска и начинают вести с ними переговоры. В большинстве случаев переговоры оканчиваются миром. Хунхузы оставляют солдатам жизнь, а солдаты оставляют хунхузам деньги. И тогда с Чжао Шоушаном происходило, что и всегда. Его обстреливали наши небольшие отряды, а он уходил всё дальше и дальше в горы, преследуя их. Но ему во что бы то ни стало нужны были японские пленники, причём живые и здоровые. А как их найдёшь? И тут я пришёл к нему на помощь. Я сказал, что ему не видать японцев как своих ушей, если он не согласится на наши условия.

— И какие же это условия? — спросил Чжао Шоушан.

— Прежде всего, генерал Чжао, вам надо заплатить нам 50000 русских золотых рублей».

— Чжао тогда уже был генералом? — прервал я рассказ Лю Веймина.

— Нет, тогда ещё не был. Но и ты, Се сяньшен, ещё не капитан, ты штабс-капитан. Но, уверен, ты им станешь.

У хунхузов везде свои люди, и они обо всех знают всё, и то, что они знают моё звание, меня не удивило.

— Вряд ли, Лю сяньшен, я оставил службу.

— Судьба переменчива. И так я продолжаю.

«Чжао Шоушан поинтересовался:

— Почему именно я должен заплатить?

— Потому что больше некому. И вы главный благоприобретатель.

— И в чём же моя выгода?

— Во-первых, вы разгоните всех хунхузов в этих горах. Обещаю вам, генерал, что все китайские, русские и японские газеты будут писать об этом. Во-вторых, после кровопролитного боя вы освободите японских офицеров из хунхузского плена. И если после этого вас, генерал, не повысят, тогда куда катится наша страна?

— А какие гарантии?

— Моё слово. Когда я получу деньги, мы обговорим все детали.

Чжао сяньшен долго думал, но ему ничего не оставалось делать, как согласился. Через какое-то время Русско-китайский банк выдал Чжао Шоушану 50000 золотых русских рублей. Больше половины из них оказались «наши».

— Не понял, Лю сяньшен, что значит «наши»?

— Я хочу сказать, что мы их делаем.

— Вы чеканите фальшивые червонцы и русский банк их принимает?

— Конечно, они же из чистого золота. Тот же вес, та же проба, та же голова царя, а на ребре надпись: «чистаго золота 1 золотникъ 34,68 доли». Единственное, что, так это если поставить монету на ребро, то ваша будет стоять, а наша упадёт. Края формы немного завалены. Так вот, все газеты недели две сообщали, как доблестный Чжао Шоушан громит хунхузов совсем без потерь. Что понятно: стреляли не по нему, а в воздух. Потом в условленном месте часть его людей переоделась хунхузами, настоящие хунхузы передали им японцев, и после непродолжительного «боя» они были освобождены. Перепуганные японцы ничего не заметили. А солдаты Чжао после боя опять переоделись и старались держаться подальше от бывших пленных. Итак, слово своё мы сдержали и получили 50000 тысяч золотыми русскими рублями, Япония получила своих офицеров Генерального штаба, а Чжао Шоушан получил славу и повышение в чине. Мы умеем держать слово, капитан.

После нашего знакомства мы часто стали встречаться с Лю Веймином. Он приходил ко мне ближе к вечеру. Мы пили чай с вишнёвым вареньем, которое ему очень понравилось, рассуждали о жизни, и хунхуз рассказывал о своих приключениях.

Анатолий Гусев

Вышла она где‑то в 2000–2009 году. Графика чем то напоминала sam и max

Лидер КПРФ назвал господина Трампа «образцом торгаша, для которого не существует ни нравственных ценностей, ни законов, ни уставов». «Откровенный империалист, крупный торгаш, абсолютный в международном плане стопроцентный бандит... Ни мозгов нет, ни совести, он привык карманы набивать за счет ограбления других и угроз, которыми он без конца занимается, стуча кулаком по планете»,— заявил политик изданию «Подъем».

Как считает Геннадий Зюганов, США «превратились в торгово-промышленную базу», которая «захватывает и ведет войну против самых светлых идеалов». По его словам, России не следует рассчитывать на какие-либо соглашения с Дональдом Трампом, потому что они не будут выполнены, а сильная, умная и успешная Россия «Америке абсолютно не нужна».

Президент США выступил с критикой коммунизма на этой неделе. Он посоветовал американцам не верить обещаниям крайне левых политиков, которых назвал коммунистами. Он еще в 2020 году обвинял демократов в намерении построить в США коммунизм. Как считает господин Трамп, коммунизм — самая большая угроза для Штатов за всю 250-летнюю историю страны.

Коммерсантъ