GusevAnatoly

Муж её, Игорь, местный, это дом его родителей. А городок Суджа Ольге понравился, ещё тогда, когда она приезжала знакомиться с родителями мужа. Тишина, воздух свежий, зелень кругом. И родители мужа понравились, Ольга провела тут беременность, и потом они с Яриком сюда приезжали. Суджа, по большому счёту, это огромная деревня, дома в основном частные.  Родители Игоря умерли один за другим, и Ольга теперь с сыном каждое лето живёт в их доме.

— Да, — недовольный, сонный голос прозвучал в трубке.

— Игорь, я не знаю, что мне делать.

— Что случилось? — в голосе мужа послышалась тревога.

— Не знаю, ракеты летают.

— Ты же говорила, что тебе прикольно наблюдать, как ракеты летают.

— Прикольно, когда они туда летят. А они летят к нам, и их наши взрывают. Ничего прикольного. Взрывы слышишь?

Ольга поднесла телефон к окну.

— Нет, — ответил Игорь, — но я тебе верю, зараз собирай вещи, прыгай в отцову машину и кати к Курску.

Автомобиль свёкра стоял в гараже, Ольга им пользовалась время от времени.

— Приезжай лучше ты за нами.

— Оля, мне до вас ехать восемь часов, — сказал Игорь, как можно спокойнее. — За восемь часов всё, что угодно, может произойти. ДРГ может пожаловать к вам в гости.

— Кто может пожаловать? — не поняла Ольга.

— Диверсионно-разведывательная группа. Мужики все такие крепкие, и по бабам наверняка соскучились.

— Фу, Игорь, — поморщилась Ольга.

— До границы десять километров, всё может быть. Короче, бросай всё и уезжай оттуда.

— Игорь, я плохо вожу машину, — нотки истерики слышались в её голосе, тревога мужа передалась и ей.

— Это не важно, главное, что водишь. У отца автомат, была бы механика, было бы хуже. Доедешь. До Курска полтора часа ходу. Правила не соблюдай, гони. Лучше штраф, чем смерть. Если ложная тревога — вернёшься.

— Хорошо, Игорёк, сейчас оладушки допеку, Ярика накормлю и поедем.

Тут прогремел взрыв, стёкла издали жалобный стон.

— Какие оладушки, Оля? Это был взрыв?

— Да.

— Бегом Ярика собирай! Поняла? А то я зараз матом ругаться буду.

— Не надо. Бегу.

Ярик сидел на кровати, разбуженный взрывом.

— Мама, это война?

— Война, война, одевайся, сы́ночка, мы уезжаем.

— Куда?

— Домой, в Москву.

По окраине города била артиллерия. Ольга металась по квартире, собирая вещи, и одновременно пыталась накормить Ярика. Остановил её звонок от мужа.

— Ты ещё не уехала?

— Нет, собираюсь.

— Что там собираться? Кое-какие вещи, деньги, документы свои и на дом.

— Сейчас положу.

— И к Солдатенкам зайди, Галку с дочкой захвати, дядь Сашу с тётей Любой и Серёгу, если поедет. Я Кольке звонил, он просил за них.

— Хорошо.

— И быстрее. Бахают?

— Да, стреляют.

— И ты ещё там?

— Ухожу, ухожу.

Солдатенко — соседи справа, если смотреть на дом, семья Игоря дружила с ними больше, чем с соседями слева. А сам Игорь сдружился со своим ровесником Колей Солдатенко. Сейчас они оба в Москве, и Николай беспокоится о сестре и родителях. И с Серёгой Беловым, мужем Галины, муж Ольги был в приятельских отношениях. И Ольга волей-неволей сдружилась с этой семьёй.

В доме у Солдатенко суета, Ольга открыла дверь и объявила с порога:

— Здравствуйте. Я в Курск, троих могу прихватить.

Мужчины — Сергей и дядя Саша в камуфляже.

— Прекрасно, — обрадовался Сергей, — только четверых, дочка на руках у Галки поедет. Женька и Любовь Васильевна ещё — как раз трое.

— А вы?

— А мы с Александром Николаевичем остаёмся.

Подошла Галина с заплаканными глазами.

— Полтора года в отряд самообороны бегали, — пожаловалась она, — и вот дождались. Старый да малый. В войнушку не наигрались.

— Всё будет хорошо, Гал, — попытался утешить жену Серёга. — Мы, куряне, «концом копья вскормлены». Слышала такое выражение, Оль?

— Нет, — честно призналась Ольга.

— Это из «Слова о полку Игореве».

— Серёжа, я — девочка, мне все эти ваши копья, полки не интересны. Я машину сейчас подгоню. Давайте быстрей, вон как бахают.

Ольга выехала из ворот, подрулила к воротам соседей. Вышли Солдатенко, сели в автомобиль: на передних сидениях Ольга с Яриком, на заднем — Галка с дочкой на руках, посередине — четырёхлетний Женька, справа расположилась Любовь Васильевна.

Подошли соседи, что жили через дорогу.

— Ольга, — попросила соседка, — скажи там, чтобы за нами приехали.

— Хорошо, тёть Зой, скажу.

— Да чего кататься? — сказал её муж. — Наши их сейчас быстро назад попрут.

— Дурак ты, Иван, — возразил Александр Николаевич, — кто попрёт, погранцы? Танки уже в Гончаровке.

Гончаровка — это село, вплотную прилегающее к Судже.

— Да ладно, — удивилась Зоя, — откуда знаешь, Саш?

— Позвонили. Зоя, в подвал спускайтесь. Воды и еды побольше с собой. Ольга, езжай, кого ждёшь?

Автомобиль тронулся с места, в зеркало заднего вида Ольга видела стоящих плечом к плечу зятя и тестя в камуфляже с охотничьими ружьями на плечах. На глазах у Галины и Любови Васильевны слёзы. Ольга посмотрела на часы — шесть часов тридцать шесть минут.

Ольга ехала по городу, выруливала на трассу, ведущую к Курску. Суджа притихла. Время от времени с улиц выныривали автомобили и разъезжались в разные стороны: кто на Курск, кто на Льгов, а кто на Обоянь или Белгород. И вот нужная Ольге дорога.

— Арбуз не взяли, — пожалел Ярик, — обещала, что его сегодня есть будем.

— Куплю тебе арбуз, — пообещала Ольга.

— Мама, дрон, — закричал Ярик.

Ольга увидела, что на них, в лоб, что-то летит. Что — не поняла, но поняла, что это угроза, и с визгом «Ой, мамочка!», крутанула резко руль влево, а потом вправо. Женщины заголосили на заднем сиденье. Дрон пролетел мимо.

— Мама, он возвращается, — крикнул Ярик.

Он высунулся из окна и наблюдал за дроном. Женя крутил головой и смотрел вокруг большими испуганными глазами.

— Успокойся, Женечка, всё хорошо, — сказала Галя. — Олька — гони!

Ольга вдавила педаль газа почти в пол и повела автомобиль зигзагами, благо, что она одна на трассе. Беспилотник летел чуть ниже уровня окон, целясь в бензобак. Дрон-камикадзе, Ольга о таких слышала. Она увеличила скорость до предела, а когда дрон прицелился, резко затормозила, автомобиль развернуло, крутануло вокруг своей оси, Ольга уткнулась лицом в руль. Беспилотник промахнулся, оператор не справился с управлением, и дрон врезался в дерево и взорвался в лесопосадке. Автомобиль, взревев, полетел вперёд.

— Следите за небом, — скомандовала Ольга сыну и Галине.

Страшно. Повезло. Не погибли. А сколько ещё таких камикадзе? Ольга вела машину и твердила про себя: «Только бы доехать. Только бы доехать».

Справа на обочине горел УАЗ «Патриот».

— Вон летит, — сказала Любовь Васильевна, — большой, тяжёлый, «Баба-Яга», должно быть.

Сильней гнать автомобиль не получится, можно только спрямлять повороты. И Ольга спрямляла. «Баба-Яга» тарахтела где-то над ними своими шестью винтами. Ольга инстинктивно затормозила, дрон по инерции пролетел мимо и сбросил боеприпас. Раздался взрыв, Ольга сама уткнулась лицом на руль, прикрыв левой рукой голову, а правой рукой наклонила Ярика. Осколки царапнули крышу, машина рванула вперёд, «Баба-Яга» безнадёжно отстала.

— Вроде как пронесло, — пробормотала Ольга.

— Гони, Оля, не разговаривай, — сказала Любовь Васильевна.

Гнать долго не удалось, там, где поворот налево, Ольга заметила круглые тёмные предметы, типа банок. «Мины», — подсказало подсознание. Автомобиль снизил скорость, Ольга осторожно вела его по обочине. «Интересно, откуда они здесь?» — пришла посторонняя мысль.

«Баба-Яга» нагоняла, но автомобиль заминированный участок прошёл, Ольга нажала педаль газа. Впереди что-то непонятное, вроде как военные, в поле две машины с торчащими из них стволами, на боках белые треугольники.

Солдат с синими повязками на рукавах, махал рукой, требуя остановиться. Ольга начала притормаживать.

— Мама, не останавливайся, — закричал Ярик, — они убьют нас.

— Это наши, — неуверенно предположила Ольга.

— Нет, мама, у наших красные повязки или белые, и вон БМП стоят не наши.

Ольга не стала спорить, доверилась сыну и нажала на газ. Боец отпрыгнул в сторону, упал и застрочил, лёжа на боку, из автомата. Ольга слышала, как пули рикошетом отскакивают от асфальта и чиркают по днищу автомобиля.

Галка истошно завизжала: «Мама! Мама!»

При первых же выстрелах Любовь Васильевна прикрыла собой Женьку и Галку с внучкой. И вот она обмякла и навалилась на дочь, Галка отстранила её, Любовь Васильевна хрипела, закатывала глаза.

— Оля, что делать?

— Останавливаться нельзя, — жёстко ответила Ольга, — приводи её в чувство, не давай терять сознание.

В зеркало заднего вида Ольга видела, как на дорогу выезжает вражеский броневик. Что это — БТР или БМП, она не знала, она в военной технике не разбиралась. Что-то чужое, отталкивающее было в этой машине с белым треугольником на броне и страшное. Если она начнёт стрелять, им не вырваться, Ольга это чувствовала. Дальше педаль газа жать некуда, автомобиль с рёвом въехал на холм и переехал его, Ольга облегчённо перевела дух, вражеская машина их не видит, пока не видит, а, значит, и стрелять не будет.

Далеко впереди тёмно-зелёные грузовые машины с закрытым кузовом и боевые с пушками, на колёсах и гусеницах. Люди ходят в тёмно-зелёном камуфляже. Экскаваторы копают землю. Там дальше — Большое Солдатское.

— Ярик, как думаешь — это наши?

— Наши, — уверенно сказал Ярослав, — у них повязки красные на рукавах.

Ольга вздохнула с облегчением, подумав, что если та штука сзади не начнёт стрелять, то они спасены. За огромной зелёной грузовой машиной стояла «скорая помощь», Ольга подъехала к ней, выскочила из автомобиля и закричала:

— Женщину ранили, помогите, пожалуйста.

Выскочили люди в синем с носилками, уложили Любовь Васильевну на носилки и перенесли в машину скорой помощи. Галя спросила у фельдшера телефон, чтобы узнать, куда мать определят в Курске.

Подошёл военный, по виду командир, на шевроне написано «Ладога».

— Откуда? — спросил строго.

— Из Суджи, — ответила Ольга.

— Как там?

— Бахают, страшно. Дроны за нами охотились, мины, там, где поворот на Поречное. Откуда они взялись?

— Птичками минируют. Так, девочки, уезжайте быстрей, сейчас здесь бой начнётся.

На обочине солдаты установили горизонтальную трубу, из двух концов её вырвалось пламя, и там вдали взорвалась страшная машина.

— Ну, вот, одной «Брэдли» меньше. Вы ещё здесь? Уезжайте, чего стоите? ДРГ и птички вряд ли вам встретятся, но будьте бдительны, всякое может быть. Прощайте.

— До свидания.

Ольга посмотрела на часы: семь часов одиннадцать минут. Ехали всего полчаса, а казалось, что вечность. На автомобиле следы от пуль и осколков. До Курска ещё час езды.

В Курске Ольга позвонила мужу.

— Игорь, ты где?

— Оку проехал давно, скоро Тула.

— Хорошо, мы в администрации. Тёть Любу ранили тяжело, она в реанимации, Галку с Женей собой прикрыла. Ярик с Галкой на первом этаже, найдёшь.

— А ты где будешь?

— Не знаю, я поехала.

— Куда?

— Назад, я обещала тёть Зое прислать кого-нибудь.

— И кроме тебя никого нет? Мужики там есть?

— Есть, но они уехали туда за людьми.

— Так они и привезут и тёть Зою, и остальных.

— Мне спокойней, если я сама всё сделаю. Серёга Белов говорит, что куряне концом копья вскормлены.

— Правильно говорит, только ты здесь при чём?

— При том! Как я их брошу? И вообще, я — русская баба, а русская баба может и коня, и в избу. Короче, я поехала, увидимся, Игорёчек.

— Не имеет значения. Прогоните его.

На пса зашикали, замахали руками. Он удивлённо посмотрел на людей и убежал вперёд. Но вскоре вернулся, усиленно виляя хвостом, думая, что с ним играют.

— Какой настырный. Дэн, пристрели его.

— Джо, мы уже пришли.

— Пристрели. Это приказ.

Пули попали псу в голову, он умер, не успев даже взвизгнуть. Но на позиции ВСУ выстрелы услышали.

— Русня! ДРГ! У нас в тылу.

В сторону выстрелов полетела граната, застрочили автоматы. Джордж что-то закричал. Сквозь автоматные очереди слов не разобрать.

— Не по-нашему балакают.

— Буряты. Орки.

И с пригорка полетела ещё одна граната. Всё стихло. Солдаты ВСУ спустились вниз и там обнаружили труп собаки и четвёрку мужчин с шевронами Украины. По документам — два канадца польского происхождения, поляк из Польши и румын. Шли на укрепление обороны украинского опорника.

Украинский командир присвистнул:

— Забавно: три поляка, румын и собака.

Получилось, что убили своих. Бывает.

***

Российская диверсионно-разведывательная группа лежала невдалеке в кустах и наблюдала эту сцену.

— По-хорошему, — сказал командир, — собаку надо наградить посмертно. Всю диспозицию раскрыла, молодец. Уходим.

Их было семеро, они уходили, держась в тени леса на юго-восток к своим.

Когда на востоке небо светлело, а звёзды гасли, группа наткнулась на другую группу — группу «небратьев». Завязался встречный бой. Бой без злобы и ожесточения. Разошлись без потерь: бойцы и той, и другой ДРГ устали и спешили к своим блиндажам, домой.

— Очень плохо, — сказал командир, — по «радейке» своим точняк сообщили. В темпе, пацаны, в темпе.

Российская ДРГ вышла из леса, впереди открытое пространство, за ним в пятистах метрах — жилой сектор.

— «Открытку» преодолеваем бегом.

Бежали через поле.

— «Птичка» справа.

— Засекли, — в голосе командира слышна досада.

Забежали в хату без крыши, отдышались. Командир посмотрел вверх, где жужжала вражеская «птичка».

— К стенам прижимайтесь, чтобы не засекли — сколько нас.

Позывной у командира Мангуп, он из Крыма, из Севастополя, опыт войны с 2014 года.

— Так, — сказал он, — Грач и Тополь останетесь здесь, постреляете, отвлечёте их. А мы по «радейке» «каплю» вызовем. Грач — за старшего. Полчаса постреляете и уходите. В лес зайдёте, по «радейке» сообщите, и за вами «каплю» пришлём.

Открыли огонь по «птичке». Беспилотник отвалил в сторону.

— Уходим, — скомандовал Мангуп, — пока они нас не видят.

Грач и Тополь остались одни. Грач старше Тополя лет на пять — десять.

— Следи за «открыткой», Тополь, сейчас появятся, мы их «птичку» обидели, обязательно в накат пойдут.

Грач прислонился к стене, достал пачку трофейных сигарет «Збройные», с наслаждением затянулся.

— Наконец-то покурить можно спокойно.

Тополь пожал плечами и замурлыкал:

Когда мы были на войне,
Когда мы были на войне,
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене.

— Тополь, у тебя жена есть?

— Нет. С девушкой живу второй год.

— А чего не женишься?

— А зачем? И так хорошо.

— Ничего ты не понимаешь, парень. Девушка так ждать не будет, как жена. Другой ей предложит выйти замуж. Ей — что? Согласиться? Девушка — не жена, ждать не обязана.

— Моя Варька не такая.

— Такая — не такая, а вернёшься — женись. И детишек заделайте.

— А убьют?

— След на земле оставишь. И ей, опять же, статус — жена. Честная женщина, быстрее повторно замуж выйдет. А девушка с ребёнком — статус как-то так себе.

— Я умирать не собираюсь.

— И не собирайся, — веско сказал Грач. — Если за спиной жена да дети, у тебя есть стимул не умирать, тебе домой вернуться надо. Знать будешь, что за тебя кто-то молиться, переживает. Родная душа. Женись.

— Хорошее дело браком не назовут, — пошутил Тополь.

Грач шутку не принял.

— Глупец, — сказал он, — жизнь не понимаешь, точно тебе говорю. А почему такой позывной — Тополь?

— Живу на Ясеневой улице.

— В логике не откажешь. Это где? В Москве?

— В Москве, у метро «Красногвардейская».

У Тополя защемило в душе: да нет, ждёт, не может такого быть, чтобы не ждала его Варенька, а он как скотина себя вёл. Пообещал сам себе, что как вернётся или в отпуск, обязательно жениться.

На «открытке» какое-то шевеление.

— Грач, накат, идут.

— Покурить спокойно не дают, — проворчал Грач.

***

Варвара посмотрела на часы: пять утра. Сна как не бывало. На душе тревожно и беспокойно. Сон странный. Или не сон? Решила позвонить свекрови. Ну, как свекрови? Они с Женькой второй год живут в гражданском браке, без росписи. Прошлой осенью Евгения забрали на войну по мобилизации. Он ушёл, бывший десантник, ничего не боялся, обещал с деньгами вернуться, взять квартиру в ипотеку. А то что в однушке тесниться? Общая беда, беспокойство за любимого мужчину сблизило двух женщин. В церковь ходить стали, молиться. А чем ещё солдату помочь можно? Раньше только на Крещение за водой, да на Пасху кулич с яйцами святить. А теперь всё серьёзно: молились, причащались, постились, исповедовались. Иконы дома завели, лампадка горела беспрерывно.

Ольга Петровна, мать Евгения, поначалу невзлюбила Варю. Девушка из провинции, Москву покорять приехала. На самом деле Варя приехала в Москву, потому что в их посёлке городского типа работы не было, а жить как-то надо.

Варя набрала номер.

— Ольга Петровна, у вас машина на ходу?

— На ходу. Что-то случилось?

— На душе тревожно, и сон какой-то странный.

— Ой, а я всю ночь не сплю, думаю о Женечке. А машина зачем?

— Поехали в Оптину пустынь.

— В Оптину пустынь? Это же далеко.

— Три-четыре часа. Если сейчас выехать, то в девять-десять там будем. Мне во сне на ухо шепнули: «Поезжайте к оптинским старцам, помолитесь за воина Евгения». Только вот вы не спали ночь…

— Ничего, Варенька, я дремала, доедем, ради Женечки доедем.

Голос Ольги Петровны испуганный, опасения Вари приняла со всей серьёзностью.

— Заезжайте за мной на Ясеневую, — попросила Варя.

***

— Грач, танк.

Грач выругался.

— А я всё думаю: что мне для полного счастья не хватает? Танка мне не хватает. Пора давить на тапки, Тополь, больше получаса прошло, приказ выполнен.

Они ползком добрались до забора. В сетке-рабице дыра, через неё, наверное, их группа ушла. Дальше, за сеткой — сад. Грач и Тополь остановились, чтобы понаблюдать за противником.

Вражеский танк развалил хату и стал крутиться на одном месте.

— Нас заваливает, — сказал Грач, — они думают, что мы в погребе укрылись, идиоты. Сейчас бы долбануть по нему из гранатомёта.

— Динамическая защита, бесполезно.

— По гусеницам или каткам. Главное — остановить его, а потом наша арта его добьёт. Ладно, пошли.

За садом опять «открытка» — поле, его надо проскочить как можно быстрее. И здесь не повезло: беспилотник они заметили поздно. Бойцы кинулись к ближайшим кустам, да не успели. С неба прилетел боеприпас от РПГ. Грачу ноги посекло и в левый бок под бронежилет осколок влетел, а Тополю ничего, только щёку оцарапало. Он затащил Грача в кусты, чтобы сверху не было заметно, по рации сообщил:

— Тополь Мангупу. Грач — 300. Ноги.

— Мангуп Тополю. Вы где?

— Тополь Мангупу. На «открытке» перед посадкой, в кустах.

— Принял. Ждите эвакуацию.

— Принял.

Тополь перебинтовал Грачу ноги и левый бок, вколол обезболивающее, как учили. Потеря крови у Грача большая.

— Грач, сознание не теряй, говори чего-нибудь.

— Бок огнём горит.

— В этом месте никаких жизненно важных органов нет, одни кишки.

— Спасибо, успокоил.

— Не за что. Ты, говори, Грач, говори.

— Я тебе говорю: женись. Отпуск будет — сразу в ЗАГС.

— Как скажешь, Грач, лишь бы улыбался.

— Да мне-то что? Это тебе. Тебе, дураку, надо, тебе, чтобы корень …

Последнее слово Грач произнёс еле слышно, глаза закатил, сознание гасло. Тополь хлестал по щекам.

— Не уходи, Грач, слышь? Не уходи.

Сознание возвращалось.

— Куда уходить? — шептал он. — У меня жена, два пацана и дочка. Куда я уйду? Они как якорь держат … как якорь…

Опять сознание проваливалось.

— Грач, Грач, говори, говори.

***

Киевское шоссе кончилось за Апрелевкой, трасса вела к Обнинску, а оттуда, в обход Калуги, на Козельск. Ехали молча. Ольга Петровна признала Варвару прошлой осенью на пункте сбора. Женька уходил, мать криком кричала, Варя бесшумно плакала. Потом две женщины обнялись, прижались друг к другу и плакали, плакали.

В Оптиной пустыни были в первый раз: куда идти? Спросили монаха, он направил их к могилке иеродиакона Илиодора. На могиле пластиковая коробка, в ней конфеты.

— Батончики, — сказала Ольга Петровна, — Женя такие в детстве любил.

— Вот и возьмите ему. Отец Илиодор при жизни всем конфеты раздавал. И после смерти раздаёт. У нас кто-то приносит конфеты, а кто-то их берёт. И вы возьмите.

Перед ними стоял священнослужитель, совсем старенький, с палочкой, вернее, с посохом.

— Отец Анастасий, — представился он. — О ком молитесь, чадушки? Берите конфеты, угостите его.

— Нет, не получится, — сказала Варя, — он далеко, он на войне.

— Всё в руках Господа, чадо. Ничего не возможного для Него нет. Отдашь своему воину, не через неделю, так через месяц.

Варя, помявшись, взяла три конфеты.

— Кто ты ему, доченька? — спросил монах.

— Я? — Варя растерялась. — Вот мама его, Ольга Петровна. А я…

— Понятно, чадо, в грехе живёшь, — монах обернулся к Ольге Петровне, — а что же ты, доченька, попустила, что дети твои в грехе живут?

Ольга растерялась. Какое там «попустила», не хотела, чтобы они вообще вместе жили.

— Грешна, батюшка, — только и сумела произнести.

Монах посмотрел на неё своими ясными глазами, как будто всё понял.

— Ничего, доченька, зато, Господь вас через это к себе привёл. Ведь так, чадушки?

— Так, батюшка. Мы с Варварой и приехали приложиться к мощам Оптинских старцев. Вот ходим от часовни к часовне.

— Мне, батюшка, приснилось сегодня, чтобы мы поехали к оптинским старцам и помолились за воина Евгения, — сообщила Варя.

— Что ж, богоугодное дело, видать, трудно приходится вашему воину Евгению. Надо помолиться и поставить свечи за него и за тех, кто с ним. Провожу вас в храм всех Святых. А потом по часовням походите, помолитесь старцам Оптинским.

В Всехсвятской церкви монах подвёл женщин к священнику. Он указал на Варю и сказал:

— Вот, отец Афанасий, чадо сие, в грехе проживала с воином Евгением, но сказано: спасётся через чадородие, если пребудет в вере и любви. Две святые ипостаси женщины: жена и мать. А воин Евгений кровь проливает за Отечество. А сия жена — мать воина Евгения и будущая свекровь сей грешницы. Время придёт — обвенчаешь их.

***

— Калан Тополю. Открытку прошли. Вы где?

— Тополь Калану. Я вас вижу. На четыре часа от вас.

К ним направлялись четыре бойца-эвакуатора с носилками.

— Стоп, — скомандовал им Тополь. — Находка.

— Уссурийск, — ответили ему.

«Свои», — Тополь облегчённо вздохнул.

«Открытку» проскочили, лесопосадку тоже. На дороге их поджидала «капля» — пикап серого цвета, заляпанный грязью. Только вышли из-под защиты деревьев, как над ними повис беспилотник. Грача погрузили в «каплю». Прилёт снаряда Тополь не слышал.

Тополь очнулся от громкого хлопанья. Это брезент палатки хлопал под ветром. Тополь открыл глаза: мобильный госпиталь. Живот чуть ниже рёбер болел страшно.

— Тополь, очнулся? — раздался голос слева, голос Грача.

— А как? — прохрипел Тополь.

— Не знаю. У «капли» что-то разорвалось. Ты самый тяжёлый. Доехали, и слава богу. А я отвоевался, Тополь.

— Ноги?

— Ноги целы, бок.

— Там ничего жизненно важного. Одни кишки.

— Вот они-то и в труху. Одну операцию сделали, ещё две предстоят и два года реабилитации.

— Хорошо.

Тополь устал от разговора.

— Сыновей буду воспитывать, — продолжал Грач, — сделаю их бойцами.

— А дочь? — прошептал Тополь, но Грач услышал.

— А дочь буду баловать, её пусть жена воспитывает.

Вошла медсестра, позывной Колба, внешне похожая на колбу. В левой руке у неё кювета со шприцом и ампулой. На правой руке у неё лежал кусок металла.

— Сейчас обезболивающий сделаю, — сказала она Тополю, — легче будет. А это тебе на память.

На вопросительный взгляд ответила:

— Осколок. Бронник пробил, брюшную полость, до желудка достал, но не пробил. Видно, кто-то сильно молится за тебя. На, на память.

— Дай ему позвонить, той, кто молился за него, — попросил Грач.

— Обязательно, — сказала Колба, — укол поставлю, и позвонит.

Обезболивающее потихоньку начало действовать, голова у Тополя чуть прояснилась. Колба достала из кармана халата простой кнопочный телефон.

— Говори номер.

Тополь назвал, Колба набрала номер и передала телефон Тополю. В трубке он услышал насторожённый голос Вари:

— Алло?

Тополь слабо улыбнулся и произнёс:

— Это — я. Жив. В госпитале. Люблю. Вернусь, женюсь.

И, не дослушав восторженный Варин визг, Тополь нажал на «отбой» — сил разговаривать не было.

— Это по-нашему, — одобрил Грач.

Цокая когтями по полу, пришёл недопёсок — уже не щенок, но ещё и не взрослая собака, помесь восточно-европейской овчарки и эрдельтерьера. 

— Тобик, — возмутилась медсестра, — ты зачем сюда пришёл? Ну-ка, пошёл отсюда.

— Колба, не гони его, — попросил сосед справа от Тополя, — он лучше любого лекарства. Он настроение поднимает.

— Собака не стерильна, ругаться будут.

— Да ладно тебе.

— Назвали его как-то чудно: Тобик, — прохрипел Грач. — Что за имя? Дворовый пёс, дворянин, и назвать надо было соответственно. Например, Барон, Граф, Виконт.

— Маркиз, — подсказала Колба.

— Можно и так, — согласился Грач, — а то — Тобик.

— Тобик, иди сюда, я тебе печенюшку припас, — сказал сосед справа от Тополя и достал из-под подушки галету.

Пёс подошёл, усиленно виляя хвостом, слизнул угощение с ладони и с чавканьем разжевал.

— Да он же у вас голодный. Не кормите собаку.

— Как не кормим? — возмутилась Колба. — Только что мосол сгрыз.

— У кого-то ногу ампутировали?

— Дурак.

Раненые, кто услышал шутку, лыбились.

— Пойдём отсюда, Тобик, — сказала Колба, — это дурачьё тебя ничему хорошему не научит.

И гордо удалилась, пёс, опустив голову, пошёл за ней. Раненые ржали в голос.

***

В телефоне иерея Афанасия раздался радостный женский голос:

— Батюшка, это Варя, Варвара, мы к вам приезжали в апреле со свекровью.

— С будущей, помню. Вас отец Анастасий привёл.

— Да-да, а свекровь уже почти настоящая, мы расписываемся с Женей третьего июня. Мы хотим обвенчаться, Женя тоже хочет. Когда? Вы обещали обвенчать нас.

— Я помню. Благословляю вас на бракосочетание. Сейчас скажу, когда приезжать на венчание… Вот, одиннадцатого, подъезжайте. Сможете?

— Конечно, батюшка.

Посёлок медленно умирал.

Василий полюбил в последнее время приходить на пруд и удить рыбу. Тишина в любое время года, смотришь на поплавок и ни о чём не думаешь.

Васька вздохнул: а как не думать?

Четвёртый месяц, как сын пропал без вести на спецоперации. Ушёл контрактником, и вот, ни слуху, ни духу. Непонятно, куда свечи ставить: за упокой или за здравие. Батюшка говорит: «За здравие, у Бога мёртвых нет». Так-то оно, может, и так, да только и Саньки нет. А всё это нищета проклятая. Санькины деньги суеверно не трогают, лежат они себе на карточке, и пускай лежат. А там большие деньги, а пенсии не хватает, приходится вот рыбу ловить на обед или ужин. Василий не верил, что его живой жизнерадостный сын лежит где-то мёртвый под кустом, старался о Саньке вообще не думать, а только, стиснув зубы, чтобы не заорать, как по мёртвому, упорно ждать, живого.

Ну всё. Солнце давно уже выкатилось из-за заводской трубы и устремилось вверх к полудню. Василий подсёк и выдернул последнего карася и опустил его в ведро, где уже плавали карасики, не большие, но и не маленькие, величиной с ладонь. «На ужин хватит», — заключил он. После чего смотал удочку, взял ведёрко и пошёл домой. Раньше-то Вася на кукан пойманную рыбу насаживал. Срезал длинную тонкую палочку с сучком, сучок затачивал и на него через жабры нанизывал рыбу. Да ножик складной сегодня куда-то делся, его любимая «Белочка». Он с ним с ранней юности, с пятнадцати лет. И где он ножик выронил? Потерялся, жаль, вот и пришлось под рыбу брать ведро.

Дома улов вынули из ведра и положили в морозилку, но карасики умирать не хотели: изгибались всем телом, шлёпали хвостами по льду. Дочь пожалела рыбок, а жена холодильник, выпустили карасиков в таз с водой.

— Сами подохнут, — сказала жена.

— Для них только зряшные мучения, — сообщил Василий.

— Не надо было их в ведре приносить, принёс бы как раньше на кукане, мучений им бы не было.

— Нож мой потерялся. Как кукан сделаешь без ножа?

К вечеру карасики всплыли кверху брюхом и были тут же зажарены и съедены, кроме одного: он упрямо кружил по тазу, изредка замирая у борта, еле шевеля грудными плавниками и хвостом. Перед сном Василий подошёл к тазу, поймал карася, поднёс к лицу и, глядя в холодные рыбьи глаза, произнёс:

— Ну что, приятель? Доживёшь до утра — отпущу тебя.

Утром карасик всё так же, как и вечером, бороздил просторы таза.

— Повезло тебе, — сказал Василий карасю.

Он вылил в ведёрко воду вместе с рыбкой, оделся и направился к пруду.

Сосед Петька уже сидел на своём месте и удил рыбу.

— Ты что это с ведром, а без удочки? Забыл, что ли?

— Не, во, — Василий показал карасика.

— Что это?

— Карась. Вчера поймал, отпустить хочу.

— Зачем?

— Я ему пообещал, что если до утра доживёт, то отпущу.

— А-а, ну, отпускай, сейчас поймаю. Вон как хорошо клюёт, а твой карась сутки не жравши, или сразу вон на кукан насаживай.

Петькин кукан лежал в воде, и на нём вяло шевелили хвостами пять или шесть карасей. Своего карасика Василию стало жалко.

— Да пошёл ты. На реку схожу, там отпущу, а то, действительно, поймаешь.

— Иди, — разрешил Пётр, — у тебя, Васька, крышняк поехал, рыбку пожалел.

До реки идти было километра полтора, но Василия это не пугало. Светило солнце, идти было легко и приятно. У реки Василий выбрал место, спустился к воде, осторожно вылил воду из ведёрка и увидел, как в желтовато-зелёной, чуть мутной воде, вильнув хвостом, ушёл в глубину его карасик.

Обратный путь с пустым ведёрком показался короче. Васька, махая ведром, улыбнулся Петру.

— Отпустил?

Василий кивнул, Петька покрутил пальцем у виска.

Дома у жены и дочери заплаканные, но счастливые лица.

— Что случилось?

— Сашку по телевизору показывали, в плену был, скоро вернётся. Тяжко ему там было: весь какой-то поцарапанный, осунулся.

Жена заплакала, Вася обнял её, погладил по спине.

— Ну, всё, всё. Слава богу — жив, — сказал Василий и тут на столе заметил свою «Белочку».

— Откуда?

— Я брала, пап, — виновато сказала дочь.

И тут ожил смартфон, по экрану поплыли цифры незнакомого номера. Василий как-то сразу понял, кто это, и включил громкую связь.

— Привет, родные, — раздалось из динамика.

— Сашка!

— Да, это я. Всех вас люблю и скучаю. Скоро буду дома.

Контора наша занимается всем. В смысле оказывает услуги, лишь бы деньги платили, законные, разумеется. Первоначально, это была курьерская компания, но с распространением маркетплейсов, курьерство стало не актуальным, хотя курьерские услуги ещё оказываем. А так: погрузочно-разгрузочные работы, уборка квартир, офисов и с бабушкой посидеть или с ребёнком. Это основные услуги. Можем и собаку выгулять, желательно чихуа-хуа, кавказскую овчарку — не желательно.

На адресе сразу сказал:

— На четыреста рублей договаривались? Всё правильно?

Заказчик — такой противный старикашка, сразу заскрипел:

— Молодой человек, ну какие четыреста рублей? Третий этаж, до помойки — два шага.

— До вашей помойки нельзя, надо до строительного контейнера, а он в соседнем дворе.

— Всё равно, это недалеко.

— И сколько же вы хотите?

— Триста.

— Ну, знаете… С вас и так берут по минимуму и только потому, что вы недалеко от конторы находитесь. Звоните директору, вы с ним договаривались, пусть он приходит и тащит ваш диван за триста рублей.

— Я не буду звонить, звоните вы.

— У нас так не принято. А вдруг я начальника обману? Скажу ему, что работу сделал за триста, а с вас возьму четыреста. Сами звоните.

— Нет, я не хочу.

— А что вы хотите?

— За триста рублей.

— Слушайте, наймите узбеков, они вам, может быть, за сто сделают.

— Узбекам я не доверяю.

— Напрасно, тоже люди. А почему?

— Возьмут деньги, а работу не сделают.

— Наговариваете вы на них. Ну, что делать будем?

— Ладно, за четыреста.

Стащить диван с третьего этажа на первый и вытащить из подъезда оказалось не так трудно, справился почти его не разбирая. Поднялся на третий этаж за оплатой. Позвонил. Дверь приоткрылась, оттуда вылетела зелёно-жёлтая бумажка и дверь плотно закрылась.

Я проследил за полётом бумажки, она легла на подъездную плитку вверх картинкой «Памятник затопленным кораблям». И, по-моему, бумажка валялась в гордом одиночестве, а их, по моим расчётам, должно быть, как минимум две. Я поднял её: да, действительно, одна. Двести рублей. Шеф, конечно, эти двести рублей мне отдаст, но обидно: такого орла и мелкой дробью. Я долго давил на кнопку дверного звонка, потом колотил в дверь, затем звонил по телефону. Эффекта – ноль. Поэтому мигранты и берут плату вперёд, мудрые люди.

Я вышел из подъезда в расстроенных чувствах. Диван стоял там, где я его оставил — у входной двери. Ну и пусть стоит! Кому надо, доволокут до помойки. Я с досады ударил ногой по его торцу. Диван с жалобным скрипом разложился и перекрыл окончательно подход к подъезду. Ругаясь про себя матерными словами, я поднял диванную половинку. Под ней лежала книга, не новая, но в хорошем состоянии. Я поднял её, перевернул: Ф.М. Достоевский «Идиот». Ну, да, а кто я ещё? Предоплату надо вперёд брать, видел же, что клиент ломается и не очень намерен платить. Оказанная услуга ничего не стоит. Что же, пусть будет это небольшая компенсация за мой нелёгкий труд, хотя я бы предпочёл деньги. Я вертел книгу в руках, размышляя как бы её превратить в наличные. Но кроме как отнести её абсолютно безвозмездно в ближайшую библиотеку ничего в голову не приходило. «Хорошо, — подумал я, — прочитаю на досуге про князя Мышкина, давно хотел узнать, почему он идиот». Изогнул и пролистал зачем-то страницы, мелькнуло что-то оранжевое. Или показалось? Закладка, наверное. Полистал помедленнее. Интересно же на какой странице человек остановился, читая эту книгу. Вот она! Сразу же бросился в глаза памятник Муравьёву-Амурскому. Пять тысяч. Наверное, «Билет банка приколов». На обратной стороне мост через Амур. Нет, настоящие. На душе стало радостно. «Ну ты же знаешь, чьи это деньги?» — спросила совесть. «Он не откроет», — ответил разум. Я решил подняться на третий этаж для очистки совести. Честно долго звонил в дверь. Не открыл. Тогда можно считать, что я честно заработал эти деньги непосильным трудом. И кто из нас идиот — вопрос спорный. А диван надо донести до строительного контейнера, а то нехорошо как-то: стоит перед подъездом, проходу мешает. А контейнер за домом, где «Пятёрочка», а в ней, кстати, автомат Сбера, положу на карту, эти пять тысяч, заодно и проверю, а то вдруг они фальшивые.

Автомат Сбера безропотно принял пятитысячную купюру, пополнив тем самым мою карту, и я пошёл в контору с чувством хорошо выполненной работы.

Проходя мимо городской библиотеки, я заглянул туда.

— Девушка, — весело обратился я, судя по всему, к работнику библиотеки, которая сидела за столом и что-то писала, — я хотел бы библиотеке книгу подарить.

— Полки с книгами сзади вас, — сказала девушка, не поднимая головы, — поставьте туда.

Я оглянулся. Передо мной стоял светло-жёлтый шкаф с книгами. Я поставил туда «Идиота» и вышел из библиотеки, а про князя Мышкина, в конце концов, можно и в электронном виде почитать, если захочется.   
Анатолий Гусев

— Вам куда? Я вас провожу.

— Ой, у вас своя ноша…

— Да какая там ноша? Пакет молока. Вот у вас ноша так ноша. Так вам куда? Или у вас муж ревнивый?

— Ревнивый, — сказала она обречённо и показала головой, — Туда.

— Ну, пошли. Осень, темно, не заметит. А почему он сам тяжести не носит?

— Он на работе и считает, что ходить по магазинам — это женское занятие.

— В чём-то он прав, но помочь жене, мне кажется, не зазорно.

— Он так не считает. А вы жене помогаете?

— Конечно.

— Она у вас счастливая.

Она это произнесла с затаённой тоской. Олег это почувствовал. Они шли молча.

— Октябрь какой тёплый в этом году, — сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

— Да, — согласилась она, — погода чудесная и домой не хочется.

Он не ответил, что-то обдумывая.

— Извините, а вас как зовут?

— Люба.

— А я Олег. Скажите, Люба, а вам домой очень надо? Вас там ждут?

— Сын ждёт, но он у меня взрослый мальчик, шестнадцать лет недавно исполнилось.

Люба вопросительно посмотрела на Олега.

— У меня с собой, кроме молока ещё бутылочка «Хванчкары». Погода тёплая, можем посидеть или постоять где-нибудь во дворе? Если муж, конечно, вас не хватится, когда с работы придёт.

— Не хватится, он вернётся только утром. Сыну только надо позвонить.

— Это обязательно, — сказал Олег серьёзно.

Они нашли лавочку под большим раскидистым деревом, поставили на неё свои сумки. Люба позвонила сыну, предупредила, что придёт позже. Олег скинул рюкзак, что был у него за спиной и достал оттуда бутылку сухого вина.

— Из горла будем пить? — поинтересовалась Люба.

— А вы умеете?

— Пробовала как-то давно в молодости.

— Нет, Люба, у меня стаканы есть. Пластиковые. Хотя такое вино надо пить из хрусталя. Его Сталин любил.

— Дорогое?

— Не так чтоб очень, ну, да не дешёвое. И, Люба, давайте на «ты».

Люба улыбнулась.

— Хорошо, давай выпьем на брудершафт, Олег. Открывай.

Олег достал стаканы из рюкзака и ещё коробку конфет, а из кармана ключи, на связке — брелок. Он открутил цилиндрическую крышку у брелока, обнажил жало штопора, крышку вставил в отверстие выше штопора, получилось крестообразная ручка. Олег откупорил бутылку и разлил тёмно-красное вино по стаканам. Налил четверть стакана. Выпили на брудершафт, едва прикоснулись губами друг друга. Люба чуть смутилась.

— Вкусное, — произнесла Люба.

Вино она слегка пригубила.

— Ещё бы, — согласился с ней Олег.

Он положил рюкзак на лавку и предложил:

— Садитесь, Люба. Чего стоять? Там ничего не помнёте.

Люба села на рюкзак.

— Спасибо. Ты всегда такое вино покупаешь?

— Нет, только когда с другом встречаюсь, он же мой контрагент по совместительству. Но сегодняшняя деловая и дружеская встреча перенеслась на неопределённое время.

— У тебя бизнес?

— Да.

— Малый?

— Скорее микро. Мне тут позвонили из какой-то госорганизации, не помню какой. Девушка спрашивает: «У вас малый бизнес?» Я с гордостью отвечаю: «Да». «У вас оборот превышает шестьдесят два миллиона в год?» И я понял, что до малого бизнеса мне ещё далековато.

Люба улыбнулась, смакуя вино.

— Что за бизнес?

— Сфера обслуживания. Обслуживание организации и населения. Грузчики, курьеры, промышленные альпинисты и просто уборщики помещений. А ты кем трудишься, Люба?

— Бухгалтером. У меня на балансе два кафе, ресторан и столовая в бизнес-центре. А почему сухое вино? И где вы его пить собирались?

— Вот так же на улице.

— Странно. Для бизнесменов это как-то нехарактерно.

— В молодости, когда мы с ним ещё не были бизнесменами, мы любили пиво пить на улице. Так что это воспоминание, ностальгия. Только он решил, что пиво как-то несолидно, поэтому приличное сухое вино. Моему другу нравится Олег Митяев, это певец.

— Я знаю.

Олег кивнул.

— У него есть песня «Хванчкара», она моему другу очень нравится. Слышала? Сейчас поставлю.

Олег достал телефон и включил песню Митяева «Небесный калькулятор».

— Хорошая песня, — одобрила Люба, — мне понравилась.

— Никогда не слышала? А мне не очень. Мне вообще Митяев не нравится. Ну, что ещё по одной?

Олег налил ещё по четверти стакана. Выпили.

— А кем твой муж работает?

— На стоянке, сторожем.

— Сторожем? — удивился Олег.

— Да. Когда-то он был классным водителем и Москву знал, как свои пять пальцев. Зарабатывал хорошо. Но пьянка… Стал скатываться всё ниже и ниже, зарабатывать всё меньше и меньше и вот докатился до должности сторожа на автостоянке.

Голос у неё грустный. Наступило молчание, она прервала его:

— Ты долго на меня смотрел издалека и вот решился подойти.

— Само собой получилось. Как можно было бросить женщину в затруднительном положении.

Люба благодарно улыбнулась. Они долго болтали, закусывая вино конфетами и апельсинами, благо погода тёплая, пока сын Любы не позвонил. Она засобиралась домой. Вино до конца не допили.

— А тебя, Олег, жена не ищет.

—Она привыкла и мне верит. Ты своего искала?

— Искала, но это его очень сильно злило, перестала искать. Поставь ещё песню, пока идём.

— «Хванчкару»?

— Да.

Она слушала с грустью, припев даже промурлыкала:

Под животом моста

Мы пили с ней вино,

Могли бы лет до ста

Мы целоваться, но

Краток речной маршрут,

Кончилась "Хванчкара",

Поздно, и дома ждут –

Пора…

В подъезде у лифта они простились, обменялись телефонами.

На следующий день Олег долго убеждал себя не звонить ей. Не убедил, позвонил. Люба звонку обрадовалась. И закрутилось. И до постели дошло, Олег после этого не знал, как жене в глаза смотреть, потом привык.

Как-то зимой он долго не мог до неё дозвониться. И день, и два, на третий пошёл караулить её у подъезда. Ему повезло, дождался. Она вышла из подъезда с независимым видом в солнцезащитных очках.

— Олег? Ты что здесь делаешь?

— Тебя жду. Ты на звонки не отвечала.

— Значит, не могла.

— А очки зачем?

— Твоё какое дело? – зло ответила Люба.

— Да что случилось?

Люба сняла очки. Под левым глазом желтел синяк.

— Он бил тебя?

— Догадайся.

— Брось ехидничать, я серьёзно спрашиваю.

— Хоть брось, хоть подними. Ну, бил. И дальше что? Что ты сделаешь?

Сделать действительно было ничего нельзя, и Олег спросил:

— Ты в магазин?

— Да.

— Пошли.

В магазине встретили женщину лет на десять старше их.

— Люб, опять? — спросила она.

— Да.

Женщина горестно с сочувствием покачала головой, затем оглядела Олега с головы до ног.

— Это знакомый с работы, — пояснила Люба.

Женщина понимающе кивнула и отошла.

— Значит, знакомый?

— А мне надо было сказать: «Это мой друг, я с ним сплю?»

— Кто такая?

— С нашего дома.

После магазина они стояли на лестнице между этажами. Люба прижималась к Олегу.

— Олежка, давай уедем.

— Куда?

— В Америку или в Австралию, мне всё равно куда.

— Как ты себе это представляешь? Всё не так просто.

Люба вздохнула у него на груди: она всё понимала, но жить ей от этого не легче. Олег её понял.

— Разводись и уходи от него?

— Куда? Это моя квартира, от мамы с папой досталась.

— У вас же есть однокомнатная квартира.

— Это его квартира, и мы её сдаём.

— Ну, не будете сдавать. Ты же хорошо получаешь, на двоих вам хватит.

— Не так, чтобы хорошо. У него если с квартирой больше получается.

— Всё равно вам двоим хватит.

— Олежек, если бы мне было куда уйти на время развода. Были бы у меня брат или сестра. Я одна у мамы с папой была. А двоюродные все в Гагарине живут. А так, пока развод длится, он меня изведёт.

Летом муж Любы уехал в отпуск вместе с сыном к родне куда-то на Кубань. Люба упросила Олега прокатить её по Москве-реке и выпить «Хванчкару» под мостом. Прям совсем под мостом не получилось, они сидели на каменных ступеньках у самой воды, слева вплотную от них возвышался мост. Олег своим брелоком со штопором открывал бутылку.

— У тебя интересный брелок.

— В память об отце. «Брелок алкоголика» он его называл. Он же многофункциональный. Вот этим открывались бутылки с полиэтиленовой пробкой, а это для пива. Сейчас только одна функция осталась —штопор.

— У тебя отец пил?

— Нет так чтоб очень. Тогда все пили. Он же работал, работу не прогуливал, работяга.

— У меня отец весёлый был, погулять любил. А я любила у него на коленках сидеть, когда маленькая была. Он любил меня.

Любе стало грустно, она замолчала. Олег налил вино. Она взяла стакан и сказала:

— Ты знаешь, Олежек, я тебе благодарна.

Люба посмотрела на него, её глаза сияли счастьем.

— За что? За прогулку по реке?

— За ту любовь, что ты мне подарил. Ведь ты любишь меня?

— Люблю, — сказал он просто.

— И я тебя люблю. Я думала, что я такая некрасивая, никому не нужная. Лягушка раздавленная — так меня муж обзывает.

— Он у тебя ласковый, — с сарказмом произнёс Олег.

Люба кивнула головой утвердительно, а потом — отрицательно.

— А оказывается, что я тебе нужна, ты меня любишь такую, какая я есть. Ведь ты меня любишь?

— Люблю, — повторил Олег.

Люба доверчиво прижалась к его груди.

— Мне так хорошо с тобой, — прошептала она.

Он обнял её, крепче прижал к себе, погладил по волосам.

— Разводись ты с ним, — произнёс он с какой-то обречённостью.

Люба это почувствовала.

— А ты будешь к нам заглядывать? — горько усмехнулась.

— Всё лучше, чем жить с этим уродом.

— Ну почему? Как мужчина, он симпатичный.

Олег обиженно промолчал.

— Олежек, не обижайся, ты для меня самый лучший.

— Я вам с сыном квартиру временно сниму, разводись.

— Ты не разоришься?

— Считать чужие деньги — дурной тон.

— Нет, правда, ты же у семьи деньги будешь отнимать.

— Моя семья не пострадает, а вот ты можешь. А если он тебя ещё раз изобьёт?

— А то он не бил?

— И ты молчала?

— А что говорить? Он на меня руку поднял ещё в день свадьбы.

— И сколько ты с ним мучаешься?

— В мае семнадцать лет будет. Всё, хватит об этом. Поставь песню.

— «Хванчкару»?

— Да.

Зарядили осенние дожди. Люба опять на звонки не отвечала. Неделю Олег маялся в безвестности и вот не выдержал и пошёл к её дому. Час он слонялся у подъезда пока к нему не вышла та женщина, что они встретили с Любой зимой в магазине. У Олега тревожно застучало сердце.

— Нет больше Любушки нашей, — сказала она. — Муж её убил случайно по пьяни. Пепельницей в висок заехал. У них тяжёлая стеклянная пепельница есть. Сразу на смерть. Непредумышленное убийство, в СИЗО сейчас. Твой номер в её телефоне не нашли, хотели, чтобы ты на похороны пришёл.

— Она его не записала, у неё прекрасная память на цифры, — сказал Олег и произнёс страшное слово: — Была.

На глаза наворачивались слёзы, Олег держался чтобы не закричать.

Олег сидел на лавке под большим раскидистым деревом, пил из горла красную, как кровь «Хванчкару». Плакал осенний дождь и слёзы на щеках Олега смешивались с дождевыми каплями, а в голове крутилась песня:

А небесный калькулятор ни на миг

Не собьётся, и мгновенья, как вино,

Отсчитает и прольёт, что не вместит,

И вот оно…

Под животом моста

Мы пили с ней вино

Могли бы лет до ста

Мы целоваться, но

Краток земной маршрут,

Кончилась "Хванчкара",

Если нигде не ждут –

Пора…

Олега ждёт семья, он встанет, выбросит бутылку и пойдёт, шатаясь, домой и будет делать вид, что ничего не произошло, как бы тяжело ни было у него на душе.

Анатолий Гусев

На детской площадке в песочнице возился приятель дочери, шестилетний Сёма. Его не было, наверное, недели полторы, и вот он опять появился. Приводила его обычно опрятная седенькая бабушка Таисия Кузьминична, а теперь вместо неё симпатичная шатенка лет двадцати шести — тридцати, мама Сёмы. Гена ей кивнул, здороваясь, и спросил:

— А где Таисия Кузьминична?

— Мама в больнице.

— Что с ней?

— Перелом тазобедренного сустава.

— О-о-о, — сочувственно протянул Гена.

— Да, — сказала шатенка, — неудачно упала, скоро выпишут, но ходить с Сёмушкой она больше не сможет.

— Печально. А как вас зовут?

— Люба. Любовь Орлова.

— О-о-о, — в очередной раз, но уважительно-восхищённо протянул Гена.

— Это по мужу, — улыбнулась Люба, — моя девичья фамилия Соловьёва.

— А я — Гена. Геннадий Рассказов — два «Н» и два «С». Так меня в школе дразнили.

Люба вежливо улыбнулась.

Он сел на один край скамейки, она — на другой. Больше они в этот день почти не разговаривали.

На следующий день, в понедельник, Гена, забрав дочку из детского сада, опять встретил Любу и Сёму на детской площадке. Улыбнулись друг другу, как старые знакомые, но говорить было по-прежнему не о чём. И так продолжалось до четверга, пока он не задержался на работе и пришёл с дочерью на детскую площадку позже, чем обычно.

— Что-то вы сегодня поздно, Гена?

— Да работа такая, не предсказуемая.

— Кем вы работаете?

— С компьютерами я работаю. Программы устанавливаю и чиню тоже, как программы, так и само железо.

— Много зарабатываете?

— Нет. Нас таких много. Люба, давайте на «ты». Мне тридцать лет, а вам, наверное, много меньше?

— Мне двадцать восемь, — кокетливо улыбнулась Люба. — А где ваша, ой, твоя жена, Гена?

— В Германии.

— На отдыхе?

— На постоянном месте жительства. Бросила она нас с Анжелой и укатила со своим …хм… да. В общем, бросила.

— Бросила ребёнка ради мужчины? — ужаснулась Люба.

— Так он не просто мужчина, он обеспеченный мужчина. А ребёнка она другого родит. Дело нехитрое.

— Всё равно, как-то…

— А ты где работаешь, Люба? — перевёл Геннадий разговор с неприятной для него темы, на другую.

— Сейчас нигде.

— Почему?

— Муж не разрешает. Ревнивый он у меня. Говорит: «Нечего тебе туда ходить. Будут там тебя мужики по столам раскладывать».

— Что делать? — не понял Гена.

— По столам раскладывать, — смущённо повторила Люба.

— Какая богатая сексуальная фантазия у твоего мужа, — с сарказмом произнёс Гена. — Как он себе это представляет? На работе, вообще-то, работают. Он сам-то, кем трудится?

— Водителем. Американцев каких-то возит по городу, он английский язык знает хорошо, по самоучителю выучил, — похвасталась Люба.

— А... На приличной машине, наверное?

— BMW представительского класса.

— А… Так у него больше возможностей кого-то на заднем сидении разложить.

Люба кивнула, соглашаясь, и смущённо отвернулась в сторону. Гена понял, что бестактно задел больную, наверное, для неё тему.

Наступило неловкое молчание.

Молчание прервать не удалось. На площадке появился мужчина, лет тридцати, черноволосый, симпатичный, примерно одного роста с Геной, то есть примерно где-то около метра восьмидесяти. Он уверенно подошёл к Любе, покосился подозрительно на Гену и сел рядом.

— Гуляете? — задал глупый вопрос.

— Ты что-то рано сегодня, Валера?

— А ты не ожидала? У вас тут что-то намечалось?

Он указал головой на Гену.

— Да что ты такое говоришь, Валера?

— Ладно, пойдём домой. Там любимая тёща вас ждёт.

— Сёма, — позвала Люба, — пойдём домой, папа пришёл.

— Мама, я ещё немного поиграю, — жалостливо протянул Сёма.

— Нет, Семён, домой, — твёрдо сказала Люба.

И они ушли, Любовь даже не попрощалась с Геной, как будто его не знала.

Анжела подошла к папе.

— А всё-таки Сёмке хорошо, у него мама есть. А нас мама бросила, — вздохнула девочка, — потому, что мы плохие.

— Почему это мы плохие, дочь? — удивился Геннадий. — Мы хорошие.

— Мама плохая?

— Нет, мама у нас хорошая, просто ей лучше там, где она сейчас.

— Это далеко?

— Далеко. Вот она там устроится, и приедет за тобой.

— А ты?

— А я здесь останусь.

— А я не поеду, — сказала Анжела решительно.

— Это почему?

— А мы себе другую маму найдём. Вон Сёмину маму, она хорошая.

— Так у неё муж есть.

— Ну и что? У мамы тоже был.

В пятницу Люба пришла на детскую площадку вся на нервах, дёрганная, в серых глазах — тоска.

— Что-то случилось? — спросил Гена.

— Нет ещё.

— Тогда что?

— Сегодня пятница.

— И что?

— День шофёра. Они всю неделю ездили, нервы напрягали, в пятницу надо расслабиться, стресс снять. Хотя, мой каждый день стресс четвертинкой снимает.

— А как же на маршрут выходит? Там не проверяют?

— Проверяют. Гвоздикой зажёвывает. Да он у меня с рулём родился, шофёр от Бога. Хоть пьяный, хоть трезвый, хоть с закрытыми глазами — приедет куда угодно и без аварий.

— Вон, какой орёл! Что ж он у тебя тогда такой ревнивый? Обычно ревнуют неуверенные в себе люди. А он у тебя красивый, бабам, наверное, нравится.

— Наверное, — как-то с внутренней болью сказала Люба.

— Есть подозрения?

— Есть. Мы жить с ним перестали как муж с женой. Он мной как бы брезгует. А недавно, стирая бельё, я от его трусов почувствовала отвратительный запах, — она помолчала, подбирая слово, но не подобрала и сказала смущённо: — запах влагалища чужой женщины.

— Отвратительный?

— Для мужчины он, может быть, и приятный, а для женщины он отвратительный.

— Может быть, показалось?

— Может быть, но позавчера опять тот же запах.

— Да, печально. У него был повод тебя ревновать?

— Я ему досталась не девочкой, — пряча глаза, сказала Люба.

Гена хмыкнул:

— Не ты первая.

— Валера у меня деревенский, у него другие представления. Был у меня один. Мы с ним со школы дружили. Дружили, дружили, жениться обещал, а как дошло до этого, ну, ты понимаешь?

— Понимаю.

— Девственность-то он мне нарушил, да у него дальше ничего не получилось. Он обвинил во всём меня, обиделся, убежал и с тех пор обходил меня стороной. А в чём я виновата, я не понимаю.

— В том, что связалась с уродом и тряпкой.

— Нет, он так мальчик красивый.

Гена посмотрел на неё удивлённо и улыбнулся. А Люба думала о чём-то своём.

— Так кто у меня был первый? Мой школьный товарищ или Валера?

— Сложно сказать. Но тут тот случай, когда важно не что мы думаем, а что о нас думают.

Люба молча вздохнула.

— Ладно, Любаша, не расстраивайся, всё обойдётся. Не зверь же он у тебя?

— Вот то-то и оно, что зверь.

— Он тебя, что? Бьёт?

— Бьёт, — вздохнула Люба. — И мама ногу сломала из-за него. Он налетел на меня с кулаками, мама бросилась меня защищать, да упала и сломала бедро. Теперь она ходить больше не сможет.

На глазах появились непрошеные слёзы, Любовь их смахнула. Гена обнял её нежно, жалея. Она повела плечами:

— Не надо.

Люба и Сёма появились на детской площадке через полторы недели.

— Не обошлось? — то ли спросил, то ли сказал утвердительно Геннадий.

— Нет, — тряхнула волосами Люба. — Но здесь, наверное, сама виновата.

— Это как это?

— Валера пришёл пьяный с бутылкой водки, выпил её почти всю и примотался, как пьяный до радио: «Давай в карты, сыграем». Ну и я выиграла.

— И он обиделся?

— У меня математический склад ума, я часто выигрываю, он привык. Нет, тут другое. Он кинул мне две последних карты — туза и короля бубей, а я их козырями покрыла, крестями, шестёркой и семёркой.

— И что?

— Да я возьми и скажи: «Бубна — крести, дураки на месте!»

— И что?

— Ничего. В глаз получила. Я заплакала, это его ещё больше разозлило, он бить начал. Я вырвалась, побежала, он меня нагнал в коридоре, сбил с ног, я упала лицом вниз, а он на меня сверху сел и стал бить кулаками по затылку.

Люба осторожно, сквозь волосы пощупала свой затылок.

— Болит ещё, — сообщила.

Гена осторожно обнял её, Люба заплакала:

— Я не могу так больше. Мать орала, Сёмка плакал, а ему всё равно было. Он встал и спать пошёл, как ни в чём, не бывало, а утром сказал, что ничего не помнит и это я всё придумала. Потом, правда, извинялся, на коленях ползал, и секс у нас в эту ночь был такой хороший. А на следующий день опять всё сначала! Что мне делать? Устала я.

Он прижал её к себе, она не сопротивлялась.

— Уйди ты от него.

— Куда?

— Не знаю. А, с другой стороны: чего тебе уходить из своей квартиры. Пусть он уходит. Ему, наверное, некуда?

— Есть. У него квартира в соседнем районе, мы сдаём её.

— О, какой он у тебя!

— Вятские — ребята хватские. Он у меня оттуда, из-под Кирова.

— Так тем более. Что ты его терпишь? Гони его.

— А жить я на что буду?

— Так работу давно бы нашла.

— Он меня не пустит.

— Так сначала выгони, а потом найди.

— Ой, не знаю, что мне делать.

— Ну, тогда я тоже не знаю.

Гена снял руку с её плеча и оглянулся, показывая на дом сзади себя:

— Вот мой подъезд, пятый этаж, последний. Вон моя квартира, балкон видишь? Слева от подъезда?

— Вижу.

— Если сильно припекать начнёт — приходите с Сёмой. Две комнаты, как-нибудь разместимся.

— А мама?

— Да, тяжёлый случай. Ладно, телефон запиши, позвонишь, если что.

— Запиши! Ага, чтобы сразу в глаз получить. Говори, я так запомню.

Гена чётко, с расстановкой продиктовал телефон.

— Запомнила?

— Да.

— И в порядке шефской помощи. Я тут денюжку получил незапланированную.

С этими словами он достал из переднего кармана джинсов несколько тысячных купюр.

— Сходи, пожалуйста, в магазин с Анжелой, купи ей платья, трусики, носочки... Ну, что скажет. И себе, можешь кофточку купить.

Люба хотела что-то сказать, но Гена ей не дал:

— Не думаю, что твой муж все твои кофточки знает. Анжела! — позвал он.

— Что, пап? — подбежала Анжела.

— Сходи с тётей Лю́бой в магазин. Знаешь, что тебе надо купить из одежды?

— Знаю, — кивнула девочка.

— Ну, вот и идите.

Подбежал Сёма:

— Вы куда? Я с вами.

— Семён, — сказал строго Геннадий, — это женские дела, нам, мужчинам, туда соваться не надо. Иди, играй, они скоро придут.

Сёма недовольно побрёл в песочницу ждать подругу.

Через полтора часа из магазина появилась счастливая Любовь, а рядом, держась за её руку, скакала радостная Анжела.

— Ну? — спросил Геннадий. — Развлеклись немного?

— Да, — сказала Люба весело и протянула ему сдачу и чеки.

Гена спрятал, не считая, деньги, повертел в руках чеки:

— Зачем они мне?

— Как? — удивилась Люба. — Мало ли что, вдруг сдать придётся.

— А? Ну да, — согласился Гена.

Отношения их с этого дня стали стремительно развиваться. Они общались не только на детской площадке, но и перезванивались днём, рассказывали друг другу о своей прежней жизни, о своих увлечениях. Люба узнала, что Гена увлекается авиамоделированием и играет не в «Танки», как все нормальные мужчины, а в воздушный бой. Геннадий же узнал, что Люба хорошо умеет вязать и вышивает крестиком и гладью.

Мужа Любы отправили в командировку на неделю, вернее, он повёз руководителя фирмы, где он работал, и подопечных американцев куда-то в соседнюю область.

Геннадий предложил провести, хотя бы один выходной, всем вместе, например, субботу, если уж так получилось, что Валерий временно покинул семью.

— В субботу я обычно в квартире убираюсь, — попыталась возразить Люба.

— Ничего, уберёшься в воскресенье, я тебе помогу. Провести день на природе, на свежем воздухе, за городом: что может быть прекрасней?

Люба согласилась. И в субботу они все четверо оказались за городом на соревнованиях авиамоделистов. Авиамодели жужжали в воздухе, устраивали меж собой воздушные бои, приводя в восторг зрителей и Сёму с Геной. Люба с Анжелой загорали на солнце, всем своим видом показывая, что они не разделяют щенячьей радости своих мужчин. А потом была речка, а потом ещё кафе-мороженое. Вечером в квартиру к Любе они вернулись усталые и довольные.

Но тут навалилась забота. Люба нахмурила брови:

— Надо маме постель поменять. Ты поможешь?

— Конечно. О чём речь?

Они зашли в комнату матери.

— Здравствуйте, Таисия Кузьминична.

— Ой, Геночка, — обрадовалась мать Любы.

— Мамочка, я тебе сейчас постель поменяю. Гена, приподними маму, а я простынь из-под неё вытащу.

— Ну, вот ещё ерундой заниматься, — сказал Гена и с этими словами поднял Таисию Кузьминичну на руки.

— Ой, Гена, я тяжёлая, — заволновалась Таисия Кузьминична.

— Да, — согласился с ней Гена и Любе: — Что стоишь? Меняй постель.

— Геночка, вы уж не бросайте мою Любочку. Пропадёт она со своим муженьком. Как ей говорила: «Не выходи ты за этого козла». Не послушалась.

После ужина Люба показывала Анжеле свою вышивку, а Геннадий с Сёмой засели за ноутбук.

— Ой, какой жираф! — восхитилась Анжела и побежала показать вышивку папе.

— Папа, смотри, какой жираф.

— Ага, — кивнул Гена, не отрывая взгляда от экрана.

А Сёма недовольно и важно сказал девочке:

— Иди, иди, некогда нам ерундой заниматься. Мы с твоим отцом третий уровень проходим.

Позже Гена с Любой на кухне пили чай и болтали о разном, а дети в комнате Сёмы устроили весёлую возню.

— Хорошо с тобой, Гена, — сказала Любовь, — спокойно.

Геннадий пожал плечами, ничего не ответив, слышать такие слова ему было, конечно, приятно.

В детской комнате наступила подозрительная тишина, пошли посмотреть. Уставшие за день, переполненные эмоциями дети сладко спали.

— Что делать будем? — шёпотом спросил Гена.

— Не будить же их? Сейчас разденем и уложим спать.

— А я?

— И тебя уложим, — улыбнулась Люба.

Геннадий, прислонившись к дверному косяку, наблюдал, как ловко Люба постелила две постели, раздела детей и уложила спать.

— Ну, всё, — сказала Люба, — пусть спят.

Она подошла вплотную к Гене, на губах её блуждала лёгкая улыбка. Он нежно обнял Любу и ласково поцеловал. Она смотрела на него, и глаза её сверкали любовью.

— Пойдём ко мне, — прошептала она.

Они прошли в большую комнату, где располагалась супружеская кровать. Люба повернулась к Гене.

— Ты смотришь на меня, как влюблённая женщина, — улыбнулся Гена.

— А ты, как влюблённый мужчина, — ответила Люба на его улыбку.

После чего они долго ласкались, наконец, Люба сказала:

— Пойдём, я покажу в ванной полотенце, которым ты можешь воспользоваться.

Люба вернулась в комнату, разобрала постель, и села на краешек, улыбаясь: как же с ним было хорошо и легко и, главное, не страшно.

Почти перед самым приездом мужа Любы случилось несчастье: Сёма уронил свой ноутбук. Парень был в отчаянье. Люба позвонила Гене:

— Сможешь починить? Он с виду цел, но не работает.

— Попробую. Завтра после работы мы с Анжелой придём к вам.

Люба возилась на кухне, дети играли в большой комнате, а Геннадий открыл крышку ноутбука, отвинтил панель и что-то колдовал над внутренностями компьютера, потом ещё час восстанавливал данные. Наконец, довольный, отвалился на кресло и позвал Сёму:

— Принимай работу, приятель.

Сёма был в восторге. Люба позвала всех на кухню пить чай с тортом.

За столом разговорились, развеселились и в самый разгар веселья услышали, как во входной двери проворачивается ключ. Люба побледнела.

— Это наш папа, наверное.

В коридоре раздалось недовольное сопение.

— Жена, у нас что, гости?

— Да, Валера. Ноутбук у Сёмочки сломался, и Геннадий его починил. Сы́ночка, иди, встречай папу.

Сёма вылез из-за стола и побежал в коридор.

— Папа, — закричал он весело, — я вчера случайно уронил компьютер, а дядя Гена его починил.

— Молодец, дядя Гена. Что за дядя Гена такой?

Из-за угла показалось недовольное лицо Валеры.

— А, это ты! К бабе моей подкатываешь? А ты что ж, сучка, как только муж уехал, так сразу подол задрала!

Люба вышла из кухни, затолкала мужа назад в коридор и зашептала громким шёпотом:

— Что ты такое говоришь, Валера? Что же ты меня перед человеком-то срамишь?

— Человеком! — ревел Валера. — Кто он тебе, сучка драная? Это ты меня срамишь — чужого мужика в дом приволокла!

В коридор вышел Сёма с работающим ноутбуком в руках.

— Смотри, папа, он работает.

— Работает!

Разгневанный папа выхватил из рук сына ноутбук, приподнял над головой и со всей дури швырнул его на пол. Ноутбук жалобно звякнул и разлетелся в куски. Сёма застыл с раскрытым ртом, слёзы брызнули у него из глаз, он упал на колени и ручонками стал сгребать куски ноутбука в одну кучу.

— Папа, папа, — плакал он.

— Ты что наделал, Валера? — растерянно пробормотала Люба.

— Я?! Ты, тварь, довела!

Валера размахнулся. Удар опрокинул Любу на спину, она проехалась спиной по линолеуму и ударилась головой в противоположную стенку.

— Ой, ой, ой, — закрывая лицо руками, запричитала Любовь.

Гена увидел округлившиеся от ужаса глаза дочери, развернулся всем корпусом на табуретке, встал резко, перескочил через Любу и бросился в коридор. Там он схватил Валеру за грудки, развернул и сильно приложил его спиной к стене. Стена задрожала.

— Ты, гад, если моего ребёнка заикой сделаешь, я тебя по стенке размажу, здесь зарою под плинтусом! Понял, гад!

Он зажал в кулак ворот Валериной рубашки и ткнул им чувствительно и резко в челюсть противника, глаза у Гены горели злобой и ненавистью. Хмель у Валеры сразу же улетучился.

— Ты, ты! — пытался сопротивляться Валера. — Ты мою бабу! Ты кто? Ты кто? Ты … её! Да?

Он назвал Гену нехорошим словом, матерным, слово это, как-то Гене не понравилось, покоробило, и он ударил Валеру левым кулаком в печень, а правым, не выпуская ворот рубашки, ещё раз в челюсть, потом провёз его по стене и кинул через левое колено за себя. Валера ударился о пол спиной и, по инерции, ещё и головой, но тут же вскочил на ноги, оглядел всех ненавидящим взглядом. Гена стоял в решительной позе, сжав кулаки, заплаканная Люба медленно поднималась по стене, у обломков ноутбука рыдал Сёма. За стеной, слыша шум драки, причитала Таисия Кузьминична.

— Да пошли вы все, — злобно произнёс Валера.

Он направился к входной двери, надел ботинки, погрозил кулаком в сторону Любы:

— Ты, тварь, ещё наплачешься у меня!

Открыл дверь и, громко хлопнув, закрыл её за собой.

Гена оглядел поле боя, вздохнул и сказал:

— Ну, что? Представление окончено, гроза прошла. Мы тоже, наверное, пойдём?

Люба посмотрела на него испуганными глазами, дотронулась двумя пальцами до рассечённой губы и произнесла:

— А вдруг он вернётся? Останься, пожалуйста. Часов в восемь уйдёте, он уж точно не вернётся.

— Хорошо, — согласился Гена.

Тут подошёл расстроенный Сёма с обломками ноутбука и спросил:

— Дядя Гена, а его починить можно?

— Нет, Сёма, нельзя.

— Не расстраивайся, сы́ночка, — сказала Люба, — мы тебе новый купим.

Мальчик отдал матери обломки ноутбука и грустно поплёлся в свою комнату.

— Рано ему ещё ноутбук, надо было ему приставку какую-нибудь попроще купить, — сказал Гена.

— Надо было. Валера перед Новым годом премию получил, вот и купил. Так вы останетесь?

— Папочка, я не хочу, — сказала жалобно Анжела.

— Пойдём мы, Люба. Телефон знаешь, если что — звони.

Отец и дочь, взявшись за руки, шли домой.

— Почему он такой злой, муж тёти Любы? — спросила Анжела.

— Не понравилось ему, что мы в его доме, — вздохнул Гена.

— Но мы же по делу?

— Не поверил.

— Почему?

— Не знаю.

На следующий день Геннадий и Любовь встретились на детской площадке.

— Ну что, Валера? — спросил Гена. — Звонил?

— Звонил. Потом пришёл, ноутбук принёс.

— Молодец. И ты его пустила?

— Он мне муж. Как я его не пущу?

— Понятно. И секс был великолепный?

— Да.

Люба опустила глаза вниз и покраснела.

— Ты так и будешь с ним мучиться.

— Валера хороший, ты просто его не знаешь.

— Конечно, откуда мне его знать?

— И как ребёнку без отца?

— А я? Тебе и Сёме со мной было бы лучше.

— Не знаю, наверное, но Валера — отец Сёмы, компьютер ему новый купил.

— Ноутбук.

— Какая разница, Сёма очень рад.

Наступило неловкое молчание, они смотрели в разные стороны, друг на друга смотреть было невыносимо. Наконец Гена решился:

— Дочь, — позвал он, — пойдём домой, мне кое-что срочно по компьютеру сделать надо.

Гена смотрел в окно на детскую площадку. На скамейке сидел Валера с бутылкой пива. Неделю уже приходит, а Люба дома сидит. Гена и Анжела сюда, на эту площадку, не появляются, а ходят на другую, в соседний двор.

Анатолий Гусев