GusevAnatoly

— Нам письмо. Срочно бросаем кости, у клиента Иван Михалыч, БТР ждёт.

Что означало: поступил вызов, выезжаем, у пациента инфаркт миокарда, машина скорой помощи готова к выезду на адрес.

Бригада вскочила, как по тревоге.

— Юра, жёлтый чемоданчик не забудь, — бросил Киршин.

— Да взял уже.

В руках у Углова оранжевый ящик-укладка скорой помощи.

Машина скорой помощи — видавшая виды ГАЗель, Евгений Иванович попросил её: «Работай, милая», и она работала. Бригада расселась по местам.

— Надеюсь, — сказал Углов, — клиент до нашего приезда не зачехлится.

То есть не умрёт, не попадёт в мешок для трупов.

— Иваныч, включай цветомузыку, — сказал Киршин, — но без звука. Утро, люди спят, и так увидят, да и машин ещё немного.

Евгений Иванович включил спецсигнал, и машина рванула с места, как застоявшийся скакун. Чтобы рассеять некоторое напряжение, которое всегда возникает в начале выезда, Углов стал рассказывать:

— Вчера Шерочка с Машерочкой, наши новенькие, Саша с Машей, что учудили. У клиента перитонит, того и гляди ласты склеит. Вот их и послали ему пах побрить перед операцией. Они бреют и его хозяйство перекидывают туда-сюда, туда-сюда. И у клиента, невзирая на боль, проснулась тяга к жизни. И такая мощная тяга. Девчонки засмеялись и за дверь. Он им: «Куда вы?» Они: «Мы забыли лезвие в станок вставить».

Юрка засмеялся, довольный рассказом.

— А что у нас тоже было на заре моей юности, — стал рассказывать Андрей, — на практике, послали одну нашу студентку катетер ставить. Деду. Ему лет семьдесят пять-восемьдесят. Короче, ничего не предвещало. Она взяла у него своими тонкими, нежными пальчиками, и у деда … Бац! Эрекция. Она с визгом из кабинета …

— Мужичьё, — прервала рассказ Галина. — Пошляки. Ну ладно Юрка, балабол, но ты-то, Саныч?

— На самом деле было.

— А ты, Юрка? Ну какое лезвие в одноразовом станке?

— Галь, красиво не соврать, историю не рассказать. Такое было, но очень давно, ещё в прошлом веке, мне рассказывали.

— Приехали, болтуны, — подал голос водитель.

Машина остановилась у подъезда пятиэтажной «хрущёвки».

— Этаж? — спросил Углов.

— Пятый.

— Как же не везёт.

Дверь квартиры открыла перепуганная пожилая женщина, жена, наверное, если учесть, что пациенту пятьдесят шесть лет. Он лежал в маленькой комнате двухкомнатной распашонки бледный, испуганный, на лице — страдания.

— На что жалуетесь? — бодро спросил Киршин.

— На груди как плита железобетонная лежит, — прохрипел больной.

— Сейчас полегчает. Галя, обезболивающее.

Галина кивнула и достала из ящика-укладки, который открыл Углов, шприц и ампулу. А Киршин начал готовить больного к ЭКГ.

Киршин опустил ленту ЭКГ, посмотрел на жену пациента.

— У вашего мужа инфаркт миокарда, второй. Так?

Женщина безвольно кивнула.

— Ну, собирайте, увозим в стационар. Случай тяжёлый.

— Может, не надо в больницу? — спросил больной.

Боль его отпустила, повеселел, только обезболивающее не лечит, а лишь облегчает страдания.

— На тот свет захотели? — строго сказал Киршин.

— Нет, — замотал головой больной.

— Тогда надо ехать.

Углов и Киршин вышли из комнаты.

— На соплях потащим?

То есть на плащевых носилках.

— А на чём ещё, Юр? Лифта нет, тачка сюда не подъедет. Иди вниз и сообщи по голосу о клиенте, пусть готовятся.

— Трое понесём?

— Да, если негров не найдём. Иди вниз, а я поищу.

Углов побежал вниз, а Киршин стал обзванивать соседние квартиры, надеясь найти добровольных помощников, «негров» на жаргоне, так как грузчики в бригаде скорой помощи не предусмотрены, а тачку, каталку, на пятый поднять проблематично.

Дверь Киршину открыла этажом ниже молодая женщина с Северного Кавказа, судя по лицу.

— Вам кого? — удивлённо спросила она, глядя на человека в белом халате в столь ранний час.

— Точно не вас, барышня. Мужчины есть?

— Есть, — сказала женщина, и крикнула на своём языке в глубь квартиры.

Вышел молодой кавказец.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Помочь надо соседа вашего с пятого этажа до машины донести.

— Это того вредного старика?

— Не знаю. Карпов Владимир Степанович. Вредный он или нет, нас не касается, наше дело — жизнь спасать. Так что?

— Хорошо. Сколько вас?

Ответить Киршин не успел, подошёл Юрий с носилками.

— Андрей, в хрипелку тявкнул, голос уверил, что нас ждут, тачка у подъезда, — бодро отрапортовал фельдшер врачу-реаниматологу.

— Он по-русски сказал? — удивился кавказец.

Андрей улыбнулся.

— По-русски. По рации сообщил диспетчеру, что везём больного, каталка у подъезда. Нас трое. Он, я и Галина. Вас одного хватит.

— Галина? Не надо, Галина.

Горец позвал на своём языке, появился ещё один молодой мужчина.

— А вы кто по национальности? — полюбопытствовал Углов.

— Чеченцы. А что?

— Ничего, это я так. Пошли.

Лестничные пролёты узкие, спускать больного с пятого этажа крайне неудобно, особенно разворачиваться на узких площадках.

— Кто так строил? — произнёс первый чеченец.

— Те, кто это проектировал, — ответил Киршин, — были уверены, что советский человек не должен был ни болеть, ни умирать.

— Вы меня ногами вперёд несёте, — прохрипел из носилок больной.

— И что? — откликнулся Юрий.

— Так покойников носят.

— Не обязательно. Это всё предрассудки.

— Вам что, было бы лучше головой вниз этажи считать? — поддержал фельдшера Киршин. — Не думаю.

Наконец, первый этаж, Евгений Иванович их ждал с каталкой. Последней из подъезда вышла Галина с ящиком-укладкой. Больного положили на каталку головой вперёд и запихнули в машину скорой помощи.

— Спасибо, джигиты.

Киршин и Углов искренне с благодарностью пожали чеченцам руки.

— Очень быстро, Жакоб, — крикнул Углов водителю, — и включи дискотеку с цветомузыкой, случай тяжёлый.

Машина скорой помощи рванула с места, завыла сиреной, замигала спецсигналами.

— Давка падает, — буднично сообщил Углов, — сейчас сердце остановится.

Монитор пациента противно запищал, и на экране кривые давления и сердцебиения превратились в прямые линии.

— Галя, адреналин, Юрик — готовь гармонь, я — непрямой массаж сердца.

Галина поставила укол, Углов приготовил дефибриллятор, Киршин привычно сложил руки в замок и стал, считая, ритмично надавливать в центр грудной клетки.

— Пятнадцать. Юра, разряд.

Углов прижал электроды к груди пациента. Тело вздрогнуло под воздействием тока, на мониторе ничего не изменилось. Киршин опять стал давить на грудную клетку, и тут машину тряхнуло, руки врача соскользнули с середины грудной клетки, и он машинально надавил на рёбра с правой стороны пациента. Тот вдруг вздохнул и открыл глаза, монитор пискнул, и на экране появились кривые линии.

Пациент удивлённым, непонимающим взглядом обвёл медиков.

— С возвращением, — сказал Юрий, — райские кущи вам сегодня обломились.

Пациент непонимающе смотрел на фельдшера.

— Приехали, — сообщил водитель.

— Вовремя, — сказал Киршин.

Машина проехала ворота, взобралась на пандус, их ждали, распахнулись двери, пациента извлекли из машины и на каталке завезли в корпус.

— Ну вот и отстрелялись, и ничего такого не произошло, Галочка, а ты боялась, даже юбка не помялась.

— Прекрати пошлости, — огрызнулась Галина.

— По-моему, я клиенту ребро сломал, — сказал Киршин.

— Ребро срастётся, ты его с того света выдернул, — стал успокаивать Углов, — это главное. Как говорится: не бери в голову, а бери в рот и почаще сплёвывай.

— Юр!

— Каждый понимает в меру своей испорченности. Это я так, философствую.

— Макулатуру отнеси, философ.

— Хорошо.

Юрий ушёл относить документы.

Прошло больше двух месяцев, Киршина вызвали в кабинет главврача. В кабинете, кроме хозяина кабинета, за столом сбоку сидел представительного вида мужчина в костюме при галстуке, перед ним папка с бумагами.

— Вот, — сказал главврач, — Киршин Андрей Александрович, врач-реаниматолог скорой помощи. А это старший следователь прокуратуры Гаврилин Олег Николаевич.

— Что-то случилось, Евгений Дмитриевич? — спросил Киршин главврача.

— Олег Николаевич всё объяснит.

Гаврилин пристально посмотрел на врача-реаниматолога, как бы оценивая его.

— Андрей Александрович, вы знаете такого Карпова Владимира Степановича?

— Нет, — честно сказал Киршин.

— А он вас знает. Вы ему ребро сломали, когда доставляли в больницу.

— А-а, — вспомнил Андрей Александрович. — Месяца два назад, инфаркт миокарда. Фамилию я, естественно, не помню. Я делал непрямой массаж сердца, и случайно повредил ребро, машину тряхнуло.

— То есть, вы, Андрей Александрович, не отрицаете, что повредили пациенту ребро. После чего у него ещё обострилась межрёберная невралгия, от которой он очень страдал.

— Не отрицаю. Моя задача — довезти клиента, то есть пациента, живым до больницы, что и было сделано.

— И о невралгии вы не знали?

— Откуда? Пациент стал умирать прямо в карете скорой помощи, его надо было вытаскивать с того света. Как я понимаю, он жив, если на меня жалобу накатал?

— Если бы жалобу. Заявление, что вы умышленно нанесли вред его здоровью.

— Бред, — вырвалось у Киршина.

— Согласен, но он требует крови. И, что плохо, наверху его почему-то поддерживают, скорее всего, есть связи. Кто может подтвердить о правомерности ваших действий?

— Бригада скорой помощи: фельдшер Углов Юрий Сергеевич, медсестра Чистова Галина Николаевна, ну и водитель Карташов Евгений Иванович.

— Я их, конечно, опрошу, сниму показания, но, боюсь, что для судьи, особенно, когда на него давят, это будет не веский аргумент. Свои всегда своего покроют. А вам, Андрей Александрович, грозит немалый штраф, срок, не думаю, что реальный, но условный точно, дисквалификация и увольнение.

— На скорой и так некому работать, — вырвалось у главврача.

— Кого это волнует, Евгений Дмитриевич?

— Это за то, что я ему жизнь спас?

— Да.

— И что делать? — спросил главврач.

— Хорошего адвоката, чтобы он уговорил Карпова забрать заявление.

Адвокат осмотрел квартирку Карпова. Не сказать, что богато живёт. Хозяин производил отталкивающее впечатление: глазки маленькие, хитрые, бегают, и сам какой-то неопрятный.

— Врач скорой помощи вам, Владимир Степанович, жизнь спас, а вы на него заявление. Не по-людски, не по совести, я бы сказал.

— Он делал свою работу и делал небрежно, причинил мне физический вред здоровью, ребро сломал, усугубил невралгию.

— Ему не надо было вас спасать?

— Спасать меня — это его профессиональная обязанность. Мог бы и не ломать мне ребро. Все эти врачи, полицейские, учителя, учёные там всякие — всё это паразиты, иждивенцы, бездельники, живут за счёт налогов трудовых людей, таких, как я. Вот можно потрогать на ощупь, что они делают, плоды их труда? Вот мой труд потрогать можно, а их?

Адвокат смотрел на Карпова и думал: «Неужели всё это серьёзно?»

— А если бы вы умерли?

— Если бы я умер, мы бы с вами не разговаривали. А вернуть трудовую копейку с моих налогов — это святое дело. На то он и лох, чтобы с него деньги поиметь.

«Да, серьёзно, — подумал адвокат, — ему человека, которому он обязан жизнью, совершенно не жалко. Такой вот подлый, хитрый сутяга».

В кабинете главврача собрались те же трое и адвокат.

— Заявитель оказался обиженным на весь свет тупым идиотом, — сказал адвокат. — Добиться от него ничего не удалось. Карпов — неудачник по жизни: он очень часто попадает под машины. Но в суде постоянно выигрывает.

— Понятно, профессионал. Такой своё не упустит. Тогда остаётся только одно, — старший следователь прокуратуры, — отправляться на СВО, заявление задним числом оформим.

— Других вариантов нет? — спросил главврач.

— Нет, Евгений Дмитриевич. К тому же он не в штурмовики идёт, а врачом в госпиталь. Не самый дальний тыл, но, всё-таки, тыл. Через год вернётся.

— И что это мне даст?

— Это даст то, Андрей Александрович, что участника боевых действий отмазать проще. Риск, конечно, есть, но лишиться профессии и получить штраф, гораздо хуже.

Год пролетел незаметно. Киршин вернулся и первым делом зашёл к главврачу.

— Андрей Александрович, — радостно произнёс Евгений Дмитриевич. — О, орден Мужества. За что?

— За проведение операции под обстрелом. Как началось, а на столе пациент. Ну не бросать же. А на столе нацик, что самое смешное.

— Рисковать жизнью ради врага, нациста?

— А что делать, Евгений Дмитриевич? Враг он там, на передке. Если бы наши бойцы его там бы пристрелили, то сэкономили сшивной и перевязочный материал, у них автомат для этой цели имеется. А его в госпиталь притащили. И для меня он стал пациентом прежде всего, пусть и с некоторой экзотической татуировкой. Свастику разрезал с особым удовольствием.

— Какая операция, Андрей, ты же реаниматолог?

— Пришлось научиться, — пожал плечами Киршин, — я там и хирург, и реаниматолог.

— И не страшно было?

— Страшно, а что делать? До хирурга раненый мог и не дожить.

— Каким ты ценным кадром стал, Андрей Александрович. И кем оформляться будешь? Тот товарищ наверху, что жаждал твоей крови, скончался от инсульта месяца два назад. Так что Карпов тебя не достанет.

Андрей выслушал это равнодушно.

— Никем я оформляться не буду. Месяц отдохну и назад, я там нужен.

— А здесь ты не нужен? Хирургию переоборудовали, пойдём покажу. Может быть, передумаешь.

— Вряд ли, но посмотреть можно.

Они переоделись и поднялись на седьмой этаж в хирургическое отделение.

— Всё новое, Андрей Александрович.

— Впечатляет, — согласился Киршин.

— Пойдём, я тебе реанимацию покажу. Прикроватные консоли наши, уральские, а не китайское барахло. Помнишь, какую дрянь пришлось покупать?

В реанимации находился только один больной. Он как-то странно посмотрел на Киршина, глаза его расширились от ужаса, побледнел, захрипел, схватился за сердце и, вдруг, затих. Медсестра заметалась, пытаясь что-то предпринять.

— Бесполезно, — холодно произнёс Андрей Александрович. — Он умер.

Они с главврачом вышли из палаты в коридор.

— Чем же ты его так напугал, Андрей?

— Это Карпов, я узнал его. Испугался моей мести. По себе судил. Но недаром в Писании сказано: «Мне отмщение. Аз воздам».

26.08.2026 г.

— Да, он хороший, — безразличным тоном сказала Вика.

— Ты Юрку, что ли, забыть не можешь? Ты с ума сошла, сестра. Зачем тебе этот уголовник?

— Он не уголовник. Каждый человек может оступиться. Всё, Ника, мне неприятен этот разговор. Давай веселиться.

А у самой Вики слёзы на глазах, она их зло вытерла кулачком, шагнула от сестры, захлопала в ладоши, привлекая внимание.

— Девочки, давайте что-нибудь споём.

— Пусть папка твой споёт. У дяди Вити так хорошо на гитаре играть получается.

— У него репертуар дворовый, — возразила Вика.

— А мы другого и не знаем. Зови.

Вика вышла в другую комнату.

— Пап, бери гитару. Сыграй что-нибудь.

— Дочка, у вас там такой женский тусняк, и тут я со своим блатняком.

— Пап, бери гитару, — настаивала дочь, — нехорошо девчонкам отказывать. И выражения свои при себе…

— Ладно.

Виктор взял гитару, пошёл за дочерью.

— Ну, девочки, что-нибудь весёленькое?

— Да. «Семнадцать с половиною».

— Ты думаешь, Юленька, что это весёлая песня?

Девчонки разом загалдели, что это самая лучшая песня в его репертуаре. Виктору ничего не оставалось делать, как согласиться.

В Москве ночные улицы

В неоновых распятиях.

У ресторана блудницы

Целуются в объятиях.

Гитара звенела в умелых руках. Девчонки дружно подхватили две последних строчки. Очень даже неплохо получилось.

Средь них и ты влюбляешься

С глазами неба синего

В чужих ногах валяешься

В семнадцать с половиною.

Пели бодро, сёстры только почему-то грустили, чем очень удивляли их отца.

Кого так жадно ищешь ты,

Бредёшь дорогой длинною,

По ком глаза заплаканы

В семнадцать с половиною?

В глазах Вики и Ники чуть ли не слёзы стояли, но они делали вид, что им весело.

Всей гурьбой вышли из подъезда в тёплый августовский вечер. Темнело. Провожала подруг Вика, Ника осталась дома мыть посуду.

Вика возвращалась, почти подошла к подъезду, и вдруг из-за большой берёзы вышел мужчина.

— Привет.

Вика вздрогнула.

— Юрка?

И девушка бросилась парню на шею.

— Бежал?

— Ты чего? Отпустили с полсрока, условно-досрочно.

— Как хорошо!

Они прижались друг к другу в порыве нежности и стали жадно целоваться, парень полез девушке за пазуху.

— Ой, Юрка, ты что?

— А что? Соскучился. А ты?

Он вынул руку и не дал ей ответить, стал целовать в губы.

— И я, я очень тебя люблю, — тяжело дыша ответила Вика, когда Юра оторвался от её, — только я замуж выхожу. Послезавтра свадьба.

Юра отстранился от девушки.

— Не дождалась.

— Я же тебе писала. Ты согласился.

— Я тебе написал, чтобы ты повременила, меня дождалась. Если бы я тебе не разрешил, ты бы согласилась?

— Нет! Да! Не знаю.

— Не знаешь? У тебя свадьба!

— Родаки давили.

— Родаки давили, — передразнил он. — А письма какие ты мне писала! Я их наизусть помню. На длительные свидания ко мне ездила.

Юра из кармана достал письмо, развернул, стал читать:

«Юрочка мой любимый. Я приехала от тебя и мне так было очень грустно и одиноко. Я прям с ума сходила от скучашек по тебе, единственное, что меня греет — это мечты и планы на будущее с тобой, как у нас будет с тобой счастливая семья».

Юрий внимательно посмотрел на Вику.

— И что? Планы поменялись?

Вика опустила голову, потом подняла её, посмотрела ему в глаза:

— Нет, Юра, я по-прежнему люблю тебя. Пойдём на наше место.

Они пошли к соседнему дому, там в тени акации маленькая скамеечка, они сели, обнявшись, как когда-то сидели здесь.

— Зачем ты влез в драку? Ну, били тогда Серёгу, прошёл бы мимо. Зачем вы избили тогда того армянина? Серёге дали пять лет, тебе — четыре. Четыре года — целая вечность! Зачем ты влез в эту драку?

— Ты опять с этим вопросом? Друга били, а я мимо проходил. Помочь другу — святое дело.

— За святое дело два года просидел, — упрекнула Вика.

— И отмечаться ещё два года ходить.

— Вот. И что нам теперь делать?

Вика положила голову на плечо парня, он погладил её по волосам.

— Что делать? Бежать, если ты меня и правда любишь.

— Куда бежать? — подняла голову Вика.

Карие глаза Вики смотрели на парня тревожно-вопросительно.

— На край света. Если ты согласна идти со мной на край света, у тебя есть такая возможность.

— Ты шутишь?

— Нет, я серьёзно.

Юра взял её лицо в свои ладони, посмотрел ей в глаза.

— Я очень тебя люблю, все два года только о тебе и думал. Бежим.

— А жить на что?

— Не думай о мелочах, Викуся, найдём на что.

— А свадьба?

Он встал со скамейки.

— Хорошо, — сказал холодным тоном, — будь счастлива.

Вика кинулась к нему, обняла.

— Я согласна, любимый мой. Когда?

— Послезавтра в пять утра я жду тебя у гаражей. Вещи собери. И чтобы никому ни слова. А свадьба у тебя будет, я обещаю.

Следующий день у Вики был как в тумане. В доме предсвадебные хлопоты, а она ждёт завтрашнего утра, чтобы сбежать с Юрой и быть с ним всю жизнь. Вика украдкой собрала вещи в рюкзак, вроде никто ничего не заметил. Хотя Ника что-то заподозрила, но вида не подала. Ну и ладно.

Утром Вика выскочила из подъезда и, ежась от утренней прохлады, понеслась к гаражам за домом. У Юры в руках небольшая лопата. Поцеловались.

— А лопата тебе зачем?

— Как зачем? Тебя убить и закопать, — улыбался Юра.

Вика приняла игру.

— Маленькая лопатка, долго провозишься.

— Какая есть, не привередничай. Пойдём.

Юра взял Вику за руку, и они полезли сквозь узкий проём между двумя гаражами. За противоположным торцом Юра сел на корточки и стал лопаткой раскапывать землю. Вскоре в его руках оказался продолговатый предмет, завёрнутый в непромокаемый мешок и в целлофан.

— Юр, что это?

— Узнаешь.

Юра закопал яму, и они полезли обратно. Открыл гараж.

— Заходи.

В гараже стояла тёмно-красная «семёрка».

— Моя машина, вчера купил, на ней поедем.

— Куда поедем?

— В Крым.

— Как же ты поедешь, если тебе отмечаться надо? До меня только сейчас дошло.

— Всё схвачено. Сказал, что мне там работу предлагают. Какая разница, где отмечаться?

Юрий вскрыл перочинным ножиком целлофан, мешок. Внутри оказался «дипломат». Юра открыл его. Там аккуратными стопками лежали пачки долларов.

— Ничего себе! — воскликнула Вика. — И сколько здесь?

— По курсу чуть больше десяти миллионов.

— И откуда они у тебя?

— Теперь уже у нас. Скажем так: один нехороший человек своровал их у очень плохих людей. А я, в свою очередь, украл их у него.

— Ты его убил? — У Вики округлились глаза.

— Нет. Но дальнейшую судьбу его я не знаю, мог и пострадать. Тебе какая разница… Обещаю тебе — такое больше не повторится. Всё, садись, смс родакам напиши.

Юра завёл машину, выехал, закрыл ворота, ключ положил под кирпич, как было условлено с хозяином гаража.

— Юр, а может ты и в тюрьму сел из-за этих денег, чтобы тебя не нашли? — спросила Вика.

— Если бы искали, — усмехнулся Юрий, — нашли бы и в тюрьме. Нет, сел, чтобы не было соблазна их тратить. И из родного города бегу, потому что невесту со свадьбы украл. Логично? Никаких подозрений. А в Крым сейчас, как говорят, многие переселяются и, надо думать, с деньгами. И тоже никаких подозрений. Там нас никто не знает.

— Какой же ты…

— Какой? Зато мы теперь при деньгах, и всё шито-крыто. Надо в ближайшем Сбербанке на дорогу часть долларов поменять.

— А почему бы их все не поменять и положить на карту?

— В Крыму Сбербанка нет.

Виктория задумалась. Если так разобраться, сегодня самый счастливый день в её жизни: она едет с любимым человеком, а там будь что будет.

Дома у Виктории творился кошмар. Виктор Витальевич, отец Вики хватался за голову.

— Сбежала в день свадьбы! И с кем? С этим уголовником!

— Пап, он за драку сидел, — как можно спокойнее сказала Ника.

— За драку? Но сидел! Какой позор!

— Она любит его, — Ника заступилась за сестру.

— Любит! Сбежать в день свадьбы. И что нам теперь делать?

— Отменить всё, — озвучила очевидное Ника.

— Отменить?

— А что такого, Вить? — сказала Нина Сергеевна, мать девочек и жена Виктора Витальевича. — Другого больше ничего не придумаешь.

— Это позор, Нин. Банкетный зал заказан, гости подарки купили и скоро подъедут. А мы что им скажем? Извините, но свадьба отменяется? А Павел? Бедный парень! Какой позор.

— Ничего не поделаешь, — мягко сказала Нина Сергеевна.

— Дочка, — Виктор Витальевич резко повернулся к Нике, — а почему бы тебе не заменить сестру?

— В каком смысле, пап?

— Пойти в ЗАГС вместо неё. И всё, всё, не больше.

— Отец, ты с ума сошёл, — сказала Нина Сергеевна.

— А почему нет? А через месяц скажем, что развелись, не сошлись характерами. С кем не бывает? Разница всего в одном имени. Не Виктория, а Вероника. Скажем — перепутали.

— Папа, там паспортные данные другие, и фамилию менять.

Виктор Витальевич задумался.

— Думаю, что были бы деньги, а вопрос решаемый. Фамилию можно и не менять. Ты, дочка, согласна?

Ника покраснела и еле слышно произнесла:

— Да.

— Ну и чудненько. Звоните Павлу и подругам Вики.

— Вить, ты серьёзно? — удивилась Нина Сергеевна.

— Да. Сейчас поеду в ЗАГС, договорюсь.

— Тогда Павлу лучше ничего не говорить пока, до ЗАГСа.

— Правильно, дочка, в ЗАГСе уже будет поздняк метаться.

— Фи, папа́, — сказала Ника, — какой у тебя дурной скус. Что за выражения?

— Извини, дочь, вырвалось.

— Платье свадебное надо ещё под меня подогнать.

— Действуйте, девочки. Я поехал.

Павел поначалу не понял, кто перед ним: лицо невесты скрывала фата. Когда они спускались по лестнице вниз среди гостей и слегка растерянных подруг Вики, невеста взяла жениха под руку, и он почувствовал что-то не то.

— Тише, Паша, тише. Это я — Ника. Не подавай виду, новости ужасные: Вика сбежала сегодня утром со своим бывшим парнем. Папа решил не срамить ни тебя, ни нас. Свадьбу отгуляем — разведёмся.

На лице Павла выразилось недоумение, но он справился с собой. В машине пришло понимание: его предали, и предали коварно. Хотелось рвать и метать. Но как это сделать в машине? Волей-неволей успокоился и подумал, что несостоявшийся тесть прав. Это какой позор — прийти в ЗАГС забирать документы. Женщины на него там смотрели бы с лёгким презрением. Правильно — расписаться, отгулять свадьбу, а потом развестись.

— Не расстраивайся, Паш, — сказал Вовка, свидетель со стороны жениха, — выпьем, погуляем спокойно.

— Погуляем… Но ситуация, согласись, идиотская.

— Соглашусь, реально жесть.

Процесс бракосочетания прошёл для Павла как в тумане. Он принимал поздравления с вымученной улыбкой.

Поехали кататься по городу, пока гости собирались в кафе. На смотровой площадке фотографировались, пили шампанское, Ника захотела мороженого. Напряжение спало, молодёжь развеселилась.

Подошла свидетельница Юлия.

— Вика прислала сообщение. Просит её извинить.

— Скажи пожалуйста — прощения просит! И где она?

— Не знаю, — пожала плечами Юля, — где-то едет. Не злись, Паш, всё бывает в жизни.

Павел махнул рукой, подошёл к невесте. Ника ела эскимо, стараясь не накапать на платье.

— Думаешь, что ещё пригодится?

— Всё может быть, вещь чужая. Обычно я за ней донашивала, пусть хоть что-то она за мной доносит.

— Прислала СMС. Извиняется.

— Не злись, побелел весь от злости.

— Как его зовут?

— Тебе не всё равно? Юрий.

— Откуда он взялся?

— Из тюрьмы вышел.

— Уголовник! Она, что, давно его знала?

— Давно, Паша, давно. На длительные свиданки к нему ездила, а ты не замечал.

— Вот!... Не замечал, да. Надолго она и не пропадала.

— Пропасть на три дня можно и не заметить. Но неужели ты не замечал, что она тебя не любит?

— Нет.

— Слепец. Что теперь ругаться? Ты много чего не замечал.

— Что, например?

— Меня, например.

Ника пошла выкидывать обёртку от мороженого и палочку, Павел удивлённо смотрел ей вслед. А на самом деле?

Подошёл Вовка.

— Какая девушка! Я согласен стать её любовником, пока она числится твоей женой. Не против?

— Против.

— Это как-то не по-братски. Зачем она тебе?

— А тебе зачем? Я разберусь. Лучше к Юльке подкати.

Ника махала рукой им от урны.

— Поехали! Что встали, как два истукана?

Свадьба шла своим чередом, а Павел думал: когда она закончится? В душе копилась злость на Вику. Ника же вела себя так, как будто это её настоящая свадьба.

Павел схватил Юльку за рукав.

— Слушай, Юль, а что за Юра такой? Что в нём Вика …

— Паш, ты дурак?

— Не понял.

— Ника все глаза проплакала, что ты на Вике женишься. Ника влюбилась в тебя с первого взгляда. Глаза разуй. Смотри, какая она счастливая. Хоть день, а её. А Вике ты сразу не нужен был.

— Почему же она тогда замуж за меня собралась, если я ей безразличен?

— Не знаю. Юрку устала ждать, тоска заела. Всё равно она бы от тебя ушла.

— О женщины! Коварство ваше имя.

— Да-да, конечно, — улыбнулась Юлия.

В конце застолья отец Павла сказал сыну:

— Неплохая замена твоей Вике. Приглядись к девочке. Может быть, не надо разводиться?

— Пап, откуда ты знаешь?

— Так все знают, просто виду не показывают, — удивился полупьяный папа. — Подруги же невесты знали. Скажи курице, а она всей улице. Ты полгода про Вику говорил, а женишься на Нике. По-твоему, мы с матерью полные идиоты? Но замена полноценная. Вместо одной дочки дали другу́ дочку. Точка!

— Что? — не понял Паша.

— Неважно. Приглядись к девочке. Она нам с матерью понравилась.

Ночевать в гостиницу, как и планировали ещё с Викой, поехали в сопровождении Виктора Витальевича.

Вытащили две сумки из такси, вошли в гостиницу. Девушка на ресепшене с удивлением посмотрела на невесту с женихом и выдала два ключа.

— Четвёртый этаж, — сказала она.

На четвёртом этаже оказалось два одноместных номера друг напротив друга.

— Почему два? — удивился Павел. — Должен быть один.

— Я перезаказал, — сказал Виктор Витальевич, — вы же всё-таки не совсем муж и жена.

— А ты, Паша, на что-то надеялся? — язвительно спросила Ника, насмешливо глядя на него своими синими глазками.

Этот вопрос поставил Павла в тупик.

— По документам ты моя жена.

— Это по документам. Спокойной ночи, муж.

Ника взяла у отца сумку со своими вещами, развернулась и ушла к себе в номер.

— А как ты хотел? — сказал Виктор Витальевич. — У меня приличные дочки.

— Вы думаете?

— С Викой потом разберёмся. Если к другому уходит невеста, то неизвестно кому повезло, парень. Вместо Ульянки даю другу́ дочку. Точка.

— Что? — не понял Паша.

— Это из мультфильма. Не обращай внимания. Утро вечера мудренее. До свидания. На́ тебе снотворное.

С этими словами Виктор Витальевич достал из внутреннего кармана пиджака бутылку коньяка, Павел машинально её взял.

В номере Паша сел на кровать. Запить предательство Вики коньяком? Интересная ситуация: первая брачная ночь и без невесты, но со спиртным. Вроде как женат, а вроде, как и нет. А девочка ему понравилась. И как он её раньше не замечал? Но Вика как заноза в сердце. А что сидеть? В соседнем номере его законная жена, в конце концов. Лучший способ забыть Вику.

Павел решительно взял коньяк и постучался в номер Ники. Она открыла, как будто ждала его, глаза заплаканы, на ресницах слезинки. Стоит перед ним в ночной рубашке и халате.

— Ты знаешь, — отвечая на вопросительный взгляд девушки, сказал Павел, — я решил не откладывать на завтра конфетно-букетный период.

— А это что? — Ника показала взглядом на бутылку коньяка. — В номере зеркала нет, выпить не с кем?

— Я один не пью и с зеркалом не пью, а это Букет Армении. У нас как-то всё по-идиотски получилось — свадьба должна в конце быть. Сначала конфеты-букеты, потом постель…

— Постели пока не будет, — с раздражением в голосе прервала его Ника. — Спокойной ночи, Паша.

Ответ Ники почему-то развеселил парня, он улыбнулся первый раз за этот день и сказал:

— Как я понимаю: ключевое слово здесь «пока». Спокойной ночи, жена.

Павел развернулся и вышел из номера.

13.02.2024 г.

Утро. Солнце на противоположной от моей кровати стене проникает в комнату сквозь два оконца. Обои на стене порванные, это Барсик мышей ловил. Барсик — большущий котяра, белый с большими чёрно-серыми пятнами по всей шкуре. Обычно вечером он сидит на середине комнаты и двигает ушами. Мышь бежит по впадине между брёвнами под обоями. Барсик это слышит: прыжок, удар когтистой лапой, кусок от обоев оторвался, в когтях мышь. Кот зажимает её в пасти и бежит под печку, чтобы спокойно насладиться добычей.

Отхожее место на скотном дворе, он под одной крышей с избой, проход через сени. Там стойло для коровы по имени Нежка. Шкура у неё нежного кремового цвета. Сейчас её нет, она в стаде на пастбище. Тётя Вера рассказывала потом, через несколько лет, как Нежку отправили на скотобойню по старости. Корова спокойно вышла со скотного двора и только проходя по улице мимо дома, остановилась, как бы понимая, куда её отправляет хозяйка, повернула рогатую голову к окнам и долго протяжно промычала, прощаясь с домом и жизнью. Потом покорно пошла дальше.

Куры с кудахтаньем ходят то во двор, то на улицу сквозь прорезь в воротах. Ещё есть телёнок. Его тоже отвели пастись, но не в стадо, а на луг недалеко от избы, привязали верёвкой к колышку, чтобы он никуда не ушёл.

Как две бабы справлялись с хозяйством, мне сейчас сказать сложно, а тогда этим не интересовался, я воспринимал жизнь такой, какая она есть. Но раньше, я помнил, скотины было больше: были овцы, поросёнок. Но правительство решило облегчить жизнь колхозному крестьянству и ввело налоги на скотину, чтобы личное хозяйство не отвлекало народ от работы в колхозе или совхозе. Скотину в деревне стали резать. В городе мяса стало больше, но потом оно уменьшилось и появилось только после «перестройки», и то не отечественное.

Я умылся под умывальником. Это такая конусообразная алюминиевая ёмкость со штырём. Подденешь снизу штырь рукой вверх — вода течёт, опускаешь — вода прекращает течь. Умывальник прибит к стене, под ним деревянный ушат с помоями.

Завтрак: каша и парное молоко с хлебом. На обед мы с Мишкой грозимся принести рыбы.

Готовим снаряжение. Снаряжение для рыбалки — это обыкновенные столовые вилки, закреплённые на длинные палки. Впрочем, вилки не обыкновенные. Евдокия — младшая сестра Варвары и Веры — привезла их из Германии. Она служила там с мужем после войны. Зубья у вилки острые и твёрдые.

Рыбалка заключалась в следующем: надо на речке, осторожно поднять камень и, если там оказывалась рыба, ударить её вилкой. Не сказать, что это всегда удавалось, но при определённой сноровке, без добычи мы не возвращались. Вилку на палку можно было и не насаживать, что мы раньше и делали, но Мишку притягивали рыбы, которые не прятались под камнями: всякие там уклейки, щуки и, особенно, голавли. Речка мелкая, нам и по колено не будет, но встречались и глубокие места. Вот в этих местах и водилась рыба, которую Мишка мечтал достать палкой с вилкой на конце. Мы пытались несколько раз ловить удочкой, но, как-то, неудачно. Да и неинтересно: сидишь на берегу, комаров кормишь. То ли дело пройтись с вилкой по реке.

После завтрака мы вышли на рыбалку, неся импровизированные остроги на плечах. Телёнок, завидев Мишку, замычал и рванулся к нему навстречу, верёвка натянулась, не пуская малыша дальше. Телёнок обиженно замычал. Мальчик и телёнок тёзки. Сёстры их назвали в честь своего брата, он погиб поздней осенью в далёком 1943 году. Потом, когда я вырос, задался вопросом: зачем сёстры называли телёнка именем брата и каждую осень его резали? Но спросить уже было не у кого.

Мишка достал из кармана штанов хлеб с солью и угостил телёнка. Хлеб не чёрный и не белый, а серый. Когда надо, он выполнял функцию чёрного хлеба, а когда — функцию белого. Впрочем, он одинаково был вкусен и с вареньем, и с подсолнечным маслом с солью. Брат угощал телёнка и чесал ему лоб, телёнок от удовольствия полуприкрыл глаза. Мишкина мать и тётка всегда ругались за это, предрекая, что телёнок от этого вырастит бодливым. Но Мишку это как-то не волновало: не он же его будет резать, что ему печалиться?

Оставив опечаленного бычка позади, мы уходили к речке, поднимая мягкую серую пыль на дороге.

— Вон мина противотанковая, — указывая на кусты рядом с дорогой.

Там валялось что-то огромное, ржавое, круглое. И я с опаской и уважением смотрел на это.

Война отгрохотала в этих местах двадцать четыре года назад, вряд ли это была мина, но старший брат сказал, что это мина, значит, мина. Впрочем, в лесах вокруг деревни в оплывших траншеях и рядом с ними находили ржавые советские каски, какие-то железяки, стрелянные гильзы, патроны. А противопехотными минами местные рыбу глушили, так что они точно не сохранились.

И я нашёл недалеко от дороги два патрона от винтовки. Видно, что трактор, когда пахал поле, проехался по ним. На них видно две ровных вмятины от гусениц трактора. Я побежал хвастаться брату.

— Зачем они тебе? — безразлично спросил Мишка. — Выброси их.

— Не-а, — ответил я и положил патроны в карман рубашки.

Мы прошли около двух километров, немного не дойдя до Бычково, соседней деревни. Дорога сворачивала направо, а мы свернули с неё и пошли между полем и лесом. Поле зеленело всходами и уходило вниз, где кудрявились кусты и деревья. Это речка, цель нашего похода.

Речка неширокая, течение быстрое, но не сильное. Спускаемся в прозрачную воду. На нас рубашки с длинным рукавом и плотные штаны. Комары не тигры, но загрызть могут. Входим прям в обуви, я в сандалетах, Мишка в ботинках. А как по-другому по каменистому дну ходить?

У нашего берега затончик, и там стоит щурёнок, еле шевеля передними жабрами. Мишка прицелился и ударил своей острогой. Острога воткнулась в песок, щурёнок исчез. Мишка выругался с досады.

— Всё равно я тебя достану, — пригрозил он щурёнку.

Я шёл по правому берегу, а мой брат — по левому. Поднимаю большой камень, в воде это легко сделать, под ним стоит большой налим. Я наклоняюсь, осторожно подвожу вилку… И тут из моего кармана падают в воду два винтовочных патрона. Налима и след простыл, только песчинки оседают на дно. Обидно до слёз. Опускаю камень, иду дальше.

— Я говорил, что не надо их брать, — говорит Мишка, он видел мою неудачу.

Мы медленно брели по течению, поднимая камни. Под ними или рядом попадались в основном пескари, чуть реже — налимы, ещё реже — ерши. И нагло на глубине резвились уклейки. Мишка швырнул в них острогу на удачу и, к своему удивлению, обнаружил нанизанную на вилку серебряную рыбку.

Пойманную рыбу насаживали на кукан из алюминиевой проволоки, прикреплённый к ремню брюк.

Солнце блестело сквозь кроны деревьев, иногда они смыкались над речкой, чаще — расходились. Вокруг нас пищали комары, водомерки убегали от нас по воде, над водой висели синие стрекозы. Стая голавлей промелькнула между нами.

— Эх, вершу бы поставить, — мечтал Мишка, глядя на них.

Река всё чаще переходила из перекатов в омуты. Их приходилось обходить. Время пролетело незаметно.

Ещё одна стая голавлей неслась куда-то против течения. Мишка метнул острогу на удачу. Опять мимо. Зуб у вилки наткнулся на камешек и отломился. Не умеют всё-таки немцы делать столовые приборы. Миша поднял острогу, огляделся.

— Ну, всё, — сказал он, — на сегодня хватит, пошли отсюда.

Мы выходим из речки. Можно было пройти дальше, до асфальтированной дороги, но брат решил срезать угол. Да и наловили мы порядком. На куканах висели десяток пескарей, три налима (один сантиметров двадцать, Мишкина добыча), четыре ерша и одна уклейка.

Идём через поле, солнце печёт, вон вдали крыша нашего дома, покрытая серым шифером. Тётя Вера идёт нам навстречу с ведром, накрытым марлей, Нежку доила, возвращается с пастбища.

Мы гордо несём добычу. На обед у нас будет картошка с жареной рыбой. И Барсик сегодня не будет охотиться на мышей, он объестся головами, внутренностями, хвостами и костями рыб и, сытый, будет дремать на печи.

27.10.2023 г.

Гостилицы — его имение, её подарок. То другое имение недалеко от Перова на Владимирском тракте младшему брату отдал. Ему так много имений зачем? А у Кирилла дети, будущее.

В доме суета, кто-то приехал.

— Князь Вяземский.

Генерал-прокурор Сената.

— Рад, рад, Александр Алексеевич. Вот сюда к камину, будь ласков, с дороги погреться.

— Премного благодарен, Алексей Григорьевич.

— По делу или просто мимо проезжали?

— По делу, граф, по делу. Какое уж тут «мимо проезжали».

— Да, отозвали с Урала и призвали в генерал-прокуроры.

— Неудобно даже как-то. Я же не являюсь фаворитом Ея Величества.

— Что ж тут неудобного? Сколько вам годков?

— Тридцать семь.

— Не молод, но и не стар. Матушка Екатерина Алексеевна знает, кого и куда назначает. Для управления державой нужны толковые помощники, а не фавориты.

— Да, Алексей Григорьевич, она так и сказала: «Господь вас храни от ввязывания интриг при дворе, а только единственно пользу Отечества блюсти и твёрдыми шагами идти кратчайшим путём к истине и справедливости».

— Что ж, присоединяюсь к пожеланиям государыни. Что за дело привело вас ко мне, старику?

— Государыня приказала своему секретарю графу Воронцову написать проект указа о том, что в память о почившей тёте своей императрицы Елизавете Петровне даровать вам, граф, венчанному с государыней, титул Императорского Высочества. А меня попросила привести от вас, Алексей Григорьевич, документы, подтверждающие брак с императрицею, чтобы составить по ним акт в законной форме.

Разумовский был несказанно изумлён.

— Зачем ей это?

— Сказать так сложно, но есть предположения. Григорию Орлову не терпится стать законным мужем императрицы. Вы помните, граф, события двухлетней давности?

— Разумеется, князь.

— Так вот, Григорий и его братья изрядно помогли Екатерине Алексеевне в сём деле, и отказать Орлову в какой-либо форме так впрямую она не может. А вот что она хочет — неизвестно.

— А что двор?

— А что двор. Двор не хочет посадить себе на шею Гришку Орлова. Отец-то его из простых стрельцов. Пощадил его Пётр Алексеевич тогда, в день стрелецкой казни, за лихость и бесшабашность. Так и его дети, особенно Гришка, такой же бесшабашный. Мужик, одним словом, чёрная кость.

Разумовский усмехнулся:

— Так и я, князь, не графом родился. Пастушок из Лемешей. С церковного клироса села Чемеры чудесным образом попал в Петербург.

— Это совершенно другая история, граф, совершенно другая. Вы в церковном хоре пели, а не кулаками махали. Поговаривают, что Гришка и государыню поколачивает.

— Пустое, князь. Может быть, девку какую сенную или горничную и поколачивает. Екатерина Алексеевна не та женщина, чтобы позволит себя поколачивать какому-то Гришке Орлову, пусть даже она и обязана ему троном.

— Не буду спорить. Вы, граф, умны, мудры, знаете жизнь. Но двор против венчания государыни с Орловым. Панин так прямо и сказал: «Императрица России может позволить себе многое, но никогда госпожа Орлова не будет русской императрицей». Старик прямой, вы его знаете. Так что, документы?

Алексей Григорьевич глубоко задумался, потом встал с кресла и решительно направился к комоду. На комоде стояла шкатулка чёрного дерева, окованная серебром и выложенная драгоценными камнями. Разумовский ключом открыл её и вынул оттуда обёрнутую в розовый шёлк грамоту, развернул её, не спеша прочитал. Затем вернулся к Вяземскому и дал прочитать её прокурору. Вяземский прочитал, это был именно тот документ, за которым он приехал.

В глазах Алексея Григорьевича стояли слёзы, он молча забрал документ из рук князя, подошёл к камину, ещё раз прочитал его, поцеловал и с заметным волнением бросил в огонь. После чего опустился в кресло рядом с Вяземским.

— Я, князь, был не чем более, как верным рабом Её Величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями сверх заслуг моих. Никогда не забывал я, кто я и откуда и на какую высоту возведён я рукою её. Вы видите, у меня нет никаких документов. Доложите об этом государыне Екатерине Алексеевне. Да продлит она милости свои на меня, старика. Не желаю я никаких земных почестей. Всё, что вы тут видели, останется тайной между нами. А люди пусть говорят, что угодно и стремятся к ложному величию. Мы не должны быть причиною кривотолков, порочащих имя Её Величества. Прощайте, князь.

Екатерина Алексеевна сидела в зале среди приближённых. Читали книгу. Григорий Орлов сидел рядом с императрицей. Заметив генерал-прокурора, императрица спросила:

— Ну что, Александр Алексеевич, привезли?

— Увы, Ваше Величество, никаких документов нет.

— Вот видишь, Григорий Григорьевич, слухи не подтвердились. Не венчались Елизавета Петровна и Алексей Григорьевич. Тайного брака не существовало, хотя бы и для усыпления боязливой совести. Шепот о сём всегда был для меня противен. Александр Алексеевич, у меня к вам небольшое дело, пройдёмте в мой кабинет.

Вставая, Екатерина шепнула Орлову:

— Не обижайся, Гришенька, но мадам Орлова российскую корону на голове не удержит, только Романова.

— Но ты же, Катенька, не Романова.

— Тётушка Елизавета Петровна приказала моему мужу быть Романовым, значит, и я Романова.

В кабинете Екатерина Алексеевна вопросительно посмотрела на Вяземского.

— Да, государыня, они обвенчались в селе Перово, что под Москвой. Я сам видел и читал документ.

— Но вы сказали, что никаких документов нет.

— Никаких. Алексей Григорьевич сжёг их в камине у меня на глазах.

Екатерина помолчала, потом покачала головой и сказала:

— Ах, какой человек. Мы друг друга поняли. Почтенный старец, я никогда не забуду эту услугу. Я ожидала этого от свойственного для малороссиянина самоотвержения.

25.12.2021 г.

— Связи! Связи — это когда я им в карман бабки отстёгиваю, чтоб они мне жить не мешали. А про дорогу они говорят, что им бюджет не позволяет, денег нет.

— Жаль, — сказал Володя, и их тряхнуло ещё раз, и что-то заскрежетало с правой стороны.

— Только бы не диск, — взмолился Володя.

— Твою мать, чёртова дорога, — разозлился Владимир Алексеевич, — нашу администрацию по этой дороге бы катать. А то денег у них нет!

Владимир Алексеевич мрачно ходил по огромному складу, плохо слушая доклады подчинённых, что-то обдумывал, так же мрачно поехал в офис. Перед офисом он вдруг повеселел, видно, принял решение.

— Всё, Володя, ну их на хрен всех, сам построю дорогу до склада. Всего-то пара километров.

— Ну и правильно, Владимир Алексеевич, — одобрил шофёр, — ну и правильно.

В офисе Владимир Алексеевич развил бурную деятельность. Он кому-то звонил, вызывал к себе экономиста, бухгалтера, секретарша Юлечка сбилась с ног, нося в кабинет шефа кофе, чай, бутерброды, печенья, булочки.

В коммерческо-производственное объединение Владимира Алексеевича входили завод железобетонных изделий, две строительных фирмы и несколько торговых, как оптовых, так и розничных, короче — денег хватало.

Неделю шли подготовительные работы, и, наконец, началась укладка дороги. Владимир Алексеевич даже помолодел за это время, так ему всё это нравилось.

Осталось уложить несколько метров асфальта и нанести разметку. Дорога получилась гладкая, ровная, Владимир Алексеевич с явным удовольствием ходил по ней.

И тут неожиданно появился глава администрации.

— Ты что себе позволяешь, а, Владимир Алексеевич? Что это такое?

— Это? Дорога, Максим Максимович, а что?

— Без согласования, безо всего! Давно ты стал хозяином здесь?

— Да каким хозяином, Максим Максимович? На склад мой не проехать, диск погнул у своей «бэхи». Слегка поправил проезжую часть, ну и тротуары заодно.

— Это самоуправство, Владимир Алексеевич. Демонтировать! Срочно!

— Демонтировать?! Да вы в своём уме? Да пускай будет. Я с администрации и копейки не взял.

— Я-то в своём уме, а вот ты, Вова, с головкой не дружишь. Демонтировать, а иначе повестка в суд.

— Какой ещё суд, Максим Максимович?

— Наш суд, самый гуманный и справедливый.

Максим Максимович недовольно хлопнул дверью своего «Мерседеса» и уехал.

— И что делать, Владимир Алексеевич? — спросил прораб.

— Что делать? Доделываете.

Дорогу закончили в воскресенье, а уже в среду Владимира Алексеевича вызвали в суд.

— Как лихо-то! — возмущался он в своём «BMW». — Обычно тянут, тянут, а тут за два дня управились. Оперативно.

— За что судить-то будут? — удивлялся Володя.

— За дорогу, ясный пень, в смысле за самоуправство.

Из здания суда Владимир Алексеевич вышел радостно-весёлый.

— Всё в порядке? — с надеждой спросил Володя.

— Ну да, — сказал Владимир Алексеевич и потряс документами перед носом водителя.

— Что это?

— Штраф и счёт за работы по приведению дорожного полотна в первоначальный вид.

— Чего? — не понял Володя.

— Чего, чего. Работы осуществлялись без проекта и согласования с администрацией, что могло причинить вред местным жителям и их имуществу.

— Они там с ума сошли? Вы видели, Владимир Алексеевич, как они привели дорогу в первоначальный вид?

— Нет и смотреть не хочу.

— Поехали, посмотрим, должны же вы знать, за что платите.

— Ты что-то хитришь, Володя, по глазам вижу.

— Поехали, поехали.

Владимир Алексеевич с удивлением вышел из машины.

— Забавно, — произнёс он.

По краям дороги и по разделительной полосе аккуратно отбойным молотком были наделаны отверстия через каждый метр дорожного полотна.

— А что вы удивляетесь, Владимир Алексеевич? Да если бы эти ремонтники что-нибудь с дорогой сделали, их местные тут же и закопали.

Владимир Алексеевич вздохнул:

— Наивняк ты, Володя. Думаешь, рабочие посмели бы ослушаться нашу администрацию? Да и обыватели наши с дивана бы не сползли и тапки бы не надели, пусть хоть весь мир рушится. Тут всё хитрее. Думаешь, почему Максим Максимович в самом конце строительства появился? Думаешь, он не знал, что я дорогу строю? Знал. Администрация там, наверху, выпросит деньги на строительство дороги, дырки аккуратно залатает, а оставшиеся бабки честно поделят меж собой.

Водитель удивлённо хлопал глазами, а потом произнёс:

— Не расстраивайтесь, Владимир Алексеевич, ваши деньги не зря потрачены.

— Я не расстраиваюсь. Поехали, Володь, работать.

28.02.2022 г.