GusevAnatoly

Гостилицы — его имение, её подарок. То другое имение недалеко от Перова на Владимирском тракте младшему брату отдал. Ему так много имений зачем? А у Кирилла дети, будущее.

В доме суета, кто-то приехал.

— Князь Вяземский.

Генерал-прокурор Сената.

— Рад, рад, Александр Алексеевич. Вот сюда к камину, будь ласков, с дороги погреться.

— Премного благодарен, Алексей Григорьевич.

— По делу или просто мимо проезжали?

— По делу, граф, по делу. Какое уж тут «мимо проезжали».

— Да, отозвали с Урала и призвали в генерал-прокуроры.

— Неудобно даже как-то. Я же не являюсь фаворитом Ея Величества.

— Что ж тут неудобного? Сколько вам годков?

— Тридцать семь.

— Не молод, но и не стар. Матушка Екатерина Алексеевна знает, кого и куда назначает. Для управления державой нужны толковые помощники, а не фавориты.

— Да, Алексей Григорьевич, она так и сказала: «Господь вас храни от ввязывания интриг при дворе, а только единственно пользу Отечества блюсти и твёрдыми шагами идти кратчайшим путём к истине и справедливости».

— Что ж, присоединяюсь к пожеланиям государыни. Что за дело привело вас ко мне, старику?

— Государыня приказала своему секретарю графу Воронцову написать проект указа о том, что в память о почившей тёте своей императрицы Елизавете Петровне даровать вам, граф, венчанному с государыней, титул Императорского Высочества. А меня попросила привести от вас, Алексей Григорьевич, документы, подтверждающие брак с императрицею, чтобы составить по ним акт в законной форме.

Разумовский был несказанно изумлён.

— Зачем ей это?

— Сказать так сложно, но есть предположения. Григорию Орлову не терпится стать законным мужем императрицы. Вы помните, граф, события двухлетней давности?

— Разумеется, князь.

— Так вот, Григорий и его братья изрядно помогли Екатерине Алексеевне в сём деле, и отказать Орлову в какой-либо форме так впрямую она не может. А вот что она хочет — неизвестно.

— А что двор?

— А что двор. Двор не хочет посадить себе на шею Гришку Орлова. Отец-то его из простых стрельцов. Пощадил его Пётр Алексеевич тогда, в день стрелецкой казни, за лихость и бесшабашность. Так и его дети, особенно Гришка, такой же бесшабашный. Мужик, одним словом, чёрная кость.

Разумовский усмехнулся:

— Так и я, князь, не графом родился. Пастушок из Лемешей. С церковного клироса села Чемеры чудесным образом попал в Петербург.

— Это совершенно другая история, граф, совершенно другая. Вы в церковном хоре пели, а не кулаками махали. Поговаривают, что Гришка и государыню поколачивает.

— Пустое, князь. Может быть, девку какую сенную или горничную и поколачивает. Екатерина Алексеевна не та женщина, чтобы позволит себя поколачивать какому-то Гришке Орлову, пусть даже она и обязана ему троном.

— Не буду спорить. Вы, граф, умны, мудры, знаете жизнь. Но двор против венчания государыни с Орловым. Панин так прямо и сказал: «Императрица России может позволить себе многое, но никогда госпожа Орлова не будет русской императрицей». Старик прямой, вы его знаете. Так что, документы?

Алексей Григорьевич глубоко задумался, потом встал с кресла и решительно направился к комоду. На комоде стояла шкатулка чёрного дерева, окованная серебром и выложенная драгоценными камнями. Разумовский ключом открыл её и вынул оттуда обёрнутую в розовый шёлк грамоту, развернул её, не спеша прочитал. Затем вернулся к Вяземскому и дал прочитать её прокурору. Вяземский прочитал, это был именно тот документ, за которым он приехал.

В глазах Алексея Григорьевича стояли слёзы, он молча забрал документ из рук князя, подошёл к камину, ещё раз прочитал его, поцеловал и с заметным волнением бросил в огонь. После чего опустился в кресло рядом с Вяземским.

— Я, князь, был не чем более, как верным рабом Её Величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями сверх заслуг моих. Никогда не забывал я, кто я и откуда и на какую высоту возведён я рукою её. Вы видите, у меня нет никаких документов. Доложите об этом государыне Екатерине Алексеевне. Да продлит она милости свои на меня, старика. Не желаю я никаких земных почестей. Всё, что вы тут видели, останется тайной между нами. А люди пусть говорят, что угодно и стремятся к ложному величию. Мы не должны быть причиною кривотолков, порочащих имя Её Величества. Прощайте, князь.

Екатерина Алексеевна сидела в зале среди приближённых. Читали книгу. Григорий Орлов сидел рядом с императрицей. Заметив генерал-прокурора, императрица спросила:

— Ну что, Александр Алексеевич, привезли?

— Увы, Ваше Величество, никаких документов нет.

— Вот видишь, Григорий Григорьевич, слухи не подтвердились. Не венчались Елизавета Петровна и Алексей Григорьевич. Тайного брака не существовало, хотя бы и для усыпления боязливой совести. Шепот о сём всегда был для меня противен. Александр Алексеевич, у меня к вам небольшое дело, пройдёмте в мой кабинет.

Вставая, Екатерина шепнула Орлову:

— Не обижайся, Гришенька, но мадам Орлова российскую корону на голове не удержит, только Романова.

— Но ты же, Катенька, не Романова.

— Тётушка Елизавета Петровна приказала моему мужу быть Романовым, значит, и я Романова.

В кабинете Екатерина Алексеевна вопросительно посмотрела на Вяземского.

— Да, государыня, они обвенчались в селе Перово, что под Москвой. Я сам видел и читал документ.

— Но вы сказали, что никаких документов нет.

— Никаких. Алексей Григорьевич сжёг их в камине у меня на глазах.

Екатерина помолчала, потом покачала головой и сказала:

— Ах, какой человек. Мы друг друга поняли. Почтенный старец, я никогда не забуду эту услугу. Я ожидала этого от свойственного для малороссиянина самоотвержения.

25.12.2021 г.

— Связи! Связи — это когда я им в карман бабки отстёгиваю, чтоб они мне жить не мешали. А про дорогу они говорят, что им бюджет не позволяет, денег нет.

— Жаль, — сказал Володя, и их тряхнуло ещё раз, и что-то заскрежетало с правой стороны.

— Только бы не диск, — взмолился Володя.

— Твою мать, чёртова дорога, — разозлился Владимир Алексеевич, — нашу администрацию по этой дороге бы катать. А то денег у них нет!

Владимир Алексеевич мрачно ходил по огромному складу, плохо слушая доклады подчинённых, что-то обдумывал, так же мрачно поехал в офис. Перед офисом он вдруг повеселел, видно, принял решение.

— Всё, Володя, ну их на хрен всех, сам построю дорогу до склада. Всего-то пара километров.

— Ну и правильно, Владимир Алексеевич, — одобрил шофёр, — ну и правильно.

В офисе Владимир Алексеевич развил бурную деятельность. Он кому-то звонил, вызывал к себе экономиста, бухгалтера, секретарша Юлечка сбилась с ног, нося в кабинет шефа кофе, чай, бутерброды, печенья, булочки.

В коммерческо-производственное объединение Владимира Алексеевича входили завод железобетонных изделий, две строительных фирмы и несколько торговых, как оптовых, так и розничных, короче — денег хватало.

Неделю шли подготовительные работы, и, наконец, началась укладка дороги. Владимир Алексеевич даже помолодел за это время, так ему всё это нравилось.

Осталось уложить несколько метров асфальта и нанести разметку. Дорога получилась гладкая, ровная, Владимир Алексеевич с явным удовольствием ходил по ней.

И тут неожиданно появился глава администрации.

— Ты что себе позволяешь, а, Владимир Алексеевич? Что это такое?

— Это? Дорога, Максим Максимович, а что?

— Без согласования, безо всего! Давно ты стал хозяином здесь?

— Да каким хозяином, Максим Максимович? На склад мой не проехать, диск погнул у своей «бэхи». Слегка поправил проезжую часть, ну и тротуары заодно.

— Это самоуправство, Владимир Алексеевич. Демонтировать! Срочно!

— Демонтировать?! Да вы в своём уме? Да пускай будет. Я с администрации и копейки не взял.

— Я-то в своём уме, а вот ты, Вова, с головкой не дружишь. Демонтировать, а иначе повестка в суд.

— Какой ещё суд, Максим Максимович?

— Наш суд, самый гуманный и справедливый.

Максим Максимович недовольно хлопнул дверью своего «Мерседеса» и уехал.

— И что делать, Владимир Алексеевич? — спросил прораб.

— Что делать? Доделываете.

Дорогу закончили в воскресенье, а уже в среду Владимира Алексеевича вызвали в суд.

— Как лихо-то! — возмущался он в своём «BMW». — Обычно тянут, тянут, а тут за два дня управились. Оперативно.

— За что судить-то будут? — удивлялся Володя.

— За дорогу, ясный пень, в смысле за самоуправство.

Из здания суда Владимир Алексеевич вышел радостно-весёлый.

— Всё в порядке? — с надеждой спросил Володя.

— Ну да, — сказал Владимир Алексеевич и потряс документами перед носом водителя.

— Что это?

— Штраф и счёт за работы по приведению дорожного полотна в первоначальный вид.

— Чего? — не понял Володя.

— Чего, чего. Работы осуществлялись без проекта и согласования с администрацией, что могло причинить вред местным жителям и их имуществу.

— Они там с ума сошли? Вы видели, Владимир Алексеевич, как они привели дорогу в первоначальный вид?

— Нет и смотреть не хочу.

— Поехали, посмотрим, должны же вы знать, за что платите.

— Ты что-то хитришь, Володя, по глазам вижу.

— Поехали, поехали.

Владимир Алексеевич с удивлением вышел из машины.

— Забавно, — произнёс он.

По краям дороги и по разделительной полосе аккуратно отбойным молотком были наделаны отверстия через каждый метр дорожного полотна.

— А что вы удивляетесь, Владимир Алексеевич? Да если бы эти ремонтники что-нибудь с дорогой сделали, их местные тут же и закопали.

Владимир Алексеевич вздохнул:

— Наивняк ты, Володя. Думаешь, рабочие посмели бы ослушаться нашу администрацию? Да и обыватели наши с дивана бы не сползли и тапки бы не надели, пусть хоть весь мир рушится. Тут всё хитрее. Думаешь, почему Максим Максимович в самом конце строительства появился? Думаешь, он не знал, что я дорогу строю? Знал. Администрация там, наверху, выпросит деньги на строительство дороги, дырки аккуратно залатает, а оставшиеся бабки честно поделят меж собой.

Водитель удивлённо хлопал глазами, а потом произнёс:

— Не расстраивайтесь, Владимир Алексеевич, ваши деньги не зря потрачены.

— Я не расстраиваюсь. Поехали, Володь, работать.

28.02.2022 г.

— Вы обратили внимание, граф, что Кутузов стоит на пригорке в стороне от своих войск, окружённый только адъютантами и небольшим конвоем?

— Ему так удобней управлять войском, ваше величество.

— Но он рискует попасть в плен.

— Не уверен.

— Почему, граф?

— Кутузов дьявольски хитёр.

Павел усмехнулся:

— А я возьму его в плен. Дайте мне, ваше превосходительство, эскадрон кавалерии. Я думаю, что этого хватит.

— Из какого полка вам будет угодно приказать взять эскадрон?

— Да вот хоть из полка полковника Каблукова.

И через некоторое время эскадрон лейб-кавалерии, одетый в чёрные гусарские мундиры прусской армии, выехал в обход холма, где находился командующий другой части армии генерал Кутузов.

Между тем, Кутузов, наблюдая в подзорную трубу за разворачивавшимся сражением двух противоборствующих армий, приказал адъютанту:

— Любезнейший, следите за штабом графа Палена и обо всех изменениях докладывайте мне незамедлительно.

— К графу подъехал офицер. Похоже — император.

Кутузов навёл подзорную трубу на штаб Палена и тут же отвёл её.

— Хорошо, — сказал, — наблюдайте дальше.

- Офицер с эскадроном гусар направляется в левую сторону от нас.

— В левую сторону? Прекрасно, мой друг, прекрасно.

— Господа гусары, — сказал император, — соблюдайте тишину, мы приближаемся к ставке Кутузова.

— Надо бы выслать вперёд разведку, ваше императорское величество, — предложил Каблуков, — Кутузова ещё никому не удавалось обхитрить.

— Пустое, полковник, он очень увлечён сражением.

Павел внутренне уже торжествовал победу, он был уверен в успехе.

— Выйдем на опушку леса, остановимся и посмотрим, — сказал император.

На опушке леса эскадрон остановился, в своих чёрных мундирах он был не заметен для противника. Павел навёл подзорную трубу на Кутузова и увидел, как генерал отправляет последнего ординарца с поручением к войску. У императора на лице появилась торжествующая улыбка.

— Я удивляюсь оплошности такого опытного генерала, — сказал он Каблукову, — но, тем не менее, он у нас в руках. Командуйте, полковник. Вперёд!

Сам он выхватил шпагу и с криком «За мной!», пришпорил коня и поскакал галопом к холму, где виднелась одинокая фигура генерала Кутузова. Гусары бросились за императором. Но вдруг с двух сторон, из леска и лощины между двух пригорков выскочили егеря противной стороны и открыли такой убийственный огонь, что гусары несколько растерялись.

— Ваше императорское величество, — обратился к Павлу полковник Каблуков, — прикажете прекратить стрельбу и сдаться?

Император растерянно посмотрел на полковника.

— Вы были правы, Николай Александрович, обхитрил нас лукавый старик, — с досадой проговорил Павел и зычным голосом прокричал: — Солдаты! Я ваш император. Прекратить огонь.

Огонь прекратился, император выглядел очень расстроенным.

Павел шагом подъехал к Кутузову. Генерал раскланялся перед императором еле сдерживая ехидную улыбку.

— Браво, генерал, браво, — сказал Павел, — я хотел вас взять в плен, а вышло, что сам в него попал.

— У вас почти всё получилось, ваше величество, просто не хватило опыта, — сказал хитрый полководец, — но опыт — дело наживное. Наступали вы храбро и умело.

— Хорошо, генерал, — в голосе Павла слышалась досада. — Хорошо.

К Палену император приехал в мрачном настроении. Каблуков со своими гусарами остался с Кутузовым.

— Вы его расстроили, ваше высокопревосходительство, — сказал Кутузову полковник Каблуков.

— Сдаваться в плен мне не по возрасту и не по чину, полковник. Тебе сколько лет, дружок?

— Двадцать четыре, ваше высокопревосходительство.

— Молод, у тебя всё впереди, ты и сдаться можешь. А мне уже пятьдесят пять, мне проигрывать никак нельзя.

— А не боитесь, ваше высокопревосходительство, что государь сошлёт вас в Сибирь, генерал-губернатором?

Кутузов хитро улыбнулся:

— Для генерал-губернатора Сибири я не гожусь. Слышал, дружок, что граф Ростопчин сказал давеча на обеде у государя? Нет? Так вот, он сказал, что главное для генерал-губернатора Сибири — это зрение. Генерал Пестель постоянно живёт в Петербурге, а что у него в Сибири делается — видит. А у меня глаз один повреждён, зрение-то не больно хорошее. А император у нас горяч, да отходчив.

Войска под командованием генерала Кутузова одержали победу, император пригласил офицеров, участников осенних манёвров, к себе в Павловск.

Перед этим Павел поведал своей жене, императрице Марии Фёдоровне, о случившейся с ним конфузии.

— Что же ты грустишь, друг мой? — сказала Мария Фёдоровна. — Это же твой полководец, твой лучший полководец.

— А ведь ты права, душа моя.

Павел Петрович успокоился и повеселел. Радостно он встретил гостей в саду, в своём любимом павильоне, где с юмором рассказал о своём неудавшемся подвиге, потом подошёл к Кутузову, обнял его и сказал:

— Обнимаю величайшего полководца Российской империи и награждаю его по заслугам.

И лично вручил Кутузову орден Святого Андрея Первозванного.

28.04.2022 г.

Впрочем, сапог у певца не было и ног тоже, обе ноги ампутированы чуть ниже колен. Он сидел на тележке, сколоченной из досок, и подшипники заменяли колёса. Перед калекой лежала кепка, куда слушатели бросали мелочь. Сам он одет в гимнастёрку, поверх неё старый пиджак. Глаза у инвалида войны голубые, а волосы льняные, плечи широкие, на вид ему двадцать пять лет. Будь у певца ноги, он был бы красивым и высоким парнем.

Песня кончилась, народ стал расходиться, певец занялся подсчётом милостыни.

Буров, присел перед певцом на корточки.

— Ну, и куда ты её? — Виталий Иванович имел в виду мелочь в кепке.

— Пропью. Куда её ещё? — ответил парень. — На водку и хлебушек хватит.

— Нищенствовать не стыдно?

— Поначалу стыдно было, потом привык. Я тракторист, дядя. А без ног — какой из меня тракторист? И, невесте без ног я не нужен, а родных беспокоить не стал: зачем им со мной мучиться?

— Может быть, зря?

— Калека никому не нужен, дядя.

Гармонист застегнул гармонь, левая пола пиджака приоткрылась.

— Ого! — вырвалось у Бурова.

На красно-белой колодке красовался орден «Красного знамени», а за ним внушительный ряд медалей.

— Воевал, — просто пояснил парень.

— Где?

— В пехоте и в партизанах пришлось.

— В плену находился?

— Нет. В окружение попали под Барановичами, в Белоруссии, вырвались, создали партизанский отряд. Потом воевал в регулярных частях. На Зееловских высотах тяжело ранило в ноги.

— Как зовут?

— Ну, Вовка Агеев. А тебе зачем, дядя?

— Я старше вас по возрасту и званию, — строго сказал Буров и приказал: — Доложить по всей форме.

— Старший лейтенант Владимир Игнатьевич Агеев.

— Вот это другое дело, — одобрил Буров. — А то — Вовка… Слушай, старший лейтенант, мне в гарнизоне требуется комендант офицерского общежития и заведующий клубом. Документы имеются?

— Так точно. А клубом-то как заведовать?

— Разберёшься. Хор организуешь, сам петь будешь. Голос у тебя красивый, и играешь на гармони здо́рово. Комната в общежитии будет, зарплата. Ну? Согласен?

— Согласен.

Парень явно растерялся от такого неожиданного предложения.

— Но пить придётся бросить, не люблю, знаешь…

Так Вовка Агеев оказался в подмосковном гарнизоне. Комендантом он оказался суровым. Детские игры офицеров, где они скакали по коридору общежития на стульях, как на лошадях, и размахивали табельным оружием, прекратились. Офицеры увлеклись созданием ансамбля песни и пляски, а пока он создавался, отдувался за всех Агеев. На Вовкины соло-концерты набивался полный зал в клубе. Вовка играл всё: и эстрадные песни, и арии из опер и оперетт, но больше всего любил народные песни.

— Откуда ты всё это знаешь, Володь? — спрашивали у него.

— Семья у меня дюже певучая. И отец, и мать много песен знали. Да и я, если услышу песню по радио или ещё где, то сразу запоминаю и подобрать на гармошке смогу.

— Ты с этой гармонью всю войну прошёл?

— Нет, моя дома. Эту мне главврач подарил, когда выписывался из госпиталя. Шофёра какого-то гармонь. Когда его машина загорелась, он бросился не себя спасать, а в первую очередь гармонь. Гармонь спас, а себя вот нет, умер в госпитале от ран, и гармонь осиротела.

Тёплым июньским вечером Владимир сидел на скамейке у клуба со сторожем, дымили самосадом, говорили за жизнь. Из пятиэтажного серого дома, что напротив клуба, вышли и сели на лавочку две седые женщины.

— Кто это? — спросил Владимир. — Я их раньше не видел.

— Понятное дело, ты тут и месяца не живёшь. Это мать с дочерью. Яков Моисеевич всю войну переводчиком прошёл, а сейчас немецкий язык в школе преподаёт и математику с геометрией. Он муж Цицилии Абрамовны и отец Сары. А Цицилия Абрамовна младшие классы в школе ведёт. А у Сары мужа и сына немцы сожгли где-то в Белоруссии, с тех пор она молчит, как немая, и поседела вся. Врачи говорят — шок какой-то.

Володя покивал головой и, глядя на мать с дочерью, затянул песню, гармони у него не было, но песня и без сопровождения красиво звучала.

Не для меня придёт вясна,

Не для меня Дон разольётся.

Голос певца завораживал, Сара на лавочке у дома напряглась, как будто чего-то вспомнила, потом встала и разъярённой фурией кинулась к Агееву.

— Ты, солдат, ты! — кричала она. — Зачем ты спас меня? Лучше бы я умерла тогда со своим мальчиком.

Сара упала в пыль перед солдатом и стала бить его кулачками по коленкам, а Володя пел, не обращая внимания на вопли женщины. Цициля кинулась за дочерью, подняла её, стала гладить по голове.

— Сарочка, доченька, — причитала она.

Сторож побежал за врачами, благо, что в гарнизоне всё близко.

Сару увели, Агеев остался один. Он какое-то время грустно сидел на скамейке, потом ловко спрыгнул с неё на свою тележку и покатил в клуб. Вскоре оттуда послышались печальные звуки гармони. Оборвал их приход Цицилии Абрамовны.

— Спасибо тебе, солдат, и дочку мою прости. Тогда ты ей не дал погибнуть, а сейчас врачи говорят, что она скоро отойдёт от шока. А то ведь с тех самых пор, как Илюшу немцы сожгли, молчит. Ты помнишь тот день, Володя?

— Помню, тётя Циля, помню.

***

Летом 1942 года Владимир Агеев возвращался со своей группой с задания через одну небольшую деревню, которая служила перевалочным пунктом партизанам. Деревушка находилась далеко от главных дорог и крупных населённых пунктов, и в неё стекалось со всех окрестностей еврейское население, бежавшее от чисток, устраиваемых немцами с самого начала оккупации. Но вот еврейские чистки докатились и до этих мест.

Только группа Агеева вошла в деревню, как в неё въехали каратели.

Нацисты и полицаи сгоняли в сарай всех более или менее похожих на евреев, не обращая внимания на пол и возраст, гнали стариков, женщин, детей.

Сара была проводником группы партизан Агеева, они укрылись от карателей через дом от дома Сары, и она слышала, как кричит её трёхлетний сын, и рванулась к нему, но Владимир удержал её.

— В подпол, Володя, в подпол, — скомандовала баба Маня, — не дай бог каратели услышат.

— Я остаюсь здесь, — сказал своим бойцам Агеев, — а вы за нашими. Может, успеем спасти.

Каратели подпёрли двери сарая бревнами и подожгли его из огнемётов. Внутри обречённые люди дико закричали. Пламя завыло, раздуваемое ветром.

Сара билась в руках Владимира, пыталась вырваться, он зажимал ей рот рукой, а ей казалось, что из пламени её зовёт сыночек: «Мама! Мама!» К утру она перестала биться, успокоилась, и когда ушли каратели и баба Маня открыла подпол, карие глаза Сары были абсолютно пустые, она не понимала ни где она, ни что с ней. Мать её, тётя Циля, оказалась жива, её тоже успели спрятать, но Сара не узнавала никого. В том сарае сгорели сын Сары, её свекровь и свёкр.

Партизаны не успели прийти на помощь, каратели ушли раньше.  Агеев курил на крыльце бабы Мани. Тётя Циля успокаивала дочь, а Сара как каменная.

— В отряд её надо, — сказал Володя, — здесь опасно. И тебе, тётя Циля.

Цицилия покачала головой, отрицая предложение.

— Володь, ну какой отряд? — вздохнула баба Маня. — Посмотри на неё. Не в себе она. Вишь, когда сюда, до деревни, добирались, Сарочкин муж погиб, а через год, вишь, сын. Идите, догоняйте этих гадов, поквитайтесь.

— Поквитаемся, — пообещал Агеев и немного мрачно запел вполголоса, видно, душа требовала:

Не для меня придёт вясна

Не для меня Дон разольётся…

— Володя, накличешь ты беду на себя этой песней.

— Да ну, баб Мань, какая беда, это просто песня. Вот привязалась, второй день пою.

И он запел дальше. Сара вздрогнула от этой песни, посмотрела на певца, захотела разрыдаться и не смогла.

Агеев поспешил догнать отряд. Партизаны пошли через лес, наперерез карателям.

***

Через две недели Сара нашла Владимира на той же скамейке у клуба. Села рядом.

— Ты прости меня, Володь. Накричала… Спас ты меня тогда, но жить не хочется.

— Да оно понятно, да только жить надо. Дети у тебя ещё будут.

— Кому я нужна, вся седая, морщины, а мне ведь двадцать пять лет всего. Сколько мужчин полегло, а девки и моложе меня имеются.

— Волосы у тебя были красивые, иссиня-чёрные, как в романах пишут. Волосы и покрасить можно, а вот ноги у меня никогда не вырастут. Как вы сюда попали из Белоруссии?

— Не знаю. Я с того дня ничего не помню.

— А догнали мы тогда тех карателей, ни один не ушёл. Полицаи сдались сразу, просили не убивать, в ногах валялись, плакали, себя жалели. Детей, баб да стариков заживо сжигать не жалко, а тут: «Пожалейте». Тьфу. Убивать противно было.

— Как же ты ноги потерял, Володя?

— Да… Обидно, что и ранение-то, ну, не пустяковое, но и не очень-то и тяжёлое, средней тяжести. У нас в отряде доктор был старенький, ещё царя помнил, так вот, он утверждал, что раны должны на воздухе быть, от этого они лучше заживают. И правда, в отряде гангрены не наблюдалось. А в военном госпитале мне повязки накладывали с мазью Вишневского. До чего же она пахнет противно. Я думаю, что из-за этой мази раны загноились, гангрена, ампутация.

Сара прошептала что-то жалостливое на своём языке и горячо обняла солдата.

Владимира и Сару с тех пор стали часто видеть вместе: то они на лавочке сидели у клуба, то вместе гуляли по улице. «Какая красивая пара», — говорили в гарнизоне и не замечали, что рядом с седой двадцатипятилетней вдовой катит тележку безногий калека. Людям казалось, что идёт молодая женщина, а из-под косынки у неё выбиваются иссиня-чёрные волосы, а рядом с ней высокий широкоплечий парень на своих ногах.

На смотр художественной самодеятельности в гарнизон прибыл из Москвы генерал-лейтенант Чернышов Василий Иванович. Концерт ему очень понравился. После концерта Чернышов, командир гарнизона и Буров решили распить бутылочку коньяка в кабинете командира гарнизона.

— Хор — это вы здорово придумали, — сказал генерал-лейтенант, закусывая коньяк лимоном с сахаром. — Надо будет распространить ваш опыт. Очень много калек после войны. Нищенствуют. Это не есть хорошо. Наверху есть мнение, определить всех инвалидов войны, что побираются на улицах, в госпитали санаторного типа. Тяжело, сложно, но надо. Страна в развалинах, помещения под это ещё найти надо и обустроить. Но, зато, там будет уход, трёхразовое питание, работать обучим, кого можно.

— Это на какую же работу их обучат без рук, без ног?

— Без рук сложнее чему-то обучить, а без ног проще. Сапожником, например. Будет в будке сидеть, ботинки гражданам чистить, обувь их чинить. В будке сидеть — ноги не нужны. Будем развивать частное кустарное производство, артели инвалидов. А без одной руки — учительствовать сможет. Сложно с теми, у кого ни рук, ни ног нет, но таких мало. И петь в хоре — для них это выход.

— Агеева у нас не заберёте?

— Зачем? Он у вас устроен.

— Тогда помогите ему, Василий Иванович. У него тут любовь в гарнизоне, распишутся, наверное, скоро. Протезы бы ему, он орденоносец, всё-таки. Орден Красного знамени.

— Ну, Виталий Иванович, за протезами очередь, герои Советского Союза стоят. За что орден?

— Мост он со своей группой в сорок втором году взорвал, стратегического значения. Немцы уж очень лютовали за этот мост. А потом перед самой Курской дугой они его ещё раз вывели из строя. Наши бомбардировщиков на него навели, да так, что на мосту эшелон с «Тиграми» застрял. Вытащить их оттуда немцы не сумели.

Василий Иванович помрачнел, нахмурил брови.

— «Тигры» — сильная машина. Он, гад, на два километра бил, лобовую броню пробивал. А мы его только с километр и в борт. Это хорошо, что эшелон с ними застрял, много жизней сохранили.

— Вот, товарищ генерал-лейтенант, такому герою, как Агеев, помочь надо. А что касается «Тигров», не помогли они фашистам, это мы в Берлин вошли, а не они в Москву.

— Это — факт. Ладно, поможем вашему герою.

Осенью Владимир и Сара расписались, гарнизонное начальство Владимиру подарило баян, Саре — отрез на платье и ещё немецкий столовый сервиз. А после Нового года Агееву пришёл вызов из Москвы, очередь у него подошла на протезы.

И следующим летом Сара катила перед собой коляску, а из-под косынки у неё выбивались иссиня-чёрные волосы, а рядом с ней почти на своих ногах шёл её муж Владимир Агеев.

Они жили долго и счастливо, вырастили двух сыновей. Владимир умер осенью перед Олимпиадой, а через год за ним ушла Сара. Сыновья с семьями иммигрировали в Израиль.

20.02.2023 г.

— Выход вон там, — показал рукой врач.

— Спасибо, — поблагодарил Дима, — а эта девочка...?

— Это Соня Первакова. Забыли про неё, не привезли на ваше представление. Вы же аниматор?

— Да.

— У неё парализована правая сторона тела, сама не ходит.

— Это от рождения?

— От родителя. Она в книжке увидела водопад, он ей понравился, она его нарисовала на листке и побежала папе показывать. А папаня её бухал в этот момент с дружками. Вот он ей бутылкой и по голове. Проломил голову, как следствие — кровоизлияние в мозг. Лечим.

— Она выздоровеет?

— С инсультом же выздоравливают, а здесь почти тоже самое. Будем надеяться, организм молодой. Выздоровление, а потом реабилитация потребуется. Но вот кто будет с ней заниматься? Обычно это на плечи родителей ложиться. А Соня сирота: родители умерли, пока она здесь лежит.

— Это как так? — удивился Дима.

— Как Соня упала без сознания, папаша её на кровать бросил, чтобы не мешалась, а сам бухать продолжил. Тут мать её с работы пришла, вызвала скорую, полицию. Полиция всю эту пьянь забрала, а на утро они ничего не помнят — алкогольная амнезия. Наша наидобрейшая полиция взяла да всех и отпустила на подписку о невыезде. Компашка пошла опохмеляться, в результате нажрались до умопомрачения. Папаша Сонин избил её мать так сильно, что она умерла через несколько часов. А он в пьяном угаре на улицу выскочил. Апрель-месяц, лужи. Пьяному море по колено, а в луже утонул. Поскользнулся, упал мордой в воду, не сориентировался и захлебнулся. Романтично умерли родители Сони, в один день. Так она в одночасье стала сиротой и инвалидом.

— Инвалид — это приговор окончательный? — спросил Дима.

— Нет, но скорее всего.

— Девочке сказали, что у неё родители умерли?

— Сказали.

— Жестоко.

— А смысл скрывать? Она маму зовёт. Она же медсестёр замучает, будет просить маму позвать, а так только тихо плачет. Девочка в больнице с апреля, уже третий месяц.

— Бедная девочка, — вздохнул Дима, — ничего в своей жизни не видела, кроме пьяных морд. Нарисовала водопад, а её за это бутылкой. И в больнице никому до неё дела нет. Вам её не жалко?

— Ну и свозите её на водопад. Чего вздыхать-то?

— У нас в окрестностях есть водопад? — удивился Дима.

— Есть.

— У нас же гор нет.

— Гор нет, — согласился врач, — а водопад есть. Не Ниагара, конечно, но есть.

— И где?

— В Чащино. От городка по реке пять километров, до речки, на той стороне в заповеднике, а там километр или два вверх по течению и водопад.

— В Чащино? Это же два часа на электричке, там на автобусе, а потом на лодке?

Дима был явно озадачен, замолчал.

— Вот видите, юноша, — сказал врач, — и вам не стало дела до девочки.

— Ну, зачем вы так, Илья Григорьевич? — сказала медсестра.

— А, чтобы, Рита, он понял, что мы тут не бездельничаем. Мы тут работаем, молодой человек, на всех и на всё рук не хватает. Да.

— Вы его провоцируете. Зачем?

— Потому что обидно. Мы ту жизни больных детей спасаем.

— Но он не хотел вас обидеть.

— Не хотел, — подтвердил Дима.

— Но обидел. А ты, Маргарита, поедешь девочке водопад показывать?

— Поеду, — твёрдо сказала девушка, — если вы, Илья Григорьевич, меня отпустите, а он (Рита кивнула на парня) поедет.

— А что, я поеду, — сказал Дима, — отвезу девочку на водопад.

— И как ты это сделаешь? — Илья Григорьевич с интересом посмотрел не парня. — Её же нести надо.

— Рюкзак можно старый приспособить под переноску. Он каркасный. Сделать прорези для ног, на дно подушку положить. Одним днём можно обернуться?

— Нет, — сказал Илья Григорьевич, — далеко ехать.

— Ну, два дня. Всё равно снаряжение и девочку унести можно.

— А само снаряжение-то у вас есть?

— Есть: у меня палатка, рюкзак и всё прочие, — сказал Дима.

— У меня тоже рюкзак и спальник есть, — сказала Рита, — я ходила в походы.

— А девочку во что оденете? — спросил врач. — Не в ночной рубашке же она поедет?

— Не та проблема, — сказала Рита, — на одни сутки одежду найду.

— Ну, если так, — сказал Илья Андреевич, он даже слегка подобрел и улыбнулся уголками губ, — идём к Льву Семёновичу, он у нас главный врач.

— Обождите, — сказала Рита, — а саму девочку мы не спросили. Может быть, она не захочет.

— Иди спрашивай, — сказал Илья Григорьевич.

Медсестра подошла к кровати больной. Девочка сидела на кровати, повернув голову к окну.

— Сонечка, — сказала Рита, — а вот ты водопад рисовала, ты помнишь?

Соня повернулась к медсестре и кивнула. Глаза грустные.

— А ты хочешь его увидеть? Не на картинке.

Глаза ребёнка загорелись, она закивала головой и произнесла звуки, которые Рита интерпретировала как «хочу».

— Хочет и, даже, очень, — доложила медсестра врачу.

— Хорошо. Теперь, что скажет главврач.

***

Лев Семёнович встретил идею в штыки.

— Да вы что, с ума посходили? У Перваковой самое страшное, что может случиться — это повторное кровоизлияние в мозг. Это может произойти даже в спокойной обстановке и в любой момент, а вы её куда-то тащить собираетесь.

— Она очень хочет, Лев Семёнович, — взмолилась Рита.

— Это — ребёнок, — отрезал главврач, — мало ли чего она хочет.

— Она сидит самостоятельно. Ей требуются положительные эмоции. Да и я за ней присмотрю. Всё будет хорошо.

— Ты хочешь, Маргарита, чтобы меня уволили?

— Ну, что вы, Лев Семёнович, об этом никто не узнает. А Сонечки помочь бы надо. Она по маме скучает, ей положительные эмоции нужны. Ну, вы же добрый, Лев Семёнович.

— Лиса ты, Рита, ох, лиса, — улыбнулся главврач. — И как вы её везти собираетесь, молодой человек? Как вас величать?

— Дима.

— Дмитрий. И как?

— Как? Автобус, электричка, автобус, лодка.

— Нет, так не пойдёт. И основное снаряжение для Сонечки — это, пардон, памперсы.

Лица Димы и Риты погрустнели.

— Машина нужна, — после паузы добавил главврач.

Набрал секретаршу:

— Людочка, пригласи ко мне Сметанникова.

Вскоре в кабинете главврача появился мужчина лет сорока.

— Андрей, — обратился к нему Лев Семёнович, — надо отвести в Чащино вот эту пару и девочку из 405 палаты.

— Эту, которую отец…?

— Да, она хотела водопад увидеть, вот молодые люди хотят её свозить на водопад в Чащино.

— К Фёдору?

— Точно. Спасибо, Андрей, а я и забыл совсем. Ну считайте, молодые люди, вопрос с лодкой решён.

Главврач достал «айфон», набрал номер.

— Федя? Привет, это Лёва. Нет не собрался. Жаль, конечно. Чего звоню? Да попросить тебя хочу, чтобы ты на водопад свозил трёх человек: волонтёра, медсестру и пациентку, девочку. Её родной отец спьяну бутылкой по голове, в результате кровоизлияние в мозг, частичная парализация. Но она очень хотела посмотреть на водопад, за это, собственно, и получила от своего папаши по голове. Ребята хотят воплотить её мечту в жизнь. Поможешь? Я в тебе не сомневался. Сколько это будет стоить? Хорошо, договаривайся. Сам? Приеду, пойдём, только не на реку, на озеро. Я хочу поймать ту щуку, что в прошлый раз от меня ушла. Всё, хорошо, дорогой, до встречи, — он положил телефон. — Ну, что, молодые люди, дерзайте, всё договорено. Осталось обсудить детали по медицинской части.

***

Два дня заняли сборы. На третий день рано утром выехали с территории больницы. Радостная Соня была одета в джинсы, майку, кроссовки, но голове у неё бейсболка и ещё жёлтая куртка, на случай, если будет холодно. Это богатство Рита собрала по подругам.

Маленькая экспедиция тронулась в путь. Соня просто прилипла к окну.

— Бедный ребёнок, — сказал Дима, обернувшись назад, он сидел на переднем сидении рядом с водителем, — ничего в жизни не видела, даже свой родной город.

— Что ты хочешь, Дим, — сказала Рита, за два дня они успели подружиться, — мать пахала на двух работах, тащила семью, отец пил, ребёнком никто не занимался.

— Почему же она не ушла от такого мужа?

— Кто же знает? Может, некуда было.

— Найти куда уйти всегда найдётся, — сказал водитель, — значит, не захотела.

А Соня не слушала разговоры взрослых, она с восторгом наблюдала, как мимо неё проносятся дома, автомобили, а вскоре — поля, леса. Девочка постоянно оглядывалась на Риту, что-то говорила, делясь эмоциями, но язык её слушался плохо, и понять, что она говорила, было трудно, так что девушке оставалось только улыбаться, кивать головой и поддакивать.

***

В Чащино они приехали после обеда. Их встретил крепкий мужчина, загорелый до черноты, лет шестидесяти, с редкой сединой в чёрных, как смоль, волосах. Он поздоровался за руку с шофёром, дружески кивнул парню и девушке.

— Фёдор Матвеевич Дроздов, сын собственных родителей, — мужчина улыбнулся.

— Дмитрий.

— Маргарита.

— Обедать будите?

— Нет, спасибо, — сказал Дима, — мы по дороге в кафе заехали. Поехали сразу на водопад!

— Гроза, боюсь, будет, — сказал Фёдор. — Грозу лучше дома переждать, а завтра с утра поедем.

— На небе не облачка. Какая гроза?

— Пари́т, и ласточки низко летают.

— Ну, ласточки, — усомнился Дима, — какие-то птички. А вдруг ребёнок умрёт сегодня и водопада не увидит?

Фёдор посмотрел на девочку в салоне машины.

— Что-то она не похожа на умирающую.

— Дмитрий прав, — сказала Рита, — кровоизлияние в мозг может произойти в любой момент… а может и никогда не произойти, но вероятность такая есть.

— Ну, хорошо, — согласился Фёдор, — собирайтесь, пошли к реке.

— Фёдор, я завтра в это же время приеду, — сказал водитель, — от обеда не откажусь.

— Хорошо, к этому времени, надеюсь, вернёмся.

— Возможно, вы зря не послушались, — сказал водитель, — в лесу гроза опасней.

— Может, и не будет никакой грозы, — сказал Дима, — а ребёнок будет на природе.

Он вытащил из багажника свой рюкзак, надел его, затем открыл заднюю дверь автомобиля, взял Соню на руки.

— Вот, смотри, Соня, тебе нравится?

— Да.

Рита тоже забрала свой рюкзак и достала из него фотоаппарат.

— Должна же у ребёнка остаться какая-то память о нашем путешествии, — сказала она и сфотографировала Диму и Соню.

***

Вскоре моторная лодка мчалась вниз по течению большой реки. Рита и Соня сидели напротив Фёдора, Дима пристроился на носу. Соня вертела головой — всё ей было любопытно.

— Коровы, — показала она на берег левой рукой.

Справа на берегу паслось стадо чёрно-белых коров. Фёдор усмехнулся и направил лодку ближе к берегу.

— Как я понимаю, — сказал он, — вы все коров только на картинках видели.

— Почему только на картинках? — спокойно ответила Рита, — ещё в телевизоре.

— Вот я и говорю.

— Да нет, видели, конечно. А Соня уж точно живьём ни разу не видела.

Фёдор подошёл к берегу и снизил скорость, Соня во все глаза смотрела на коров. Рита сделала несколько кадров. Как только лодка на небольшой скорости прошла стадо, Фёдор прибавил скорость, показал рукой себе за спину.

— Тучи на юго-западе собираются. Быть дождю, недаром ласточки низко летали.

На горизонте темнели грозовые облака. Причалили рядом с устьем небольшой речушки.

— Делаем всё быстро, — сказал Фёдор, — думаю, что гроза нас не минует. Там за соснами поляна, там палатку поставим.

Палатку он наметил разбить на другом конце поляны у берёз.

— Не слишком далеко от воды? — усомнился Дима. — Может быть, под соснами, поближе к речке?

— Ничего, за водой походим, это даже полезно, да и не так нам много воды надо.

Дима не стал возражать и занялся установкой палатки, а Фёдор направился на берег к своей лодке. Там он закрепил её, надёжно привязав к дереву, и накрыл брезентом.

Дима поставил палатку, потом тент над ней. Соню усадили на бревно у костра, занялись приготовлением ужина. Девочка смотрела на всё это с восторгом: о таком приключении она даже не мечтала. Гречку с тушёнкой путешественники раскладывали по мискам, когда на землю стали падать первые крупные капли дождя. Ужинать они переместились в палатку. Только поели и выставили опорожнённую посуду наружу, как начался ливень. Они закрыли палатку и зажгли свечку.

— Фонарик, наверное, безопаснее? — сказал Дима.

— Безопаснее, — согласился Фёдор Матвеевич, — но свеча ещё и влажность уменьшает.

— И романтику увеличивает, — сказала Рита.

Тут зашумели под напором ветра деревья, ударил гром.

— А в нас молния не попадёт? — забеспокоилась Рита.

— Нет, — ответил Фёдор Матвеевич, — мы расположились рядом с берёзами.

— В берёзы молнии не бьют?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, не бьют и всё. Чаще всего молния поражает дуб, потом сосну, а про берёзы я как-то не слышал. Конечно, безопасней было бы сейчас находиться в избе, но вам же романтики захотелось.

Снаружи бушевала непогода, гремел гром.

— Соня, не страшно? — спросил Фёдор Матвеевич.

Девочка замотала головой, но глаза её выдавали беспокойство.

— И правильно. Ничего не бойся. Давай я тебе песенку спою.

И, подражая детскому голосу, отбивая такт ладонями, Фёдор Матвеевич запел:

Отчего на голове не растут цветочки,

А растут они в траве, и на каждой кочке,

Если волосы растут, значит их сажают…

Девочка сначала удивилась, а потом в её глазах заблестели весёлые огоньки. А Фёдор Матвеевич продолжал петь:

А сестренке бы своей, посадил бы розы,

Нет цветов прекрасней роз, а сестренка в слезы,

Я все маме расскажу, расскажу и спрячусь…

Спели ещё несколько детских песен, Дима показал пару фокусов. Соня была в восторге. Никто и никогда не пел для неё, да ещё таких хороших весёлых песен, не показывал фокусы.

Шум ливня постепенно затих. Фёдор выглянул из палатки наружу.

— Вот и ночь. Темно, сыро, — сказал он, посмотрел на часы и добавил: — Десять часов. У костра не посидишь, давайте спать ложиться. Девчонки посередине, мы с тобой, Дмитрий, по краям.

***

Утром Дима проснулся, Фёдора Матвеевича в палатке не было. Парень выбрался наружу. Фёдор сидел у костра и что-то помешивал в котелке, оглянулся.

— Доброе утро, Дмитрий. Вот рыбу поймал, уху варю на завтрак. Давай, иди умывайся и буди девчонок. Позавтракаем и пойдём, нам километра два топать.

Во время завтрака в кустах что-то зашевелилось, Дима пошёл проверить. Вернулся он с тёмно-серым шаром в руках.

— Смотри, Соня, ёжик, — сказал он и опустился на корточки рядом с девочкой.

Соня повернулась к нему, в левой руке у неё ложка с куском рыбы. Ёж чуть развернулся, показался серый лобик и глазки-бусинки. Соня улыбнулась и потянула к ёжику правую ручку. Ёж сердито фыркнул и боднул руку девочки. Соня отдёрнула руку, выронила ложку из левой руки, и сама чуть не упала. Дима отпустил ежа и успел подхватить девочку.

А ёжик тем временем схватил кусок рыбы и побежал к кустам, сверкая розовыми пятками.

— Какой воришка, — смеялась Соня.

— Смотрите, — воскликнула Рита, — Соня улыбается почти полной улыбкой, а не только левой стороной, и ручка правая у неё дёрнулась.

— Отпускает её? — спросил Фёдор Матвеевич.

— До полного выздоровления ещё далеко, но прогресс есть.

После завтрака туристы тронулись в путь, к водопаду. Впереди шёл Фёдор Матвеевич, за ним Дима. В рюкзаке у него сидела Соня, обхватив его шею левой рукой. Рита замыкала шествие.

Чирикали птички, солнце пробивалось сквозь умытую листву. Соня крутила головой во все стороны, Дима обливался потом.

Через двадцать минут Фёдор Матвеевич обернулся и сказал:

— Соня, слышишь шум? Это водопад.

Соня кивнула, действительно слышался шум падающей воды. Двинулись дальше, а через некоторое время Фёдор, шедший впереди, поднял руку вверх и позвал к себе, жестами показывая, чтобы вели себя тихо.

На поляне у водопада стояли лохматые светло-коричневые горбатые и рогатые звери: бык, две коровы и два телёнка. Бык что-то почувствовал: водил короткими ушами и недобро смотрел на кусты, из-за которых на них взирали путешественники. Раздался щелчок фотоаппарата, вожак мыкнул, и небольшое стадо скрылось в лесу.

— Зубры, — радостно пояснил Фёдор Матвеевич, — Соня, это ради тебя, наверное, они нам показались. Заповедник зубровый, но встретить их чрезвычайно трудно. Ну, идёмте к водопаду.

Соня смотрела во все глаза. С лесистого обрыва, высотой три-четыре метра, стекал поток воды, сверкая на солнце, и уносился вниз к большой реке. Путешественники осторожно подошли ближе, Соню вынули из рюкзака, и Фёдор с Димой поднесли её к водопаду. Рита фотографировала.

— Соня, ты довольна? — спросила она.

— Да! — ответила девочка.

***

Через полчаса путешественники отправились назад. Соня была счастлива, а у остальных участников экспедиции на душе было светло и радостно: они сделали большое и нужное дело.

13.08.2023 г. 

Нет твёрдой руки в государстве: Мишенька одно прикажет, а матушка его инокиня Марфа всё переиначит. В слугах разброд и шатание, кого слушать — неясно, одна голова должна во власти быть и твёрдой рукой наводить порядок. Ну да всё поправимо.

Миша рад до безумия. В пять лет неповинным дитятей узнал он тяжесть руки царя Бориса. Отца Фёдора Никитича и мать Ксению Ивановну насильно постригли в монахи, а его со старшей сестрой Татьяной и тётками заточили в Белозерскую тюрьму. А дядья Миши, братья отца его, так в ссылке и сгинули. Боялся царь Борис Фёдорович, ох, боялся дружных братьев Романовых. Ведь прав на царский престол было больше у Фёдора Никитича, чем у Годунова и его сына Фёдора.

Год провёл Миша в тюрьме, по малолетству ничего не помнит, но здоровье его этот год подорвал навсегда: цинга, и ноги время от времени перестают слушаться.

Через год царь Борис сжалился и перевёл Таню и Мишу в родовое имение Романовых, село Клины, что под Юрьевом на Владимирском ополье. Вскоре туда приехала и мать, инокиня Марфа. От горя и потрясения мать постарела, поседела, но не согнулась, а они с Таней выглядели не очень: худые заморыши в драных лохмотьях.

***

И вот в конце июня, уже после избрания Филарета патриархом, отец с сыном нашли время поговорить. Дела-то всё семейные, но так-то, если разобраться, государственные.

— Тебе через две недели двадцать три года исполнится, Миша, а ты всё не женат, в холостяках ходишь, нехорошо это. Государству нужен наследник, чтобы государство наше укрепилось и наш род прочно на царство сел. Ты сие понимаешь?

— Понимаю, тятенька. Да только Господь дал мне царство, а счастья-то не дал. Никого мне не надо, тятенька, никто мне не люб, кроме Марьюшки, Марьи Хлоповой.

— Так женись на Хлоповой, коль она так люба тебе. Она племянница Васьки Хлопова, пристава, что присматривал за вами, с Клинов начиная?

— Так, тятенька. Приставы, Жеребцов и Хлоповы, добрыми были, нас ни в чём не унижали. Пробовал я, батюшка, на Марье жениться.

— Так что ж не женился?

— Матушка и бояре против были.

— Так ты, чай, царь. Ножкой бы топнул.

— Господь велел чтить родителей своих. Плохо мне было без вас, батюшка, ох, плохо.

На глазах у Миши навернулись слёзы от горьких воспоминаний.

***

Зима уходила; всё чаще синело небо; начало марта, весна. В городе Кострома в старом посаде у Воздвиженского монастыря возвышался терем бояр Романовых. В нём под лестницей, чтобы их никто не заметил, стояли двое молодых людей — Миша Романов и Маша Хлопова. Парень держал девушку за талию, прижимал к себе и целовал её лицо, губы, глаза. Её руки лежали на его плечах.

— Мишенька, глаза целовать — к расставанию.

— Суеверие, Марьюшка! Кто в Христа верит, тому приметы и колдовство не страшны. Так матушка говорит. Ты будешь моей женой?

Мише шестнадцать лет, в этом 1613 году будет семнадцать, Маше восемнадцать лет только исполнится осенью. Она дочь Ивана Хлопова и племянница приставов Василия и Гаврилы Хлоповых. Служивых дворян Хлоповых приставил наблюдать за Романовыми ещё царь Борис Годунов. Годуновых давно уже нет в живых, ни отца, ни сына, как и других царей. Смутное время. Приставы уже больше как посредники между официальной властью и ссыльными Романовыми, чем их стража.

— Не ровня, должно быть, я тебе, Мишенька. Ваш род Романовых древний, а мой — служивые дворяне. Не по нраву я твоей родне буду.

— Не будешь. От ближней родни-то осталась только матушка да тётки. Отец в плену в Польше. Увижу ли когда — бог весть. Сестра Танюша умерла недавно. Да ты знаешь. Замуж вышла, да недолго её счастье длилось. Сравнялись, мне кажется, мы, Романовы, со служивым дворянством. Так ты пойдёшь за меня, Марьюшка?

— Пойду, коль позовёшь.

Марья покраснела, спрятала в смущении своё лицо у него на груди. Они знали друг друга уже десять лет, с тех пор, как Романовых перевели в Клины. И детская дружба Марьи и Михаила переросла в юношескую любовь.

В тереме вдруг появился шум, топот, крики, искали Мишу. Давыд Жеребцов нашёл первый, в ноги кинулся.

— Радость-то какая, Михаил Фёдорович!

Михаил Фёдоровичем назвал, а не Мишей, как раньше, Миша насторожился.

— Посольство из Москвы едет, на царство тебя просить будут. Собор всея земли так решил. Иди, матушка кличет. В Ипатьевском монастыре посольство принимать решено.

Мише это известие радостным не показалось. Он не хотел расставаться со своей Марьей, и жизнь в провинции с любимой женой его вполне устраивала, а в том, что Марья будет его женой, Миша не сомневался.

— Увидимся, Марьюшка, московское посольство проводим и увидимся.

Суровая инокиня Марфа тоже не горела желанием сделаться матерью государя земли Русской, но по другой причине.

— Что отец скажет? Не навредить бы ему, в плену-то польском всякое может случиться.

***

Послы Московского посольства в Ипатьевском монастыре били челом от всей земли Русской и позвали Михаила на царство. Это произошло в три часа дня, если считать от рассвета. Сначала произвели молебен. Посольство привезло с собой высокочтимые иконы московских святых чудотворцев Петра, Алексия и Ионы, костромичи добавили свою чудотворную икону Фёдоровской Божьей Матери.

После молебна архиепископ рязанский Феодорит торжественно зачитал челобитную от собора всея земли Русской.

Инокиня Марфа сидела хмурая и мрачная, выслушала речь архиепископа и твёрдо сказала:

— Нет.

И этот отказ был не просто по обычаю: три раза отказаться, прежде чем сказать «да». Этот отказ был действительно отказ. Московское посольство пришло в замешательство. Боярин Фёдор Иванович Шереметьев выступил вперёд, в пояс поклонился инокине Марфе и отроку Михаилу.

— Не гневи Бога, матушка. Земля выбрала сына твоего, а глас народа — глас божий. Не устроена земля Русская после смуты великой, единоначалие должно быть, один пастух над стадом.

— И вы отрока бросаете в геенну огненную? Литовские люди под Костромой ходят. Недавно чудом избежали гибели: Иван Сусанин, сын Богдашков, беду отвёл, Царство ему Небесное.

Инокиня Марфа перекрестилась.

— Михаил Фёдорович — агнец божий: невинный и безгрешный, — возразил ей Шереметьев. — Ему и страной владеть, а мы, бояре, подскажем, что да как.

— Воистину так, — произнёс архимандрит рязанский Феодорит, — с литовскими и польскими людьми дружбы не водил и королю их Сигизмунду не присягал, и на трон Московский сына его Владислава не звал.

— А где пребывают вор Ивашка Заруцкий с Маринкой Мнишек и Воронёнком? — спросила Марфа.

— В Епифани, матушка. Были они в Михайлове, да Воронёнок приболел, Иван Дмитриевич…

— Да какой он Иван Дмитриевич!? — вскричала в гневе инокиня Марфа. — Иван Иванович он. От Заруцкого Маринкой в грехе прижит.

— То нам не ведомо, — возразил строго Шереметьев, — а только незаконный он, а земля выбрала твоего сына, матушка.

— Не скажется ли это на митрополите Филарете, там, в польском плену?

— Бояре и вся земля Русская послали к польскому королю, дают в обмен на Филарета многих лучших людей польских.

До девятого часа дня, если считать от рассвета, шли уговоры, перемежавшиеся с молебнами. И уговорили. Михаил и его мать инокиня Марфа крест целовали перед чтимыми на Руси иконами, московскими послами и народом города Костромы. Тут же послали гонца в Москву с радостным известием, прибыл он в Москву через девять дней, 23 марта. Новому же царю понадобилось сорок два дня, чтобы добраться из Костромы в Москву, — прибыл он туда 2 мая.

Неспешно важные дела на Руси делаются.

Вскоре Ивану Хлопову пришла грамота от нового царя: «Дочь замуж не выдавать».

***

— Тяжело тебе, Миша, было, — патриарх Филарет участливо посмотрел на сына.

— Тяжело, батюшка, ох, тяжело. Недаром говорят: «Тяжела ты, шапка Мономаха». Правишь через грех, а не по божьей воле.

— Может быть, это и есть божья воля.

— Не знаю, батюшка. А только схватили мы Заруцкого, Маринку Мнишек да сына её, Ивашку Заруцкого правильно, что на кол посадили, заслужил, Маринка от тоски и горя сама умерла, а дитё невинное — Ваня, ему же и четырёх лет ещё не было, за что казнили? Матушка настояла. Он всё спрашивал, когда его стрелец нёс на руках через Серпуховскую площадь к виселице: «Куда вы меня несёте?» В петлю сунули, а пеньковая верёвка не затянулась до конца, не задохнулся в петле мальчонка, а замёрз на морозе, холодно в тот день было. А Маринка билась в припадке и прокляла весь наш род Романовых.

— Всё по воли божьей, сын. Кто в Бога верует, тому проклятья не страшны. За невинно убиенное дитя молиться будем. Это тогда он был ребёнком несмышлёнышем, а вырос бы? Отдалять его от себя опасно, а рядом держать ещё опасней. Воронёнок — угроза династии, а, значит, и всей русской земле.

— Казаки колобродили все эти годы, а на следующий год после казни Заруцкого, Воронёнка и смерти Мнишек на Москву явились права свои требовать. Они встали табором напротив села Ростокино, на той стороне Яузы. Больше тридцати станиц, народу густо было, тысячи три, не меньше. Атамана их набольшего Михаила Иванова сына Баловнева обманом из табора выманили, пообещали жалованья дать, да вместо этого в кандалы его заковали. Согрешили. Многих казаков, атаманов да есаулов, казнили.

— Кого жалеть? Слышал я про Баловня. Погулял он знатно, его все боялись, вплоть до города Архангельска. Людей он мучил почём зря. Забавы ради насыпал он порох людям в уши, в рот, а потом поджигал его. А церквей божьих сколь порушил? Горит сейчас Баловень в геенне огненной. Землю пусту он сотворил от Онеги до Холмогор. Всё правильно ты делал, сын, порядок надо было наводить, а иначе рассыпалась бы русская земля на части.

— Да, но, батюшка, казаки и настояли, чтобы меня на царство выбрали, а я их так отблагодарил.

— Сие доброе дело им на том свете зачтётся. А почему же ты не женился на Марье Хлоповой?

***

В первый год правления Михаил Фёдорович отправил войска за Можайск и Калугу, удалось взять обратно у поляков Вязьму и Дорогобуж, Смоленск вернуть не удалось. Поход на Новгород оказался неудачным: не получилось его с ходу отбить у шведов. Начались дипломатические игры, благо, что жители Новгорода и Пскова отказались присягать шведскому королю.

На втором году правления удалось пленить Заруцкого, Марину Мнишек и её сына Ивана. Заруцкого и Ивана казнили на Москве, Мнишек умерла сама.

Остались казаки. Часть казаков ходили с правительственными войсками на Новгород, те, что не успели уйти к Заруцкому. А от Новгорода ушли в самый неподходящий момент, отчего российские войска и потерпели поражения от шведов. Пока русское государство занималось поляками и конкурентами Романовых по престолу, казаки вольготно грабили северо-восток страны, а потом пришли к Москве требовать своих прав. И с ними справились: атаманы и есаулы получили дворянство и наделы на северо-востоке, правительство посчитало, что эти земли казакам знакомы; более ретивых из казаков и атаманов казнили, часть ушли на Дон, Терек, Яик и Иртыш, а то и далее – Сибирь большая; остальные казаки стали защитниками Тамбовской, Пензенской и Белгородской засечной черты.

На четвёртый год правления Михаил Фёдорович решил, что настало время жениться на Марье Хлоповой.

Для порядка и по обычаю устроили смотрины невест, но Миша себе невесту давно выбрал.

Марью Ивановну Хлопову нарекли царской невестою, переименовав её в Анастасию, намекая на первую жену Ивана Васильевича Грозного. Мишу это не смутило, хуже от этого его Марьюшка не стала.

В Кремле появилась родня Марьи. Михаил, радостный, летал по дворцу, не зная, где усадить дорогих гостей, чем накормить, чем удивить. И повёл он их на свою беду в Оружейную палату.

Оружничий, глава Оружейного приказа Михаил Михайлович Салтыков водил царских гостей по своим владениям. Показывал оружие, оружие дорогое, усыпанное драгоценными камнями, в золоте и серебре. Сабля турецкая из дамасской стали в золотых ножнах, красоты необыкновенной уж очень гостям понравилась.

Салтыков только что нахваливал своих московских оружейников, сказал небрежно:

— Эка невидаль. На Москве наши государевы мастера такую саблю сделают.

Михаил передал саблю Гавриле Хлопову и с улыбкой спросил:

— Как думаешь: смогут наши такую саблю сделать?

Хлопов повертел саблю в руках, вынул наполовину из ножен, потрогал лезвие.

— Сделать-то сделают, государь, да не такую.

Салтыков со злостью вырвал саблю из рук Хлопова.

— Что ты, худородный, понимаешь в оружии?

— Я, худородный, с оружием в поле да на стене, а не с золочёной сабелькой в боярском тереме.

— Это ты мне?! — задохнулся гневом Салтыков.

Поговорили они крепко, до брани и взаимных оскорблений дело не дошло, но Гаврила Хлопов боярину Михаилу Салтыкову не уступил.

Салтыков, обиженный, упал на колени перед государыней инокиней Марфой.

— Государыня, матушка, что же это творится? — начал он жалобно.

— Что случилось, Михаил Михайлович? Встань с колен.

— Родня твоя, матушка, новая, Хлоповы. Михаил Фёдорович ещё в церкви не обвенчался, а они уже хозяевами себя чувствуют! Нас, родовитых бояр, подмять под себя хотят.

— Как такое может быть? Говори толком, Михаил Михайлович.

Салтыков стал рассказывать, инокиня Марфа слушала и понимала, что дело-то пустяковое, не подомнут Хлоповы родовитых бояр, но Марью Хлопову невзлюбила она ещё с Клинов, не лежала к ней её душа. Да и как иначе? При взгляде на Марью сразу вспоминались Клины, нищета, тревога за мужа, беспокойство за детей. Сын выбрал в жёны дочь их тюремного надзирателя. Но как сыну единственному откажешь? Обидится. Затаит обиду на мать, упрекать будет. А здесь всё так можно повернуть, что она, Марфа, и не при чём будет.

Инокиня Марфа отпустила Салтыкова и задумалась. Решение, как всё уладить, сложилось само собой: через бояр, через Думу. А братья Салтыковы ей в этом помогут.

Государыня инокиня Марфа сидела в кресле, рядом стоял Борис Салтыков и улыбался ой как нехорошо. Доктора, немцы Бильц и Бальцер, вошли, низко кланяясь, предчувствуя, что ничего хорошего их не ждёт.

— А что, в немецкой земле все здоровы, что вы сюда приехали? — спросила инокиня Марфа.

— Нет, государыня, там все бедные, — с поклоном ответил Валентин Бильц.

— Стало быть, возвращаться на родину желания нет?

— Нет, государыня. Россия стала нашей родиной.

— Что ж, хорошо. Царская невеста Марья Хлопова занедужила. Сходите с Борисом Михайловичем, осмотрите её. Годна ли она в жёны государю, моему сыну?

Борис Салтыков возглавлял Аптекарский приказ, и в его власти было отправить лекарей на родину, чего им очень не хотелось.

Доктора больше расспрашивали Марью, чем осматривали: что изволила кушать, что изволила пить? Вывод был простой: сильное отравление, непонятно от чего.

— Выздоровеет? — спросил Борис Салтыков.

— Обязательно. Воздержание от еды и обильное питьё.

— Сможет ли она быть нам государыней?

Лекари немало удивились.

— Плоду и чадородию от того порухи не бывает. А будет она царицей или нет, то не нашего ума дело.

Борис Салтыков царской Думе представил совершенно другое:

— Доктора царскую невесту осмотрели и баяли, что болезнь в ней великая, излечить её не можно, и чадородию по сему долго не быть.

Боярская Дума, все эти Шереметьевы, Голицыны, Долгоруковы, Трубецкие, прекрасно понимали, что это заговор матери царя против родного сына, но сами они были не прочь избавиться от дворян Хлоповых, пусть даже и под надуманным предлогом. Хлоповы происходят от татарского мурзы, как Борис Годунов. Если с Михаилом, не дай бог, что-то случится, это опять худородным кланяться? Возможно, зря убили Фёдора, сына Годунова, Смуты бы не было, начитанный, умный был юноша, но худородный. А высокородным московским боярам шапку ломать перед такими спесь не позволяла. И боярская Дума единогласно постановила: «Марья Хлопова к царской радости непрочна!»

Царская невеста была разлучена с родителями, отца отправили воеводой в Вологду, а её саму вместе с бабкой и тётками отправили в Тобольск.

— Как же так? — не понимал Миша. — Матушка, ты Марьюшку с детства знаешь. Никогда она ничем не болела.

— Как боярская Дума постановила, так тому и быть.

Государыня инокиня Марфа была непреклонна.

***

— Что значит: как боярская Дума постановила? — не понял патриарх Филарет. — Да они постановят, не расхлебаешь. Как царь решит, так Дума и постановит, и никак иначе. Ты царь, Миша.

У царя губы тряслись, он вспомнил, как страшно кричала Марья: «Миша, Мишенька, за что?»

— Обручена со мной Марья, кроме неё, не хочу взять иную.

— Ладно, сын, попробуем исправить, — пообещал патриарх.

Марью Хлопову с роднёй перевели из Тобольска в Нижний Новгород в дом Кузьмы Минина. К тому времени Минин умер, наследников у него не оказалось, и дом забрали в казну. В нём и поселили царскую невесту.

А патриарх Филарет приступил к разбору расстройства свадьбы сына, прекрасно понимая, что дело тут нечисто.

Немецким лекарям скрывать было нечего, а братья Салтыковы раскаялись в содеянном.

Заговор раскрыли, гнев патриарха был страшен. Тут ещё выяснились кражи из казны и другие грешки Салтыковых.

Опять собрали Думу, и бояре постановили: «Государевой радости и женитьбе учинили помешку». Салтыковых сослали в дальние волости.

Михаил возрадовался и готовился к свадьбе со своей Марьюшкой, но вмешалась государыня инокиня Марфа.

— Если ты, сын, женишься на Хлоповой, то ноги моей здесь больше не будет. Уйду на Святую землю. На дочке наших мучителей собрался жениться! Позор на всю Святую Русь. Уйду, так и знай, Миша, уйду.

— Что с тобой, Ксюша? — удивился патриарх Филарет на бывшую жену.

— Позора не хочу, Федя, на нашу семью. Бояре по углам шушукаться будут: худородную-де взяли.

Глаза государыни инокини Марфы горели гневом и решительностью. «Уйдёт, — одновременно подумали отец и сын, — сраму не оберёшься».

Миша отошёл к окну, слёзы текли у него по щекам. Мать с отцом его замерли. Наконец, он взял себя в руки, обернулся к матери и отцу.

— Господь велел чтить родителей своих. Будь по-твоему, матушка. Только чтобы Марьюшка ни в чём не нуждалась, а коль кто захочет её в жёны взять — не препятствовать.

— Так и будет, сын, — ответил ему Филарет.

***

В Нижний Новгород послали царскую грамоту отцу невесты Ивану Хлопову: «Мы дочь твою Марью взять за себя не изволим». Марья проплакала несколько дней: близкое счастье обернулось тоской и одиночеством. Она так и умерла непорочной девицею в Нижнем Новгороде в доме Минина. Никто не решился взять в жёны бывшую царскую невесту.

Михаил же женился на Марии Долгоруковой, но девушка сразу после свадьбы слегла от непонятной болезни и через две недели умерла. Судьба смеялась над династией Романовых. Москвичи судачили, что это месть Господня за Хлопову. Марью на Москве жалели.

Михаил выдержал год траура, а потом женился на Евдокии Стрешневой. Дворяне Стрешневы ненамного родовитей Хлоповых, но московские бояре в этот раз не возражали. С ней у Михаила родилось десять детей, но во взрослую жизнь из них вступили только четверо: три девочки и один мальчик – Алексей Михайлович, отец будущего императора Петра I. Собственно, на Петре династия Романовых по мужской линии и оборвалась. Внук Петра и полный его тёзка, Пётр Алексеевич, царствовал недолго и умер в четырнадцать лет. После правления девиц из дома Романовых Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны на российском престоле утвердилась династия Гольштейн-Готторп-Романовых.

Дорого обошлись царскому дому Романовых слёзы невинного младенца и непорочной девицы.

17.11.2024 г.