GusevAnatoly

К Москве приближалась победоносная французская армия, выиграв тяжелейшее сражение при Бородино.

В Москве беспокойно и тревожно. Генерал-губернатор грозился всех иностранцев, всех этих масонов, наверняка шпионов Наполеона, вывести на чистую воду и отправить в Сибирь. Грозился отправить четыреста иностранцев, но для ареста составил списки только на сорок человек. И, главное, абсолютно непонятно, чем руководствовался граф Ростопчин, составляя эти списки? Своей искренней нелюбовью к французам?

Анри Домера ввели в зал особняка, следом прошмыгнул пёс, залаял, завилял хвостом, попытался лизнуть лицо, тем самым выражая бурную радость от встречи с хозяином.

— А, это ты, Шьенрюсс? А я думал: «На кого ругается кучер?»

Он потрепал пса по загривку. Эту собаку главному режиссёру Московского театра подарили благодарные поклонники два года назад. И он назвал её, не мудрствуя, Русской Собакой (Сhien russe).

Анри Домер огляделся. К нему подходили, здоровались. У окна сидел пожилой человек, почти старик, восточной наружности. Главный режиссёр знал его.

— Месье Хершони, — сказал Домер, — а вы что здесь делаете? Вы иудей и ни к какой армии принадлежать не можете, ни к французской, ни к русской, так?

— А я знаю, месье Домер? Один Творец видит, что в голове у этих русских!

— Русские — невежественные люди, месье Домер, скорее всего, они судили по фамилии и приняли его за итальянца.

Это сказал упитанный господин, подошедший к режиссёру.

— Вы, думаете, герр Беккер? А за кого вас приняли? У вас магазин, торгуете модным товаром, и вообще, вы немец.

— В армии Бонапарта есть и мои соплеменники.

— Но евреев в армии Наполеона нет.

— Кто знает? У Наполеона всякого сброда набрано. Не думаю, что они выясняли, когда набирали армию, где немец, а где еврей. В русской армии их точно нет, а во французской — всё возможно.

— И как вы думаете, что с нами сделают?

Беккер пожал плечами. К ним подошёл Ломираль, главный балетмейстер Московского театра, он слышал последний вопрос своего режиссёра.

— Сложно сказать, Анри. Вчера учителя, месье Этьена, и мелкого торговца, месье Эро, посадили в кибитку и отправили в Сибирь.

Домер посмотрел на свою сибирскую лайку, в Сибирь ему не хотелось.

— Вот так просто взяли и отправили, Луи?

— Да, Анри, вот так просто взяли и отправили.

— Всё это очень печально и сильно настораживает. А жена моя не знает, где я и что со мной. Она, наверное, с ума сходит от беспокойства.

Домер долго бродил по залу, что-то обдумывая, наконец, достал из кармана бумагу и карандаш, он решил написать письмо жене, попытаться успокоить её, а заодно и себя.

Но письмо полицейский офицер передавать отказался.

— Не велено, — на чистом французском языке сказал он.

Тогда Домер, вынул из кармана носовой платок, сделал из него узелок, вложил туда письмо, а сам узелок привязал к ошейнику собаки.

— Ну, выручай, дружок, ты хорошая собака и найдёшь дорогу домой.

Домер подвёл пса к двери и сказал полицейскому:

— Пёс хочет домой, надеюсь, что ему можно.

— Разумеется, месье, — сказал офицер и открыл дверь.

Домер подтолкнул собаку к выходу.

— Домой, Шьенрюсс, домой.

Пёс вышел на улицу и с сомнением посмотрел на хозяина.

— Домой, домой, — скомандовал Домер.

И пёс помчался назад, к дому Домера, к его жене и сыну.

***

Весть о том, где находились несчастные арестованные, быстро распространилась по Москве, и к особняку потянулись жёны и другие родственники, принося им еду, матрасы и прочие необходимые вещи.

— Это всё благодаря вашей собаке, месье Домер, о нас узнали. И как вы догадались взять её с собой?

На второй день, утром, арестантам объявили, что они будут сегодня незамедлительно высланы из Москвы, причём высланы по воде.

Вечером заместитель московского полицмейстера объявил им приказ о посадке на судно.

— Господа, мой долг принуждает меня исполнить тягостную миссию, — хмуро сказал он, — но я исполню ее со всем уважением к вашему положению. Я должен вас предупредить, в ваших же интересах, что офицер, отряженный сопровождать вас, получил самые строгие приказания. Так что не усугубляйте вашу участь, подавая повод обходиться с вами с самой большой суровостью.

Арестантов повели к реке. Повели сквозь толпу москвичей, которые выражали ярость и гнев по отношению к арестованным иноземцам.

— Что вы тут забыли, мусью? — кричали они. — В своей земле жрать нечего, к нам припёрлись, басурмане, и армию за собой притащили!

Парни и молодые мужики вызывали французов на драку.

— Их можно понять, — сказал Домер, — Бонапарт в нескольких верстах от Москвы. Кому хочется покидать своё жильё? Взять хотя бы нас. А придётся.

— Граф Ростопчин никак не мог добиться от дворян изъясняться на русском языке. Но пришёл наш великий император, и все русские дворяне сразу же перешли на родной язык, потому что московская чернь изобьёт любого, кто заговорит на чужом языке.

— Для вас, месье Ламираль, может быть, император и великий, а для кого-то это чудовище, порождение кровавой Французской революции.

— Увы, месье Массон, мы прибыли в Россию по разным причинам. Вас, наверное, отправили в ссылку из-за фамилии. Ростопчин грозился избавить Россию от масонов. Почему вы, месье Массон, не любите Бонапарта?

— Я из Вандеи.

— Монархическая контрреволюция! Понятно. Но Бонапарт её не подавлял.

— Но поднялся на революционной волне.

На реке Москве арестованных французов ожидала баржа. Полицейский офицер начал выкрикивать имена по бумажке, и названый переходил на баржу. Со стороны москвичей усилился шум от невнятных угроз и оскорблений. Заместитель московского полицмейстера демонстративно протянул руку Домеру и книготорговцу Аллару.

— Когда всё это закончится, господа, я обязательно посещу вашу лавку, месье Аллар, и приду на ваш спектакль, месье Домер.

На борту баржи оказались тридцать один француз, три швейцарца, пять немцев и один еврей. И ещё четыре женщины с детьми, которые решили добровольно отправиться в ссылку со своими мужьями.

Заместитель полицмейстера зачитал письмо от генерал-губернатора Москвы графа Ростопчина:

«Французы, ваш император сказал в своей прокламации, оглашенной в Париже: "Французы, вы много раз говорили мне, как сильно меня любите", и вы, дабы убедить своего государя в правдивости этих слов, непрестанно служили ему в нашем суровом климате, где холода соперничают с бедностью. Спокойствие города и ваше спасение настоятельно требуют вашего удаления. Русский народ, обычно такой великий и щедрый, готов перейти к крайностям. Дабы избавить его от пятна и не замарать его историю резнёй — слабым подобием вашего внутреннего сатанинского бешенства, я высылаю вас. Вы будете жить на берегах Волги, среди народа мирного и верного своим клятвам, который слишком сильно презирает вас, чтобы причинить вам зло. Вы на некоторое время оставите Европу и отправитесь в Азию. Перестаньте быть негодяями и станьте хорошими людьми. Превратитесь в добрых российских граждан из французских; будьте спокойны и покорны или же бойтесь сурового наказания; входите на барку, возвращайтесь и постарайтесь, чтобы она не превратилась в лодку Харона. Прощайте и счастливого пути».

— Харона? Он сказал: Харона? Перевозчика мёртвых? — забеспокоился Ламираль. — Нас что, намерены отвести подальше и утопить?

— У вас очень живое воображение, месье Ламираль, — сказал Беккер, — если бы хотели утопить, то утопили бы, а не устраивали бы этот спектакль.

— В вас говорит немецкая прагматичность, месье Беккер, но русские по темпераменту ближе к французам.

Баржа отчалила от берега и в глубоких сумерках пошла вниз по течению Москвы-реки. Вскоре первая русская столица растворилась во мраке ночи. Для более чем сорока невинных жертв франко-русской войны началось долгое путешествие, о продолжительности которого они не знали.

***

Шьенрюсс бежал по левому берегу Москвы-реки за баржей, которая увозила куда-то его хозяина. Ещё там, на пристани, пёс уловил запах хозяина, понял, что ему плохо, и помчался на выручку, оставив плачущую хозяйку и её маленького сына.

По городу бежать было тяжело, но, проскочив Камер-Коллежский вал, стало проще — пошли поля. Пёс останавливался, ловил носом запах хозяина и летел дальше. Благо, что баржа двигалась медленно, и у Шьенрюсса появлялась возможность передохнуть и наловить в полях мышей, чтобы перекусить.

И где-то за Бронницами, когда баржа подошла ближе всего к берегу,

Шьенрюсс рискнул и бросился в воду. Охрана заметила плывущую к судну собаку.

— Смотри, Егор, собака плывёт!

— К нам плывёт, — сказал Егор.

— Наверное, это французская собака кого-то из арестантов.

— Сама она на баржу не заберётся, помочь надо. Божья тварь.

— Да и французы наши — люди горемычные, а с собакой всё веселей.

Вскоре в трюм, где содержались французы, на Домера прыгнуло мокрое, пушистое и визжащее от счастья существо.

— Шьенрюсс, — обрадовался Домер, — как ты здесь оказался?

Пёс пришёлся кстати: весёлый, шаловливый и жизнерадостный, он внёс разнообразие в тоскливую обречённость безнадёжного плавания.

В Коломне пришли известия, что в Москву вошли войска Наполеона. Лица у русских злые, ругаются крепко вообще и на французов с их императором, в частности.

В Рязани узнали, что Москва не только захвачена, но ещё и сгорела. У русских лица стали решительными и отрешённо-суровыми. Ссыльным французам разрешили сходить на берег. Они видели огромное количество русских, идущих на запад отбивать у неприятеля Москву, защищать Россию.

— Боюсь, что Бонапарту придётся туго, — задумчиво сказал Домер.

— Даже не сомневайтесь, месье, — мрачно произнёс Массон.

— Господи, что сейчас творится с нашими жёнами и детьми? Грабёж и насилие со стороны разъярённой солдатни.

— Вы правы, месье Домер, я сталкивался с революционной французской армией девятнадцать лет назад, почему моя семья и вынуждена была бежать в Россию.

— Увы, месье Массон, мы оказались в лучшем положении, чем наши близкие.

***

Дни тянулись за днями, осень вступала в свои права, холодало. Жёлтые опавшие листья колыхались на водной глади и кружились в водовороте от ударов вёслами по тёмной воде. Баржа медленно продвигалась к Волге. Шьенрюсс спал в ногах у Домера, согревая их, от этого согревалось всё тело несчастного главного режиссёра. Больше от переживаний, чем от холода и сырости, Домер слёг в горячке, и единственным лекарством были горячий чай и тепло тела его русской собаки.

В Касимове радостные русские сообщили, что Бонапарт оставил Москву и попытался прорваться к Киеву, произошло большое сражение под Малоярославцем. Французов погнали на запад.

— Если Наполеона погнали на запад, — недоумевали ссыльные, — то почему нас гонят на восток?

— Не поступило распоряжения генерал-губернатора Москвы отпустить нас, — пояснил Беккер, — вы же слышали, что граф Ростопчин восстанавливает Москву, ему не до нас.

По берегам реки образовался тонкий прозрачный лёд. Листья с деревьев облетели, снега ещё не было, шли бесконечные дожди. Сыро и холодно.

— Как же тяжело воевать солдатам при такой погоде: сырость и холод.

— Причём заметьте, месье Леруа, русские в своей стране, они привычны к такому климату. В Париже такая погода стоит зимой, а для русских это просто обычная дождливая осень.

***

На стоянке в Нижнем Новгороде баржа вмёрзла в лёд у берега. По Волге шла шуга — мокрый вязкий снег, который вот-вот превратится в лёд. Продолжать плаванье стало решительно невозможно. Восемьдесят вёрст до Макарьева французам предстояло проделать пешком, если не выпадет снег. Если снег выпадет, тогда можно будет попробовать на санях.

Снег не выпал, ждали две недели, и четырнадцатого ноября отправились на юг к Макарьеву по правому берегу, надеясь, что пока будут добираться, Волга замёрзнет и можно будет переправиться на другой берег к месту назначения. Четырёх женщин и их детей разместили на простой крестьянской телеге, сорок ссыльных и шесть охранников пошли пешком.

На третий день пути пали жестокие морозы, Волгу сковало льдом. Переправились через неё без происшествий, заночевали на левом берегу. На четвёртый день пути после полудня разыгралась жестокая снежная буря, и путники потеряли направление движения, заблудились. Охранники требовали продолжать путь.

— Куда идти, господин офицер? Не лучше ли остановиться и переждать бурю?

— Не лучше. Всё равно куда идти, если остановимся, то замёрзнем.

— Варварская страна, — ругались ссыльные.

Шьенрюсс куда-то исчез, а через несколько минут в стороне слева раздался его лай, ему вторили другие собачьи голоса.

— Надо идти туда, — сказал полицейский офицер, — где собаки, там жильё.

Сквозь летящий снег путники увидели тёмные ворота помещичьей усадьбы. Возле них лаял и выл Шьенрюсс.

— Молодец, — сказал полицейский офицер, — хороший пёс, хоть и французский, вывел к жилью.

За забором надрывались лаем собаки, на настойчивый стук по воротам вышел похожий на медведя хозяин усадьбы со своими людьми.

— Кто такие?

— Ссыльные французы, — ответил офицер, — идём к Макарьеву. Просим разрешение остановиться у вас переждать метель, да и темнеет уже.

— У меня сын в действующей армии, — возмутился хозяин усадьбы, — а я тут французов принимаю?

— Но, месье, — сказал Домер, — и с вашим сыном может приключиться такое то же.

— Нет, не может, Господь не допустит. Мой сын участвовал в деле под Малоярославцем и под Вязьмой. Бонапарт бежит из России! Я сам дрался с французами в Швейцарии.

— О, — сказал Хайдер, — вы защищали мою родину.

— Значит, плохо защищал, если вы здесь.

— Это не так. Скажи, Вебер.

— Да, господин помещик, в Швейцарии все в восхищении от вашего фельдмаршала Суворова.

Помещик подобрел, его широкое лицо расплылось в улыбке.

— Царство Небесное Александру Васильевичу, великий был человек. Ладно, проходите, не брать же грех на душу.

Французы дружно и радостно ввалились во двор усадьбы, предвкушая, что эту ночь они проведут в тепле.

— Постойте, а вашу французскую собаку куда вы тащите? — спросил помещик. — В дом?

— А куда же её ещё, месье? — удивился Домер.

— Вы хорошую охотничью собаку хотите превратить во французскую болонку?

— А куда его?

— На псарню.

— Его там не загрызут?

— Не волнуйтесь, месье, у меня приличные собаки: русские борзые и английские гончие.

На следующее утро помещик любезно предоставил сани и довёз французов до места назначения, благо, что было недалеко. Это оказалась огромная восьмикомнатная изба, срубленная монахами Макарьевского монастыря неизвестно, когда и неизвестно зачем.

***

Потянулись бесконечные тоскливые дни ссылки.

В середине декабря приехали жёны и прочая родня некоторых ссыльных, среди них мадам Рено, актриса Московского театра. Новости они привезли радостные: русские освобождали тех французов, родственники которых не ушли с Наполеоном, а отступили с русской армией или остались в Москве и не ушли с французской. От них и узнали, что войска Бонапарта потерпели окончательное поражение на Березине и Наполеон бежал из России.

— Бесславный конец императора, — промолвил Домер.

— Это, конечно, не конец, месье, но начало конца — несомненно, — сказал Хершони.

— Вы решили остаться в Нижнем Новгороде?

— Да, месье. Мы приобрели здесь дом, а в Москве дом надо строить, хлопотно. И здесь проходит много товаров и денег, а где много товаров и денег, умный человек всегда заработает на кусочек хлеба.

— Вы правы, месье Хершони.

— Почему вы такой печальный, месье Домер? Ваша сестра, её муж и ваши племянники живы. И ваша жена, и сын найдутся, уверяю вас. Превратности войны, что делать…

— Да, да, конечно, — грустно произнёс Домер.

Мадам Рено рассказала о родственниках ссыльных.

— Во время ужасного пожара в Москве, — сказала мадам Рено, — вашу жену и сына спас лично император.

— Премного ему благодарен, — буркнул Домер.

— Загорелось Москворечье, Лефортово, Покровка, как только в Москву вошли французы, на следующий день загорелся Арбат и Кузнецкий Мост. Загорелся и ваш дом, Анри. Ваша жена схватила самое ценное, что у неё было — вашего сына, и побежала к Тверской улице. Там она встретила императора и на коленях умоляла его о помощи. И он её оказал, — продолжала мадам Рено, — поэтому она вынуждена была уйти с французской армией. Она же актриса и служила в театре, а театр давал спектакли вплоть до 18 октября, до оставления французами Москвы. Ушли почти все, кто служил французам во время оккупации, даже те, кто служил не по своей воле, боялись мести русских, думая, что с Наполеоном будет проще, и потом горько пожалели об этом. До Березины ваша жена и сын точно были живы. На Березине был кошмар. Русские пушки палили, ядра прыгали в гуще людей, бомбы взрывались, казаки налетали, люди в ужасе шарахались из стороны в сторону и давили друг друга. Но много попало в плен и были уведены в Вильно, где сейчас основные силы русской армии. Надейтесь, Анри. Напишите аббату Сюррюгу, вы его знаете, он как раз в Вильно, он поможет вам в поисках вашей семьи. А ваша жена, месье Демонси, под Вязьмой потеряла вашего сына, но потом спасла другого ребёнка и ждёт вас в Москве. Ей тяжело одной, и поэтому она возится с этим ребёнком. Надеюсь, вы не будете жестокосердным и не выгоните найдёныша на улицу?

— Нет, что вы. Конечно, нет.

— Мужайтесь, Рей-Жоли, — продолжала Рено, — ваша жена и дети погибли. Она тоже потеряла под Вязьмой вашего первенца, неизвестно, что с ним, может быть, и жив. Второй умер по дороге в Смоленск, а вашу беременную жену закололи штыком в Смоленске.

— Русские?

— Нет, французы. Император запретил пускать в город отставших солдат и гражданских лиц. А ваша жена туда рвалась, часовой просто исполнил приказ.

Ссыльные погрустнели, задумались. Чтобы развеселить соотечественников, мадам Рено сказала:

— А помните Тарквинио, итальянца?

— Кастрата? Помним, он обладает чудесным голосом. Или обладал?

— Обладает. Его на Березине захватили казаки, первоначально приняв его за женщину, но потом быстро разобрались, кто это, и теперь наслаждаются его великолепным сопрано. Защищают его, им нравится его пение.

— В его репертуаре в основном арии из итальянских и французских опер. Что им может нравиться?

— И тем не менее. Причём это не русские казаки, а башкиры, ещё более дикие, они воюют луком и стрелами.

— Бедный Тарквинио!

— Ну почему? По слухам, император Александр намеривается двинуть свою дикую армию в Европу. Тарквинио вполне может вернуться в Париж.

Приют ссыльных наполовину опустел. В январе приезжал знакомый помещик, просил Шьенрюсса на медвежью охоту, обещал привезти мясо медведя.

— А медвежье мясо разве употребляют в пищу? — удивился Домер.

— Ещё как!

— Нет, не надо, это всё равно, что собачье.

— Странно, — сказал помещик, — лягушек и улиток едите, а медвежатину — нет. Хорошо, привезу барана.

С охоты Шьенрюсс вернулся довольный, а баранина разнообразила меню французов под Нижним Новгородом.

***

В конце марта, по последнему санному пути, приехало два русских офицера и с ними аббат Вуазен. Офицеры привезли сообщение об окончании ссылки и конфискации имущества ссыльных французов, а аббат Вуазен привёз письмо из Вильно от аббата Сюррюга: жена и сын Домера нашлись и ждут его в Вильно.

Домер поспешно начал собираться, чтобы успеть по санному пути добраться хотя бы до Нижнего Новгорода. Шьенрюсс, чувствуя предстоящее путешествие, прыгал, как сумасшедший, и радостно лаял.

— Я бы вам, месье Домер, — сказал аббат Вуазен, — не советовал брать вашу собаку. До Вильно путь не близкий, с собакой будет хлопотно, а денег у вас почти нет.

— Но как же? Он был со мной все эти месяцы!

— Дело ваше, месье Домер, но это всего лишь собака.

***

Знакомый Домеру помещик был весьма удивлён.

— Вы уверены, месье Домер, вы хотите оставить французскую собаку мне?

— Да, месье Уваров, вам, и оставить навсегда. Мне ехать к жене и сыну в Вильно, это далеко, а с собакой хлопот будет много. У вас Шьенрюссу будет хорошо, я уверен.

— Да? — Уваров повернулся к старшему из своих псарей: — Как тебе, Фокич, французская собака?

— Хороший пёс, барин, вы же сами знаете, как он показал себя на прошлой медвежьей охоте. Только это не французская собака, а русская лайка. С ней и на медведя можно, и на кабана, и на мелкую дичь.

— Что, берём её?

— Да как не взять, барин? Тварь божья.

— Да, месье Домер, может быть, вы и правы: до Вильно путь не близкий. Подождите меня, я сейчас, привяжите пока собаку к крыльцу.

Они стояли на улице у помещичьего дома. Уваров зашёл в дом, а Домер привязал Шьенрюса к балясине и стал ласкать его. Пёс ластился к хозяину, махал хвостом. Уваров вышел из дома и протянул французу сто рублей ассигнациями.

— Это вам, месье, за собаку и на дорогу. До Вильно действительно путь неблизкий.

— Ну, что вы, месье Уваров!

— Берите, берите.

— Премного благодарен, месье.

Домер сел в возок, и возок тронулся в путь.

Шьенрюсс заметался, залаял. А как же он?

Уваров погладил собаку.

— Бросил тебя твой хозяин. Не расстраивайся. Потоскуешь пару недель и забудешь. Пусть он едет в Вильно, а оттуда в свой Париж. А нам и здесь хорошо. На охоту пойдём. Тебе тут лучше будет.

Шьенрюсс натянул поводок до предела и даже встал на задние лапы, пёс смотрел вдаль, туда, где скрылись сани с его хозяином, скулил и никак не мог понять, почему тот, которому он был предан всей своей собачьей душой, так безжалостно предал его.

10.10.2023 г.

— Генерал Милорадович просит вас продлить перемирие до семи часов завтрашнего утра.

— Не возражаю, капитан. Вы передали мою просьбу, чтобы московские жители сохраняли спокойствие?

— Сделал всё, что было в моих силах, — уклончиво ответил штабс-ротмистр.

— И как понимать этот пустой город?

— Русские в массе своей люди непокорные. Извините, Ваше Величество, но мне надо ехать.

— Разумеется, не смею вас задерживать, — холодно сказал Мюрат. — Да, капитан, как называется эта улица?

— Арбат, Ваше Величество.

Гусары обогнули казачий аванпост, и их красные ментики замелькали далеко впереди. Казаки развернули коней и не спеша поехали дальше.

На углу Арбата и какого-то большого переулка у своей аптеки сидел пожилой еврей.

— Почему вы не уехали, месье? — спросил его Мюрат.

Аптекарь не понял, неаполитанский король повторил свой вопрос по-немецки.

— Я мирный человек, господин, — ответил еврей, — я не сделал никому ничего плохого и надеюсь, что и со мной ничего плохого не случится.

— Всё правильно, месье, так и будет.

У стены дома стоял одетый как слуга человек. Мимо него проследовал полк гусар в синих ментиках и чёрных киверах, за ним ехали трое, судя по всему, высших офицера, а за ними офицер на серой лошади. Человек помахал рукой, офицер ответил. Человек смело вышел навстречу, улыбаясь. Полковник конно-егерского полка улыбнулся в ответ. Человек подошёл к нему вплотную, достал из-за пазухи пистолет и выстрелил. На лице офицера появилось удивление, он прижал руку к груди и свалился с лошади. Маршал и два генерала оглянулись на выстрел.

— Ты что наделал, мерзавец? — вскричал Мюрат, разворачивая коня.

— Убил вашего императора, — спокойно на скверном французском языке ответил человек.

— Это не император, а полковник де Вильнёв.

На лице человека изобразилась досада.

— Мне говорили, что у Бонапарта серая лошадь.

— Да, — согласился Мюрат, — как и у бедняги де Вильнёв. Тебя сейчас расстреляют.

— Зато вас на одного меньше, — человек безмятежно улыбнулся.

— Расстрелять, — приказал Мюрат.

Солдаты 2-й пехотной дивизии прикладами подтолкнули человека к стене, он не сопротивлялся, дали залп. Человек упал. Полковника де Вильнёв положили рядом.

— Потом похороним, — пояснил Мюрат.

Аванпост казаков через Арбатскую площадь проехал на Воздвиженку и скрылся за домом. Авангард Мюрата последовал за ним. Впереди 10-й гусарский полк увидел красную кирпичную стену Кремля и крепостную башню. Гусары, а за ними весь авангард радостно оживились: они увидели сердце Москвы. От башни перекинут каменный мост, упиравшийся в другую низкую белую башню.

Вход в неё завален брёвнами, досками, бочками. Гусары не обратили на это внимание и вслед за казаками свернули налево. Со стороны башни грянул нестройный ружейный залп.

Несколько гусар слетело с сёдел.

— Пся крев!

Залп повторился, лошадь забилась в предсмертных судорогах, гусары отхлынули в стороны. Подскакал Мюрат.

— Пушки! — приказал он. — Заряжай! Одну бомбой, две картечью.

Артиллеристы быстро, не обращая внимание на стрельбу из-за баррикады в воротах башни, выставили пушки на прямую наводку. Бомба разорвалась ровно в середине баррикады, разметав её, две другие пушки выплюнули картечь. Всё заволокло дымом. Когда дым рассеялся, французы увидели убитых в воротах башни, оставшиеся в живых защитники Кремля, попрыгали с моста в ров и бежали.

Мюрат въехал в ворота башни. Человек в красной рубахе под армяком попытался подняться на локтях, грудь его разворочена картечью. Мюрат, чуть нагнувшись с лошади, отдал ему честь. Человек попытался что-то сказать, но не смог, обессилил и упал на спину, глаза его остекленели.

— Зачем? — удивлённо произнёс Мюрат, подъехавшему Себастьяни.  Ответа не было. Часы на кремлёвской башне пробили половину пятого.

Казачий аванпост сворачивал направо. На площади красивейший многоглавый собор. Мюрат не смог скрыть своего восхищения пред этой дикой восточной красотой. Аванпост свернул налево за этим собором.

Неизвестная улица уходила вниз к притоку реки Москвы. Мюрат видел, как через мост проехала последняя телега и стала медленно подниматься в гору. Полк казаков и эскадрон гусар в красных ментиках двинулись за ней.

Мюрат махнул рукой, и авангард французской армии стал медленно спускаться к реке.

На горе стоял гвалт. Вверх ползли кареты, коляски, телеги, все нагруженные скарбом, сверху на барахле сидели гувернантки, служанки и прочие в обнимку с самоваром или другим имуществом, рядом ехали всадники, шли крестьяне, дворяне, женщины, мужчины, своры борзых собак. Телеги скрипели на разные голоса, прыгали на ухабах и упорно двигались вверх.

Барин с дворовым человеком, матеря друг друга последними словами, упёршись плечами в задний борт гружёной доверху телеги, толкали её на подъёме, помогали лошадям.

Чека лопнула, колесо соскочило с оси, телега остановилась.

— Эй, Филька, куда глядел? Почему недосмотрел?

— Да как тут досмотришь, барин?

— Запасная есть?

— А как же?

— Я телегу приподниму, а ты колесо насадишь и чеку вставишь.

— Телега тяжёлая больно. Отойди-ка, барин, ты уже старый, я сам.

— Я старый? Да мне всего шестьдесят. Я на двадцать лет тебя старше. Я суворовский солдат. Да мы с батюшкой Александром Васильевичем Альпы преодолевали! А тут какая-то Вшивая горка! Ты договоришься у меня, Филька. Доберёмся до первой же конюшни — запорю.

— Это ещё добраться надо.

— Доберёмся.

— Вон он, супостат-то.

На той стороне реки спускались всадники в синих мундирах.

— Хрен с ними, ставь колесо, Филька.

Барин рванул вверх телегу, лицо его от натуги покраснело, Филька ловко накинул на ось колесо и забил в отверстие деревянную занозу.

— Это что, чека? — тяжело дыша, спросил барин.

— Так чеку-то, Василий Корнилович, надо в кузне ставить. Как я конец у чеки загну? Доедем до Пронска-то, там уж по-годному сделаем.

Телега заскрипела дальше. Догнали другую повозку, на которой среди домашней утвари и книг сидел десятилетний мальчик и три девицы от двенадцати до шестнадцати лет, их мать шла рядом, а отец их тянул за уздцы уставшую лошадь.

— О, Анри Ружен, — сказал Василий Корнилович на французском языке, — вы же француз, почему вы от них убегаете? Ваши же идут.

— Они такие же мои, как и ваши. Мы от таких как они, бежали с отцом шестнадцать лет назад.

— Что так поздно уезжаете? Что с вашей книжной лавкой?

— Лавку закрыл, книги закопал. За телегой ездил далеко. Еле нашёл под Тверью.

— И за сколько?

— Сто рублей.

— Сударь, — вмешался Филимон, — вы бы сказали барышням слезть. Лошадь ваша из сил выбивается. Падёт, как дальше поедите?

— Я вам тоже советую, месье Ружен, — сказал Василий Корнилович, — лошади-то сейчас до́роги.

Барышни с неохотой слезли, лошадь повеселела.

Авангард Мюрата догнал хвост обоза, казаки и гусары ехали справа от обоза, французы слева.

— Интересно, как улица называется? — сказал Мюрат генералу Себастьяни.

— Какая разница, — пожал плечами Себастьяни.

— Яузкая, — сказал, идущий рядом с французами, Ружен. — Река называется Яуза, и улица названа по ней.

— А холм этот как называется? — любопытствовал Мюрат.

— Вшивая горка.

— Странное название, неприятное. Почему так назвали?

— Почему Вшивую горку так назвали? — спросил Ружен на русском языке у Филимона.

— Что ж тут непонятного, сударь, — ответил Филимон. — Бани видели где? По Яузе. А здесь жители сидят без воды немытые, вшами покрытые. Поэтому и Вшивая.

Ружен перевёл.

Мюрат оглянулся. Да, действительно, высоко забрались, рек не видно, ни Яузу, ни Москву.

— Это шутейно, — пояснил Филимон, — а то и вправду басурман подумает.

Мюрат выслушал перевод:

— Шутки несколько диковаты. А вы, месье, француз, а уходите с русскими от французской армии.

— У меня три дочери, месье, и я бы не хотел, чтобы они близко познакомились с солдатами Великой армии.

— Зря вы так, месье. Мы же европейцы, мы несём цивилизацию в эти дикие места.

Ружен горько усмехнулся:

— Я не француз, месье, я бретонец. Мы с отцом бежали из Вандеи в девяносто шестом году.

— Тогда всё ясно. В девяносто шестом году я получил звание бригадного генерала, но не за Вандею, — сообщил Мюрат.

— А мы чуть не получили верёвку с камнем на шее именно в Вандее. Я видел, как цивилизованно, сотнями и тысячами кидали крестьян в Луару, утверждая, что утопление гуманней гильотины.

— Вы — шуан?

— Да, мой отец командовал отрядом шуанов.

— Кюре?

— Да, мой отец был священником. Он умер два года назад.

— И чем вы здесь занимались? Здесь же нет католических приходов.

— У меня книжная лавка на Кузнецком мосту.

— Забавно — разбойник торгует книгами в дикой России.

— Я не разбойник, я — роялист. Мы защищали законную власть.

— И всё же мы вам ближе, чем русские.

— Нет, месье. Тот, кто оставил родину, теряет её. Теперь моя родина — Россия. Я разделю с русскими и горечь поражения, и радость победы. Я пожертвовал на русскую армию пятьсот рублей, помог, чем мог. И если наступит нужный момент, готов заплатить своею жизнью за Россию.

— Что ж, похвально, месье шуан.

Подъехал Акинфов:

— Ваше Величество, вы обещали ехать за нами, а не вместе с нами.

— Извините, так получилось, мой друг. Мы уже на вершине холма. Эта улица идёт вниз к какой-нибудь заставе?

— Да, это Таганская улица, она ведёт к Покровской заставе.

— Вот там мы придержим коней, и подождём, пока вы не отъедете на лье, месье Акинфов. Кто командует этим арьергардом?

Штабс-ротмистр показал на плотно сбитого человека с чёрными пышными усами, сидящем на гнедом коне в чёрной бурке и трубкой в руке.

— Это полковник лейб-гвардии казачьего полка Иван Ефремов.

— А ваш где полк, капитан?

— Мой полк далеко впереди, Ваше Величество.

— Спросите у полковника: знает ли он меня?

— Знает, — вернувшись от Ефремова, сказал Акинфов, — он видел вас в деле, в огне. Вас всегда можно узнать по плюмажу из белых перьев на шляпе.

Мюрат довольно улыбнулся, ему было приятно.

— Скажите, капитан, в этой короткой шубке, наверное, очень хорошо на бивуаках? Передайте ему.

Ефремов выслушал штабс-ротмистра и молча снял бурку. Мюрат с удовольствием надел её, пошарил по карманам, ища, чем бы ответить любезностью на любезность, но ничего не нашёл.

— Гаспар, — обратился он к ординарцу Наполеона, — одолжите мне ваши часы.

— Зачем? — удивился Гурго.

— Я вам куплю новые, гораздо дороже.

Гурго с неохотой отцепил карманные часы и отдал Мюрату, тот через Акинфова передал их казачьему полковнику. Ефремов открыл крышку часов, посмотрел и кивком головы поблагодарил маршала.

— Ночи сейчас холодные, — сказал Ефремов штабс-ротмистру, — бурка ему пригодится больше, чем мне часы. Бедные французы: ночевать на улице в такую пору. Им не позавидуешь.

— Почему вы думаете, Иван Ефремович, что они не будут ночевать в домах?

— Посмотри, Федя, что там за дым впереди справа?

— Милорадович приказал поджечь севшие на мель в Замоскворечье баржи с зерном и сеном.

— А Ростопчин запрещал курить на улицах во избежание пожара. Сгорит Москва, помяни моё слово. Не будут французы в тепле ночевать. Да и как можно врагу отдать древнюю нашу столицу целой и невредимой? Пепелище на месте города отдать можно, а так нельзя, грешно.

В конце Таганской улицы у заставы справа расположен Покровский монастырь. Пушек в бойницах его стен Мюрат не заметил, но на всякий случай, прикрываясь обозом с беженцами и русским арьергардом, приказал разведать: что там? Разведка доложила:

— Ничего. Только русские раненные солдаты и монахи за ними ухаживают.

— Там место есть?

— Есть.

— Тогда надо и наших там разместить.

Арьергард русской армии скрылся за поворотом, авангард Мюрата вышел следом через ворота Покровской заставы.

Поздним вечером два капитана-кавалериста из 3-го корпуса Великой армии, Кампо и Паскаль, въехали в Москву через ворота Дорогомиловской заставы в поисках изысканного ужина и прочих ночных удовольствий. Они долго блуждали по тёмному пустому городу: ни жителей, ни света, ни шума. Только у реки слышались крики. Это сапёры наводили мосты. Они вспоминали Вену: как хорошо они кутили в захваченном городе! Наконец они наткнулись на пьяного пехотного майора в сопровождении не менее пьяных солдат.

— Подскажите, господин майор, — обратился к нему Кампо, —  не заметили ли вы где-нибудь здесь поблизости что-нибудь вроде гостиницы, ресторана, трактира, да хотя бы и кабака. Мы не будем уж очень разборчивыми.

Майор пьяно расхохотался:

— Какие кабаки, какие рестораны? Тут, даже ещё более пустынно, чем в Египте? Вы были в Египте, господа? Но не всё потерянно. Езжайте прямо, потом налево, затем направо. Или наоборот. Не важно. По шуму найдёте.

— И что там? — спросил Паскаль.

— Там, капитан, прекрасные французские и испанские вина, — махал руками пьяный майор. — Вина есть, а хозяев нет, что, в общем-то, облегчает…

Что облегчает, он недосказал, его разобрала бешеная икота. Капитаны поехали в темноту московских улиц.

У входа в подвал горели факелы, пьяные солдаты ходили туда-сюда. Капитаны наткнулись на пьяного полковника.

— Весело тут у вас, господин полковник.

— Да-а.

— Можно присоединиться?

— Пожалуйста, господа.

— А дамы имеются?

— Да вон одну имеют.

Со второго этажа здания раздавались отчаянные женские крики.

— Дворянка или крестьянка? — поинтересовался Паскаль.

— Я вам скажу, капитан, — ответил полковник, — что в голом виде дворянка от крестьянки мало чем отличается. Но, к сожалению, одна на всех.

— Что делать, полковник, — сказал Кампо, — мы на войне.

— Тогда слезайте с коней, и прошу за мной.

Авангард французов расположился на ночлег на берегу Симоновского ручья за селом Карачарово.  Мюрат завернулся в казачью бурку и заснул у костра. Завтра он оставит авангард на генерала Себастьяни и уедет в Москву, он на Яузской улице приметил себе дом в итальянском стиле.

Русский обоз после краткого отдыха в деревне Вязовка поедет дальше, русский арьергард останется до утра.

Полковник Ефремов и штабс-капитан Акинфов выехали в поле за деревню перед ручьём. На другом берегу мерцали костры французов — не все поместились в селе. На западе небо отсвечивало розовым светом.

— Видишь, Фёдор?

— И что это, Иван Ефремович?

— Я думаю, что это Лефортово, а то и Покровка, или и то, и другое вместе. А вон там левее, думаю, что Замоскворечье полыхнуло от тех барж. И это только начало. Что ж, пошли спать, Федя. Завтра к себе в полк, к Шевичу поедешь или со мной останешься партизанить?

— Я бы остался, но Иван Егорович приказали прибыть в полк.

— Приказы надо исполнять, штабс-капитан, здесь ничего не поделаешь.

Лейб-казачий полк Ефремова вёл французов до Бронниц, пока генерал Себастьяни не понял, что перед ним, кроме казаков, более никого нет. Русская армия исчезла самым таинственным образом.

03.05.2021 г.

— Она не пошла ни на север, ни на юг, как мы предполагали, она двинулась на восток через Москву.

— Очень хорошо, Мюрат, очень хорошо. Значит, они получили такой сильный удар под Можайском, что не смогли от него оправиться. Скоро долгожданный отдых и мир на моих условиях с царём Александром. Мир ждёт меня у ворот Москвы, Жоаким.

Мюрат молчал. Он знал, что для Наполеона Москва является какой-то мистической целью. Мюрат смотрел на возбуждённо-радостного императора и думал, что за триумфом просматривается бездна поражения, что царь Александр не заключит мир, даже если этого очень захочет, потому что война идёт не с царём русских, а с русским народом, а русский народ сдаваться не хочет. Наполеон уже написал одно письмо там, под Смоленском, после сражения у Валутиной Горы, и ответа не получил. Армия русских не бежит, а организованно отступает, русские на своей земле, и через месяц у Кутузова будет столько же войск, сколько было у него перед сражением у Можайска.

— Ты уверен, дорогой мой Мюрат, что в Москве нас не ждут никакие сюрпризы?

— Не уверен, сир. Кутузов — старый хитрый лис, всё может быть.

— Будь осторожен, Жоаким.

Мюрат, не задерживаясь, помчался вперёд к своему авангарду. Наполеон, наскоро перекусив, в сопровождении эскадрона конных егерей и эскадрона польских улан в коляске покатил к Москве.

В полдень со стороны русских прекратилась стрельба и заиграла труба, призывая к вниманию, и оттуда появились два всадника. Французы тоже прекратили стрелять. Навстречу всадникам выехал полковник конно-егерского полка де Вильнёв. Русские подскакали ближе. Один из них был молодой человек в красном гусарском мундире, лет двадцати. Он приложил руку к виску:

— Штабс-ротмистр лейб-гвардии гусарского полка Фёдор Акинфов с запиской от генерала Милорадовича к неаполитанскому королю.

— Полковник де Вильнёв. Прошу, штабс-ротмистр, следовать за мной.

Он проводил Акинфова до командира второго кавалерийского корпуса генерала Франсуа Себастьяни.

— Давайте ваше письмо, штабс-ротмистр, я передам Его Величеству.

— Извините, генерал, но генерал Милорадович поручил мне не только вручить лично ему письмо, но и передать кое-что на словах.

Акинфов держался спокойно и уверенно, французский язык его был безупречен.

— Ну, хорошо, — пришлось согласиться Себастьяни, — полковник, проводите штабс-ротмистра к Его Величеству.

На встречу к Мюрату поехали не спеша, шагом. Милорадович наказал Акинфову задержаться у французов как можно дольше, ибо, чем дольше он там будет находиться, тем дальше уйдёт русская армия.

Мюрат, великолепно одетый, в неизменной чёрной шляпе с белыми перьями, высокий, черноволосый, выехал вперед своей свиты.

— Господин капитан, что вы мне хотите сказать?

Акинфов молча протянул письмо, где говорилось: «Оставленные в Москве раненые поручаются гуманности французских войск».

— Напрасно поручать больных и раненых великодушию французских войск. Французы в пленных неприятелях не видят уже врагов, — сказал Мюрат, прочитав записку.

— На словах, генерал Милорадович велел передать следующее: если французы хотят занять Москву целою, то должны, не наступая сильно, дать нам спокойно выйти из неё с артиллерией и обозом. Иначе генерал Милорадович перед Москвой и в Москве будет драться до последнего человека и, вместо Москвы, оставит развалины.

— Мon cher ami, я не вправе принимать такие решения. Это прерогатива императора. Проводите капитана к Наполеону, полковник.

Акинфов поклонился неаполитанскому королю, и они с трубачом поехали за полковником де Вильнёв.

Мюрат смотрел им вслед, и ему вспоминались атаки французской кавалерии под Смоленском и Можайском, где он чудом избежал пленения, и как непоколебимо стояли русские. У него осталось меньше половины кавалеристов от того числа, что перешли Неман два с половиной месяца назад. Ещё две-три таких атаки, и командовать ему будет некем.

— Верните их.

Русские вернулись.

— Капитан, — сказал Мюрат, — я так подумал: не стоит беспокоить императора по пустякам. Я принимаю условия генерала Милорадовича и буду ехать так медленно, как только смогу. Но мой авангард уже сегодня должен быть в Москве.

— Как вам будет угодно, Ваше Величество, — скрывая торжествующую улыбку, поклонился Акинфов.

— Скажите, капитан, вы откуда родом?

— Из Владимирской губернии, Ваше Величество, но я ещё не капитан.

— Ещё будете, мы на войне. Но всё равно, я хотел бы, чтобы вы передали своим московским жителям, чтобы они сохраняли спокойствие…

Акинфов видел — неаполитанского короля что-то беспокоит, речь сбивчивая. Мюрату же виделись горящие русские сёла. Их жители сами поджигали свои дома и, собрав пожитки, уходили в леса, гоня перед собой скотину. Самих жителей он не видел, а горящие сёла — это страшно. Мюрат очень надеялся на счастливую звезду Наполеона и что война благополучно завершится в Москве.

— Мирным жителям, — продолжал Мюрат, — французская армия не причинит никакого вреда, нас не надо бояться. Не будет взята ни малейшая контрибуция. Ни малейшая! Французские власти будут всячески заботиться о москвичах и их безопасности. Сам Бонапарт будет следить за этим. Лично!

— Я вам верю, Ваше Величество, — серьёзно сказал Акинфов.

Мюрат посмотрел на него внимательно и произнёс:

— Холодно тут у вас. Как вы тут живёте в таком климате? А в моей родной Гаскони сейчас, наверное, жарко.

В голосе неаполитанского короля послышалась тоска.

— Надеюсь, московские жители не покинули свой город? — спросил Мюрат. — И где главнокомандующий Москвы граф Ростопчин?

— Откуда мне знать, Ваше Величество, я в действующей армии и в Москве давно не был. Граф Ростопчин на своём месте, где ему ещё быть?

— Почему ваш царь Александр не хочет мириться?

— Наверное, потому что война ещё не кончилась. Впрочем, я не знаю, Наполеон это может спросить сам.

— Да, конечно, но, по моему мнению — пора мириться.

— Это не нам с вами решать, Ваше Величество.

— Увы, капитан. Не отобедаете со мной? — неожиданно предложил Мюрат.

— К сожалению, нет, Ваше Величество. Командование ждёт моего возвращения.

— Не смею задерживать, капитан. Ещё раз говорю: французская армия будет заботиться о сохранении Москвы. И передайте самому храброму генералу русской армии моё почтение.

— От самого храброго маршала Франции.

— Merci, capitaine, — улыбнулся Мюрат.

Гаспар Гурго, ординарец Наполеона, поскакал к императору доложить о переговорах Мюрата с русскими. Наполеон утвердил условия перемирия.

В сопровождении всё того же полковника де Вильнёв, Акинфов и трубач отправились назад к арьергарду русской армии.

Проезжая мимо французского авангарда, Акинфов обратил внимание на два полка гусар. На них тёмно-синие доломаны и синие ментики, на киверах султаны чёрные, кивера у одного полка чёрные, у другого голубые.

— Это польские гусары, два полка — десятый и тринадцатый. У тринадцатого голубые кивера. Хотите, подъедем ближе? — сказал де Вильёв, заметив заинтересованность русского гусара польскими.

— Если это возможно, полковник.

— Конечно.

Проехали галопом вдоль фронтов этих полков, провожаемыми недобрыми злыми взглядами. «В двух полках вряд ли тысяча сабель наберётся», — про себя отметил Акинфов.

— Смотрят они на вас враждебно.

— Неудивительно, мы же с ними воюем, полковник.

— Мы с вами тоже, но я на вас так не смотрю.

— У русских застарелая вражда с поляками.

На нейтральной территории они простились, и каждый поскакал в свою сторону.

Встречал Акинфова аванпост лейб-гвардии казачьего полка — десять казаков. Среди них командир полка — полковник Иван Ефремович Ефремов. Он сидел на гнедом жеребце в чёрной бурке, курил трубку.

— Ну, что?

— Мюрат обещал двигаться медленно, Иван Ефремович.

— Добро.

Штабс-ротмистр поскакал к генералу Милорадовичу докладывать об успехе предприятия. Вскоре арьергард русской армии выстроился в походные колонны и направился к Дорогомиловской заставе.

Коляска с Наполеоном въехала на Поклонную гору. Под горой в боевом порядке стоял десятый гусарский полк. На вершине императора встречали Мюрат и ещё несколько генералов.

— Этот холм — Воробьёвы горы?

— Нет, сир, — сказал Мюрат, — это Поклонная гора, а Воробьёвы горы вон там, сзади нас справа.

— Ну, всё равно, — сказал Наполеон.

Перед ним внизу лежал огромный город: разноцветные купола церквей, в основном золотые, на фоне чёрных туч, крыши дворцов, утопающих в начинающих желтеть листве садов, и вдали на горизонте угадывались башни Кремля.

— Вот, наконец, этот знаменитый город. Древняя столица русских царей.

Наполеон достал подзорную трубу и стал разглядывать Москву через неё.

— Ровно двести лет назад на этом холме стояли войска гетмана Ходкевича, — сказал генерал Сокольницкий. — В Кремле голодал польский гарнизон. А вон там, за рекой, напротив Кремля произошла битва с русскими. Тогда полякам не повезло, битву проиграли.

— Зато сейчас повезло, — сказал Наполеон, не отрываясь от подзорной трубы. — Поляки отомщены, генерал. Польша будет свободной.

— Казаки! Казаки! — встревоженно закричали конные егеря, конвой императора.

Сзади, со стороны Воробьёвых гор, из леса неожиданно выехали отряды всадников. Генералы и маршалы заволновались. Наполеон навёл на конницу подзорную трубу.

— Нет, — сказал он, — это наши драгуны. Мюрат, пошлите офицера в Москву, скажите, что я буду ждать бояр с ключами от города вон у тех ворот. Как называются ворота, д’Идевиль?

— Ворота Дорогомиловской заставы Камер-Коллежского вала, сир, — ответил его секретарь-переводчик.

— Да, вот у них. Коня мне, едем к Москве. Выстрелите из пушки, пусть знают, что я пришёл.

Солдаты Великой армии шагали радостные: ещё немного, и они в Москве, а это конец похода. Наконец-то можно спокойно отдохнуть, наконец-то после всех лишений солдаты достигнут мира и изобилия, никаких битв больше не будет, ни этих пушек, ни ядер, ни русских штыков, и от злых русских крестьян не получишь вилы в бок за какую-то паршивую курицу. Москва — это мир, скорый мир. Солдаты верили, что впереди их ждут тёплые дома и сытая жизнь. Для русских Москва священна. Ну не сожгут же русские свою древнюю столицу, как последнюю деревню? Хотя до и после Смоленска русские сжигали всё.

Ворота Дорогомиловской заставы прикрыты, по бокам их расположены высокие деревянные башенки с чёрными двуглавыми орлами наверху.

Солдаты Великой армии, прокричав: «Да здравствует, император!», ожидали у ворот неизвестно чего.

Наполеон в спокойном расположении духа ходил слева от ворот вдоль Дорогомиловского вала в ожидании покорности от городских властей и выноса ключей от древней русской столицы. Городские власти со сдачей ключей явно не торопились. Наполеон приказал расстелить карту Москвы прямо на дёрне и с интересом стал изучать её. Особенно его поразили грандиозные строения Воспитательного дома, созданного для приёма и призрения подкидышей и бесприютных детей. Наполеон здесь же распорядился создать такой же и для той же цели в Париже.

Время шло, ничего не происходило. Мюрат посылал в Москву офицеров один за другим. Безрезультатно. Они, возвращаясь, утверждали только одно: «Москва пуста».

— Русские, наверное, не знают, как сдавать города, — успокаивал себя император. — Для них всё это внове.

— Москва пуста, — доложили ему.

— Москва пуста? Что за невероятное известие. Надо туда проникнуть. Идите и приведите ко мне бояр. Немедленно.

Свита императора стояла молча: где взять бояр в пустом городе?

Наполеон стал шагать вдоль вала более нервно.

— Генерал Дюронель, — сказал Наполеон после долгого раздумья. — Вы назначаетесь военным комендантом Москвы. Поезжайте в город и составьте депутацию, которая принесет мне ключи. А вы, Деннье, — обратился он к офицеру Генерального штаба, — поезжайте выяснить ситуацию, сообщите сведения о ресурсах и представьте мне отчет.

Дюронель и Деннье в сопровождении гусар отправились в Москву. Перед разрушенным мостом через реку встретили два десятка человек, робко ожидавшие французские войска.

— Кто такие? — грозно спросил Дюронель.

Оказалось, что это московские французы и немцы.

— Мы хотим прибегнуть к защите под знамёнами Великой армии, — сказал один из них.

— И от кого вас защищать? — удивился Дюронель. — Здесь никого нет. Где люди?

— Генерал-губернатор Ростопчин сделал всё возможное и невозможное, чтобы превратить Москву в пустыню. Все ушли на восток в Рязань и далее.

— Давайте из них сделаем делегацию русских бояр, — предложил Деннье.

— Какие же это бояре? — возразил Дюронель. — Среди них нет ни одного русского. Вас как зовут? — спросил он говорившего с ним француза.

— Жак Ламур, месье.

— Ламур? Странная фамилия. Хорошо. Так вы утверждаете, что в Москве никого из властей нет?

— Нет, месье.

— И ключей от города тоже нет?

— И никогда не было. Это не Европа, это Азия, месье. Здесь живут дикие варвары, месье. Они или убегают из своих городов, или защищают их до конца с яростью зверей.

— Откуда вы это знаете?

— Я управляющий типографией, мы печатаем газеты. Я знаю, что происходит на войнах с Турцией и с горцами Кавказа.

— Ладно, — сказал Дюронель, — следуйте за мной.

Дюронель и Деннье двинулись в обратный путь, за ними робко шла делегация московских иностранцев.

— Сир, — сказал Дюронель, спешившись около императора, — это Азия, здесь не принято, как в Европе, сдавать города и выносить ключи победителю. Здесь просто нет ключей. Здесь города берут штурмом или покидают их.

— Москва пуста?

— Да, сир.

— Какое варварство. Кого вы привели?

— Французы. Московские.

— Хорошо, я хочу поговорить с ними.

Ламур робко подошёл к императору и застыл в полупоклоне:

— Сир, я ваш горячий поклонник. Для меня честь говорить с великим человеком.

Наполеон брезгливо поморщился.

— Москва пуста? — сквозь зубы спросил он.

— Да, сир, — восторженно сказал Ламур. — Жителями Москвы овладел панический страх при вести о торжественном приближении Вашего Величества.

— А генерал-губернатор Ростопчин?

— Говорят, что он уехал ещё 31-го августа…

Хмурое выражение лица императора сменилось искренним удивлением:

— Как? Прежде сражения? Что за вздор вы говорите? Чепуха, не может быть.

Наполеон повернулся спиной и сделал жест рукой, чтобы Ламура увели, и полушёпотом произнёс:

— Дурак.

Московских французов прогнали. Д’Идевиль вышел вперёд:

— Извините, сир. У русских всё не как в Европе, у них свой календарь. Сейчас у них второе сентября, а у нас уже четырнадцатое. Это значит, что Ростопчин покинул Москву позавчера, двенадцатого сентября.

— Варвары, — пожал плечами Наполеон и позвал: — Мюрат.

— Я, Ваше Величество, — откликнулся неаполитанский король.

— Веди свой авангард в Москву, Жоаким. Я пойду следом.

— Я думаю, что вам лучше остаться здесь, сир. Скоро стемнеет. А я прослежу за русской армией.

Наполеон в раздумье зашагал вперёд-назад, вынул из кармана носовой платок, помял его в руках и положил в другой карман.

— Хорошо, Жоаким. Преследуй её до конца, хоть до самой Рязани, и сообщишь мне, где она остановилась. Я буду ждать.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Первыми через Дорогомиловские ворота прошли польские гусары десятого полка, за ними конная артиллерия, за ними Мюрат, Себастьяни и Гурго, ординарец Наполеона, замыкал шествие конно-егерский полк и 2-я пехотная дивизия.

Город пугающе пустой. Чистые улицы, каменная мостовая, холодный ветер гонит опавшие листья и звонко цокают копыта лошадей. Покинутые мёртвые дома обывателей и дворцы московской знати окружали авангард Мюрата.

— Какой богатый город, — сказал Мюрат.

— По-восточному роскошный, — дополнил маршала Гурго.

— Париж — бедная деревушка, по сравнению с Москвой, — продолжил Мюрат. — И это мы на окраине. Какие же у них дворцы в центре?

Было жутко — пустые дома окружали солдат Великой армии, как покойники. Подъехали к реке. На той стороне аванпост русских казаков поил лошадей, Мюрат приказал сделать то же самое. Казаки напоили лошадей, поправили упряжь и не спеша поехали по улице. Мюрат перешёл вброд реку у разрушенного моста и последовал за ними.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

Генерал-губернатор Москвы, граф Фёдор Васильевич Ростопчин, до августа никакого беспокойства не высказывал, а даже наоборот: грозился за нелепые слухи виновных исполосовать кнутом. Всяческие слухи он опровергал листовками собственного сочинения, которые москвичи прозвали «афишками» за то, что их расклеивали на заборах, деревьях и других подходящих местах. В них простым, почти народным языком граф описывал развитие военных действий. Сын Ростопчина служил адъютантом при генерале Барклае-де-Толли, так что сведения генерал-губернатор получал, что называется, из первых рук.

Сражения за Смоленск, бои под Красным и Валутиной Горой не прошли незамеченными и внушали надежду на успех. Но после оставления войсками Смоленска, и появлению беженцев оттуда, все стали готовиться к худшему. Первыми Москву начали покидать дворяне, богатые купцы и прочие зажиточные люди.

Весть о назначении графа Кутузова сначала верховным главнокомандующим всеми армиями и ополчением, а затем князем Российской империи была принята с воодушевлением, но бегства из Первопрестольной это известие не остановило. За подводу с лошадью в Москве просили пятьдесят рублей.

Ростопчин писал Кутузову, пытаясь выяснить у светлейшего князя дальнейшие намерения русской армии, но в ответ получал витиевато-уклончивые письма, не вносящие какую-либо ясность.

Генерал-губернатор усиливал меры предосторожности, и, как это часто бывает, первые подозрения пали на иностранцев, проживающих в Москве, в первую очередь французов и немцев. То, что большинство московских французов сами бежали от ужасов революции и что в бою под Валутиной Горой отличился подполковник Изюмского гусарского полка граф Доло́н, француз, пятнадцать лет верой и правдой служивший России, во внимание не принималось.

Генеральное сражение произошло при деревне Бородино 26 августа, по европейскому календарю — 7 сентября. И по европейским понятиям русская армия сражение проиграла, оставив поле боя за противником.

Паника в Москве нарастала. Подвода с лошадью уже доходила в цене до одной тысячи рублей.

Ростопчин решил начать эвакуацию. Из Москвы стали вывозить городское и царское имущество, архив, различные учреждения. Как потом выяснилось, эвакуация началась слишком поздно, всё вывезти не удалось. Лошадей и повозок не хватало.

Воспитанниц Александровского и Екатерининского институтов отправили из Москвы на крестьянских телегах. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, мать императора Александра I, искренне сокрушалась по этому поводу: «Как могли решиться возить сих девиц на телегах, я только со стыдом представляю себе, какое действие произвело сие позорище. Отправить на телегах дочерей дворян? Я плакала горючими слезами. Боже мой! Какое зрелище для столицы империи: цвет дворянства вывозится на телегах!»

Ещё 20 августа Ростопчин распорядился арестовывать подозрительных иностранцев. Непонятно, по каким признакам он определял, что они шпионы или, как минимум, агенты Наполеона, но вскоре таких набралось сорок человек, в основном французов, но были среди них немцы и один немецкий еврей. Правда, было подозрение, что они все масоны или могли ими быть. Это было недалеко от истины.

Французы были последними из европейцев, осевших в Москве, и им требовалось сплочение перед лицом других групп переселенцев, и особенно перед мощными гильдиями русских купцов. А масонство было той скрепой, что сплачивала людей, волей судьбы оторванных от родины.

Было две волны иммигрантов из Франции.

Первую призвала ещё императрица Екатерина II, она пыталась заселить ими степи вокруг крепости Саратов, но земли там оказались неплодородны, и затея не удалась, а французские переселенцы переселились кто в Москву, кто в Санкт-Петербург.  Они в большинстве своём занялись коммерцией, и многие преуспели в этом. В Европе разнёсся слух, что в России можно разбогатеть буквально за два-три года. Слух несколько преувеличивал действительность — везло не всем.

Вторая волна произошла после Французской революции. И иммигрировало в основном дворянство и духовенство, в отличие от первой волны, которую составляли крестьяне и ремесленники. Переселенцы второй волны, считали себя не переселенцами, а беженцами, надеялись, что они в гостях ненадолго. Встретили их в России тепло, радушно, в моду вошло всё французское. Но время шло, а возвращаться беженцам было некуда. Субсидии, какие им выделяло российское правительство, иссякли, и надо было чем-то зарабатывать на жизнь. В русскую армию идти хотели не все, справедливо полагая, что рано или поздно им придётся скрестить оружие с соотечественниками, другие, напротив, охотно продавали свои шпаги, считая, что русско-французские военные компании — это продолжение гражданской войны, которую на родине они проиграли. Эти, последние, вливались в ряды русского дворянства, как равноправные его члены и считали Россию своим Отечеством. А куда идти работать остальным дворянам и священникам? Только в учителя. Они учили русских дворян фехтованию, латыни, французскому языку и просто жизни. Вот это как раз и не нравилось генерал-губернатору Москвы.

Французы обосновались вокруг улицы Кузнецкий мост, где были их торговые лавки, и на улице Лубянка, вокруг своего католического храма Святого Людовика, срубленного русскими плотниками.

На Лубянке стоял дом, принадлежащий когда-то освободителю Москвы Дмитрию Пожарскому, а теперь в нём жил генерал-губернатор, граф Фёдор Васильевич Ростопчин, по иронии судьбы, окружённый французами. Этим соседством он был совершенно не доволен.

И вот утром первого сентября при огромном стечении сочувствующей публики, сорок иностранцев, а также четыре женщины с детьми, добровольно отправившимися в изгнание со своими мужьями, посадили на баржу и отправили в Нижний Новгород. Для европейцев это произошло тринадцатого сентября. Большинство из них вернётся в Москву в декабре, остальные, чьи семьи были вынуждены уйти с французами, вернуться только в конце 1814 года.

Август выдался для московского генерал-губернатора хлопотным, и первое сентября не стало исключением.

Ростопчин вернулся домой на Лубянку под вечер, в восемь часов, и ему ещё надо было идти к Трём Горам, где его ждали ополченцы. Он их лично обещал вести в бой на французов, как главнокомандующий Москвы.

Дома Ростопчина ждал адъютант Кутузова граф де Монтрезор — из рода обрусевших поляков французского происхождения. Он привёз от главнокомандующего пакет с уведомлением об оставлении Москвы. К ним спустился сын генерал-губернатора Сергей Ростопчин, адъютант Барклая-де-Толли. Барклай разрешил ему отдохнуть дома после настойчивой просьбы отца, сам Сергей был против, он не считал контузию руки, полученную при Бородине, серьёзной причиной оставить армию, даже ненадолго, но отец настоял.

Ростопчин распечатал пакет, прочитал уведомление и промолвил растерянно:

— Да, но князь Кутузов, меня лично позавчера уверил, что…

— И, тем не менее, Фёдор Васильевич, — сказал де Монтрезор.

— И что же мне сказать ополченцам, что ждут меня на Трёх Горах?

— Думаю — ничего. Не ходите, и всё. Неужели у вас, как у генерал-губернатора, мало дел? Москву оставляем, надо успеть вывезти всё наиболее ценное до прихода неприятеля. Какие уж тут ополченцы?

— Вы правы… — согласился Ростопчин. — И одним ополчением мы французов не разобьём, а время потеряем. Дел из-за оставления Москвы навалится много. Ночь будет бессонная.

— Не только у вас, Фёдор Васильевич.

— Тебя, Сергей, это не касается, — сказал Ростопчин сыну, — ты будешь спать. Сном выздоравливают.

— Ты, Сергей Фёдорович, нужен русской армии и нужен здоровым, — назидательно сказал адъютант Кутузова. — Главнокомандующий хочет отступать через Москву, чтобы армия Наполеона втянулась в город. Войдёт он сюда победителем, а вот кем выйдет? Войдут, займутся грабежом, опустошат винные погреба, а если им ещё и провианта не давать… Будем мы их ещё бить, граф. Думаю, что ничего ещё не кончилось, а только начинается, светлейший князь знает, что делает, и мы разобьём Бонапарта и без ополченцев. Замете — ополченцев не задействовали при Бородине. И это правильно, Фёдор Васильевич. Чтобы превратить ополченца в хорошего солдата, его надо учить. А это время. Вы и так, граф, делаете всё возможное для нашей победы. Всё, что в вашей силе, — де Монтрезор подумал и добавил: — А вот высылать сорок иностранцев, наверное, было лишним, по моему мнению.

— Вам, наверное, жаль ваших соотечественников.

— Мои предки покинули Францию триста лет назад. Сначала осели в Польше, а потом в России. И вот уже несколько поколений моих предков верой и правдой служат России, — сурово и с некоторой обидой в голосе возразил адъютант Кутузова.

— Не обижайтесь, граф. Вы действительно русский. Кто же в России не знает о Монтрезорах? А французы… Что французы? Копейки не стоит! Смотреть не на что, говорить не о чем. Врет чепуху — ни стыда, ни совести нет. Языком пыль пускает, а руками всё забирает. Прости Господи! уж ли Бог Русь на то создал, чтоб она кормила, поила и богатила всю дрянь заморскую, а ей, кормилице, и спасибо никто не скажет? Ее же бранят все не на живот, а на смерть. Приедет француз с виселицы, все его наперехват, а он еще ломается, говорит: либо принц, либо богач, за верность и веру пострадал; а он, собака, холоп, либо купчишка, либо подьячий, либо поп-расстрига от страха убежал из своей земли. Поманерится недели две, да и пустится либо в торг, либо в воспитание, а иной и грамоте-то плохо знает. Ну! не смешно ли нашему дворянину покажется, есть ли бы, русский язык в такой моде был в иных землях, как французский? Чтоб псарь Климка, повар Абрашка, холоп Вавилка, прачка Грушка и непотребная девка Лушка стали воспитывать благородных детей и учить их доброму. А вот, с позволения сказать, это-то у нас лет уж тридцать как завелось и, по несчастью, не выводится. Господи, помилуй! только и видишь, что молодежь одетую, обутую по-французски; и словом, делом и помышлением французскую. Отечество их на Кузнецком мосту, а царство небесное в Париже. По-русски говорить стесняются. Кто не говорит на французском языке, тот варвар и в обществе на него смотрят с призрением и высокомерием. Россия известна лет с полутораста. А какие великие люди в ней были и есть! Воины: Шуйский, Голицын, Меншиков, Шереметев, Румянцев, Орлов и Суворов; спасители отечества: Пожарский и Минин; Москвы: Еропкин; главы духовенства: Филарет, Гермоген, Прокопович и Платон; великая женщина делами и умом — Дашкова; министры: Панин, Шаховской, Марков; писатели: Ломоносов, Сумароков, Херасков, Державин, Карамзин, Нелединский, Дмитриев и Богданович. Все они знали и знают французский язык, но никто из них не старался знать его лучше русского.

— Но высланные тобой, батюшка, как говорят, — сказал Сергей Ростопчин, — публика безобидная, всё больше купчики, актёры да учителя.

— А учителя — самые вредные люди, сын. Зачем они выбрали ремесло учителя? Не затем ли, чтобы обучать глупости и собственному опыту? Русские страдают от собственных побед.

На лицах адъютантов выразилось удивление.

— Да, это так, ничего удивительного, — стал пояснять Фёдор Васильевич. — Победили шведов. Шведские офицеры стали учителями молодых дворян. Победили немцев — такая же картина. Французов мы ещё не победили, но они уже учат дворянских детей. А чему учат? Любить родину. Свою родину: Швецию, Неметчину, Францию, в общем, Европу. А Россию эти учителя искренне ненавидели, и их понять можно, но эту ненависть они прививали и прививают дворянским детям.

— Оригинальное суждение, Фёдор Васильевич, — сказал де Монтрезор, — но предателей не наблюдается даже среди французов, осевших в России.

— Да, действительно — таких нет. Пойманных с поличным нет, — уточнил Ростопчин. — Но есть один пасквилянт, сын купеческий, некто Верещагин. Перевёл речи Бонапарта из европейских газет, а газеты, говорит, нашёл у почтамта. А в почтовом ведомстве ещё те масоны сидят! Его судили здесь, в июле, в Москве. Сенат дал своё определение по этому делу. Пасквили Верещагина, по мнению Сената, не несут ни малейшего вреда, и написаны единственно из ветрености мыслей сына купеческого. Но сии пасквили наполнены дерзкими выражениями против России, от имени врага России, и это делает Верещагина изменником Отечества и, по мнению Сената, должен подвергнуться наказанию, и отправлен на каторжную работу в Нерчинск.

— Что же он такого написал, отец? — поинтересовался Сергей.

— Да, — поддержал его де Монтрезор.

— А вот послушайте одно из них.

Ростопчин порылся в бумагах на столе, нашёл нужную, и стал читать:

— Письмо королю Прусскому: «Ваше Величество! Краткость времени не позволила мне известить Вас о последовавшем занятии Ваших областей. Я для соблюдения порядка определил в них моего принца. Будьте уверены, Ваше Величество, в моих к Вам искренних чувствованиях дружбы. Очень радуюсь, что Вы как курфюрст Бранденбургский, заглаживаете недостойный Ваш союз с потомками Чингисхана желанием присоединиться к огромной массе Рейнской Монархии. Мой Статс-Секретарь пространно объявит Вам мою волю и желание, которое, надеюсь, Вы с великим рвением исполните. Дела моих ополчений зовут теперь меня в мой воинский стан. Пребываю Вам благосклонный Наполеон».

— И что же здесь предосудительного? — спросил де Монтрезор.

— Да, — поддержал его Сергей.

— Да как же вы не видите, молодые люди? Союз с нами называется «недостойным». Мы для них потомки Чингисхана, орда.

— В чём-то они правы, — ухмыльнулся Сергей. — При Бородине конница Уварова и казаки Платова пошли в рейд в тылы французов. У Платова были в составе его полков башкиры, калмыки и крымские татары. Как же визжали от страха храбрые французы, завидев их.

— Их понять можно, — сказал де Монтрезор. —  Увидеть летящие на тебя тысячи стрел, тут испугаешься. Пули-то не видно.

— Мальчики, это не смешно, — прервал зубоскальство молодых людей, Ростопчин. — Они нас за людей не считают. Мы для них варвары, дикари. А они вели себя благородно? Мужиков не грабили?

— Грабили. Это война, отец. Но при чём здесь Верещагин?

— Этими пасквилями он подрывает боевой дух армии. А студент Урусов, заметьте — не пьяный! — в трактире стал доказывать, что приход Наполеона в Москву послужит к общему благополучию. Вот так вот, молодые люди. Начитался Урусов этих листков и стал бред нести, а Сенат утверждает, что вреда нет.

— Может быть и так, — согласился де Монтрезор, — но мне пора, господа. До встречи. Сергей, надеюсь, что ещё увидимся.

— И, надеюсь, очень скоро, — сказал Сергей.

Де Монтрезор удалился, Сергей ушёл спать, а Ростопчин продолжал руководить эвакуацией. Он послал адъютанта к архиерею с приказом немедленно покинуть Москву и вывезти три чудотворные иконы Богородицы, приказал везти из госпиталей раненых в Коломну — тяжёлых на телегах, остальных пешком.

— Пусть медленно, но уходят. Сейчас же, не мешкая.

После полуночи, укладывая в шкатулку нужные бумаги в кабинете, Ростопчин услышал за дверьми вопли и рыдания. Он вышел и увидел трёх грузин, которые сообщили, что обе грузинские царевны и экзарх Грузии забыты в Москве. Пришлось приказать отыскать им лошадей и отправить в путь этих потомков грузинских царей — экзарха и царевен в каретах, а их дворян пешком.

И за всеми этими хлопотами, Ростопчин думал, что оставлять французам тёплые квартиры, зная точно, что Наполеон планирует зимовать в Москве, как-то неправильно. Их надобно лишить не только провианта и фуража, но и постоя в благоприятных условиях. Ростопчин пытался донести эту мысль до императора Александра и главнокомандующего Кутузова, но чёткого приказа от них не получил. И это понятно: оба не хотят в просвещённой Европе прослыть варварами, дикарями. В Европе столицы сдавались безропотно и без какого-либо сопротивления. А компенсацию москвичи с кого потребуют? С того, кто приказал жечь. Вот если бы французы сами Москву подожгли. А чего бы им её жечь? Если пьяные напьются, а вина в городе много, то и сожгут. А напьются они обязательно, французы любят вино. Да и как же иначе? У реки быть и не напиться? А вот закуски им оставлять не обязательно, Монтрезор прав. Продовольствие, фураж и боеприпасы уничтожить. Арсенал не вывозился из Москвы до последнего, в надежде на сражение под городом. Доложили, что баржи с порохом и свинцом сели на мель у Николо-Перервенского монастыря, пришлось всё сжечь, а что не горит — покидать в воду (крестьяне из Печатников и других окрестных деревень потом года два продавали свинец).

Ростопчин вызвал к себе обер-полицмейстера и попросил его найти пять-шесть добровольцев из полицейских офицеров, которые согласились бы остаться в городе. Вскоре такие были найдены.

— Вам надлежит, господа, подобрать несколько надёжных нижних чинов каждому, переодеться в народное платье и следить за обстановкой в городе. Донесения мне передавать посредством казачьих аванпостов. Они будут за Сокольницким лесом. Ни во что не вмешиваться, только наблюдать. Пусть хоть всё сгорит, вас это не касается. Винные погреба же не сгорят. Чему там гореть? Французы будут грабить город, напьются и могут поджечь дома. Повторяю, вас это не касается. Пусть горят. Вы меня поняли, господа?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, — хором ответили полицейские офицеры.

— И не сочтите за труд: выпустите из долговой тюрьмы все двадцать человек узников. Скажите им, что у них есть долг перед Отечеством, других долгов у них нет.

— Слушаемся, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — с Богом! Выполняйте приказ, господа.

Полицейские офицеры разошлись. Ростопчин смотрел им вслед и думал: «Дойдёт ли до них, что надо сжечь Москву?»

— Извините, ваше высокопревосходительство, — сказал обер-полицмейстер, — смотритель Бутырского тюремного замка Иванов докладывает, что у него содержится шестьсот двадцать семь человек арестантов и колодников. Что ему с ними делать?

— Отправить в Рязань.

— Сколько выделить сопровождающих?

— Свободных людей у нас нет, — тяжело вздохнул Ростопчин. — Кутузов просил выделить ему сопровождающих для армии, для направления войск кратчайшим путём на рязанскую и владимирскую дорогу. Поручите десятому полку Московского ополчения выделить партию для сопровождения их в Рязань.

— Ополченцы — люди неопытные, а арестанты — звери, они могут разбежаться и остаться в городе.

— Может быть, — улыбнулся градоначальник, — но это будет не наша забота, а Наполеона Бонапарта.

Ростопчин подумал грешным делом, что теперь точно Москва сгорит, и пусть французы зимуют на пепелище.

Незаметно наступило холодное хмурое утро понедельника, 2 сентября. К десяти часам всё было готово к отъезду генерал-губернатора из Москвы.

Двухэтажный дом Ростопчина распланирован буквой «П», во внутреннем дворе шум и гам. Во дворе волнуется толпа простого люда, вооружённая. Ростопчин вышел на балкон. Толпа стихла, все обнажили головы перед верховным главнокомандующим Москвы. Какой-то купчик в красной рубашке, в армяке, подпоясанный красным кушаком, с ружьём на плече прокричал:

— Ваше Высокопревосходительство, вы же главнокомандующий Москвы. Ждали мы вас на Трёх Горах, не дождались. Сами пришли. Неужели мы так и пустим француза в город без драки? Веди нас в бой, Фёдор Васильевич!

— Что же я могу поделать, голубчик? Главнокомандующий светлейший князь Кутузов приказал оставить Москву без боя. Я не могу его ослушаться. Я солдат и обязан выполнять приказы вышестоящих командиров. Хотите, я вам бочку вина выкачу, чтобы не так горько было отступать?

— Мы на бой с французом собрались, — ответил с упрёком купчик в красной рубашке, — на святое дело. А вы, сударь, вино! Постыдились бы. Вам надо нас возглавить. Срамотно это — Москву без боя оставлять, Фёдор Васильевич.

Толпа загудела одобрительно, Ростопчин понял, что так просто ему не уехать, а время уходить, и в Москву вот-вот войдут французские войска. И тут ему пришла спасительная мысль, не очень хорошая, подленькая, но какая есть.

— Простите, коль обидел, — сказал Ростопчин. — Я горжусь вами, мои дорогие земляки. Вы все патриоты нашего Отечества.  Среди вас нет ни одного предателя. Хотя, нет, есть один.

— Это кто такой? Чего натворил?

— Прокламации писал. Хотел встретить французов хлебом-солью.

— Кто такой? А ну давай его сюда, — ревела толпа.

Ростопчин дал приказание, драгуны из конвоя градоначальника привели купеческого сына Михаила Верещагина и французского учителя фехтования Мутона.

— Да это же Мишка Верещагин! Николая Верещагина сынок. Да какой он предатель?

Верещагин, ничего не понимая, удивлённо переводил взгляд с балкона, где стоял Ростопчин, на удивлённую толпу. Зачем его сюда привели? Его приговорили на каторгу в Сибирь, в город Нерчинск.

Мутон был испуган донельзя.

— Вот он, предатель! — кричал Ростопчин. — Бейте его! Ты хотел, Михаил Николаевич, чтобы Наполеон в Москву вошёл?  Так радуйся, он вошёл. Его Сенат приговорил к смерти!

Толпа в изумлении молчала.

Ростопчин крикнул двум драгунским унтер-офицерам:

— Рубите его.

Унтер-офицеры обнажили сабли, соображая, кого рубить: Наполеона или Верещагина?

— Рубите! — Ростопчин указал на Верещагина.

Кирасиры больше не раздумывали, Верещагин упал окровавленный.

Толпа ахнула.

— Так бы не нать, — с упрёком сказал купчик в красной рубахе.

— Он предатель, — возразил Ростопчин и обратился к Мутону: — А вы, сударь, ступайте к своему императору и передайте ему, что среди московских жителей нет предателей. А если появятся, то вот какая участь их ждёт.

Мутона освободили, и он бросился бежать прочь, толпа расступилась перед ним.

Ростопчин вышел на крыльцо, надевая белые перчатки, ему подвели коня. Он сел на него и приказал драгунам, глядя на труп Верещагина:

— Этого отволоките в храм Софии — Премудрости Божьей. Пусть там его похоронят и молятся за его грешную душу. А сами догоняйте нас.

Унтер-офицер набросил верёвку на ноги мертвеца, сел на коня и поволок труп Верещагина вниз по улице к церкви Святой Софии. Толпа, как очарованная, повалила за ним. Голова Верещагина билась о булыжник мостовой. «Как Иоанн Сочавский», — подумал купчик в красной рубахе, глядя на это. Труп Верещагина бросили за ограду церкви.

— Неужели так и отдадим Москву без боя? — спросил купчик в красной рубахе. — Позор нам и бесчестие. Неужели храбрецов среди нас нет? Кто со мной? Кто умереть не боится?

Ростопчин выехал со двора в сопровождении сына и ещё нескольких человек из ближайшего окружения, жену свою и дочерей он ещё в августе вывез из Москвы. О Верещагине он старался не думать. В конце концов, это был бы позор, если бы французам удалось пленить генерал-губернатора Москвы, а к этому всё шло.

Москва поражала своей пустотой — нигде ни души. Он послал ординарца узнать, где находится неприятель. Остановились ожидать его у Воронцова Поля. В окне дома напротив сидел в кресле толстый старик в синем халате.

— Почему вы не уехали? — спросил Ростопчин.

— Да зачем же, сударь? — подслеповато щурясь, ответил старик. — В мои годы не стоит уходить в другое место. Я остаюсь и не тревожусь о том, что меня ожидает. Пусть будет, что будет.

Ростопчин пожал плечами: возможно, старик был в чём-то прав.

Подскакал ординарец:

— Наполеон Бонапарт стоит у Дорогомиловской заставы.

Двинулись дальше. На Яузской улице столпотворение: солдаты, беженцы, телеги, кареты. Раненные офицеры остановили его и попросили помощи. Пришлось опустошить все карманы.

— Простите, братцы, это мало, но что имеем.

Офицеры со слезами благодарили. Он сам расстроился, видя искалеченных людей.

За Яузой свернули направо и поехали по Николоямской улице. У дома купца Верещагина Ростопчин перекрестился украдкой: «Прости, Господи, меня многогрешного».

У Рогожской заставы пришла весть, что авангард Мюрата вошёл в город. Ростопчин развернул лошадь и поклонился городу, где он уже перестал быть градоначальником, где он родился и схоронил двух своих детей. Слёзы навернулись на глаза, он зло смахнул их и развернул коня: «Не всё ещё потеряно».

За Рогожской заставой на Владимирской дороге нагнали генерала Барклая-де-Толли. Сергей Ростопчин с криком бросился вперёд — мальчишка, восемнадцать лет, что с него взять? Михаил Богданович повернул коня, улыбнулся:

— Как ваша рука, юноша?

— Да уже почти не болит.

Подъехал Ростопчин.

— Батюшка, — сказал радостный Сергей, — я возвращаюсь на службу.

— Что же здесь поделаешь? Возвращайся.

После приветствий Ростопчин сказал с горечью в голосе:

— Вот и оставили Первопрестольную.

Барклай-де-Толли пожал плечами и сказал равнодушно:

— Москва всего лишь точка на карте и ничего более. Вы, наверное, думаете, что я немец, поэтому так и говорю? Я слышал, что вы французов и немцев не любите.

— Смотря каких. Вы свой немец, Михаил Богданович, из Лифляндии, из Риги, православный подданный Российской империи.

— Да, вы правы, Фёдор Васильевич, и Россия для меня не пустой звук. Сохранив армию, мы спасём не только Россию, но и Европу от Бонапарта. Главнокомандующий со мной согласен.

— Да уж знаю. Только что мне до вашей Европы? Мне Москву жаль.

— Ничего, потерпите немного, скоро вернётесь.

— Как скоро?

— В октябре-ноябре, я и государю это доложил.

— Вашими устами да мёд пить, Михаил Богданович.

— Так и будет. Или вы в победу не верите, Фёдор Васильевич?

— Да Господь с вами, Михаил Богданович. Как не верить? В таком государстве живём: государь милосердный, дворянство великодушное, купечество богатое, народ трудолюбивый. Нам да не победить? Одолеем супостата.

Вскоре догнали обоз, снаряжённый Ростопчиным, в сопровождении полицейскими. В телегах пожарные трубы и прочий противопожарный инвентарь.

— Зачем вы их вывезли из Москвы? — спросил Барклай-де-Толли.

— Помилуйте, генерал, — сказал Ростопчин, — это же имущество Москвы, и я как градоначальник за него отвечаю. Я оставил в своём доме имущества на полмиллиона, чтобы никто меня не упрекнул, что я действую в личных интересах. Там только вина на пятьдесят тысяч. А имущество города вывезти — это моя святая обязанность.

Войска Барклая свернули на юг, на Рязанскую дорогу, для соединения с основными силами русской армии, сбор был назначен в деревне Панки. Ростопчину предстояло ехать дальше во Владимир. Он обнял сына и прокричал уходившим войскам:

— Воинство русское! Не впадайте в уныние, сие грех. Ещё ничего не кончено, всё только начинается. Предстоят ещё вам битвы великие. Не щадите зверя лютого Бонапарта, слава вам и венец, а ему срам и конец. Ура, русские! Вы одни молодцы! Победа пред вами, Бог с вами, Россия за вами.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

— Зачем вам ночевать в этом клоповнике, Александр Сергеевич?

— Зачем ругаете, барин? — обиженно произнёс станционный смотритель. — У меня всё чисто, никаких клопов.

— И всё равно — казённое, — не унимался Оленин, — а у меня в имении домашний уют, достойный гения русской поэзии и его семьи.

— Так уж и гений, — смутился Александр Сергеевич, но он явно был польщён.

— Не скромничайте, Александр Сергеевич. Хорошо, пойду вам на уступки — талант, но большой талант.

— Талант я или гений, об этом будут судить наши потомки, Пётр Алексеевич.

— Здесь я с вами совершенно согласен, Александр Сергеевич. А ваши стихи, посвящённые моей сестре, я всегда читаю моей жене Марии Сергеевне, когда мы ссоримся. Я припадаю к её ногам и произношу:

«Я вас любил: любовь еще, быть может...» А, после слов: «Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим», я говорю, что если не получу прощения, то с горя уйду в монастырь. Машенька моя тает, и я непременно получаю прощения.

Оленин громко расхохотался. Наталья Николаевна засмеялась тоже и сказала:

— Ой, что-то я не верю вам, Пётр Алексеевич. Вы и на коленях.

— Влюблённый мужчина способен на всякие глупости, Наталья Николаевна. Право, Наталья Николаевна, пожалуйте ко мне. Ну, что вы на почтовой станции с двумя маленькими детьми?

— Саша, действительно, давай примем приглашения от Петра Алексеевича. В конце концов, генералам не отказывают.

— Я — генерал-майор, Наталья Николаевна.

— Тем более.

— Правильно, Наталья Николаевна. Едемте ко мне, Александр Сергеевич.

— А что вы так настаиваете, а, Пётр Алексеевич?

— Хочу написать ваш портрет, Александр Сергеевич.

— Ах, вот вы какой хитрюга, Пётр Алексеевич, — улыбнулся Пушкин.

— Я художник-любитель. В январе этого года вышел в отставку. Занимаюсь любимым делом. Не откажите в любезности, Александр Сергеевич, согласитесь попозировать. Позвольте, так сказать, откусить кусочек вашей славы.

Пушкин улыбнулся.

— Право, Саша, поехали.

— Едем, — сдался Пушкин. — Как тут откажешь жене и генерал-майору?

В имении Оленина женщины — Наталья Николаевна и Мария Сергеевна — сразу затараторили о своём. Дочки их были с одного года рождения, жена Оленина оказалась на сносях, в общем, им было о чём поговорить.

Мужчины удалились в кабинет к Петру Алексеевичу. Там Оленин усадил Пушкина в кресло, долго придирался к освещению, наконец, принялся делать карандашный набросок.

— Красками я потом смогу окончить портрет и без вас. Память у меня хорошая. Головные боли мучают, да я к ним привык.

— Ах, да, вы, Пётр Алексеевич, герой Бородинского сражения. Не откажите в любезности, расскажите, пока я вам позирую, не дайте умереть от скуки.

— Но, о чём рассказать, Александр Сергеевич? Какой я герой?

— О грозе двенадцатого года.

— О чём? — не понял Оленин.

Пушкин улыбнулся и продекламировал:

Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа
Барклай, зима иль русский Бог?

— Вот! Вот! Чудесно! Застыньте так, Александр Сергеевич, у вас такое вдохновенное лицо.

И карандаш Оленина заметался по бумаге.

— И всё-таки, Пётр Алексеевич, где вас застала гроза двенадцатого года?

— Гроза-то? Ну где она может застать боевого офицера? На марше, на манёврах под Вильно. Мы туда из Петербурга ещё в марте выдвинулись.

— И сколько боевому офицеру было лет в ту пору?

— Очень много — восемнадцать. Чудили мы с Николенькой. Два брата в одном Семёновском полку. Отец попросил своего друга полковника Максима Ивановича де Дама присмотреть за нами. Ну, как присматривал? Шалили и при нём, но беззлобно.

Пушкин улыбнулся:

Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

Оленин расхохотался.

— Да, Александр Сергеевич, так оно и было. Не в Летний сад, а на плац, но это сути дела не меняет. Но опекать, опекал, не без этого. Однажды мы забыли — Коленька кисет с табаком, а я несколько фунтов конфет. У Гатчины это было. Максим Иванович послал за ними. Но я от конфет отказался.

— Почему? — У Пушкина блестели смехом глаза.

— Ну, как же, Александр Сергеевич? Боевой офицер и конфеты? В воздухе войной пахнет, а тут — конфеты. Де Дама раздал их всем, кому угодно было. И расхватали их старые боевые офицеры.

— А сейчас как бы поступили на месте боевых офицеров?

— Взял бы. Чего стесняться? Отец нас с братом наставлял: ни от чего не отказывайтесь. Я надеюсь, что Машенька сына родит, я тоже хочу ему наставление оставить, хочу переделать из отцовского. Хотите, я вам его прочитаю?

— Извольте, Пётр Алексеевич.

Оленин достал шкатулку, открыл её, вынул бумагу и стал читать:

«Если ваши деяния честны, человеколюбивы и незазорны, то хотя бы и временное вас несчастье постигло, но рано или поздно святая и непоколебимая справедливость божья победит коварство и ухищрение. Одно спокойствие совести можно уже почитать совершенною себе наградою. Будьте набожны без ханжества, добры без лишней нежности, тверды без упрямства. Помогайте ближнему своему всеми силами вашими, не предавайтесь эгоизму, который только заглушает совесть, а не успокаивает её. Будьте храбры, а не наглы, никуда не напрашиваетесь, но никогда не отказывайтесь, если вас куда посылать будут, хотя бы вы видели перед собой неизбежную смерть, ибо, как говорят простолюдины, «двух смертей не бывает, а одна не минует». Да будет благословение наше на вас по конец дней ваших и в будущей жизни. Аминь».

— Не надо ничего переделывать, — сказал Пушкин. — Алексей Николаевич завещал это сыновьям, и внуку его сгодиться тоже.

— Вы считаете?

— Вы меня недавно гением обозвали, уверяю вас, Пётр Алексеевич, в словесности я разбираюсь. Ничего не переделываете. Так продолжайте ваш рассказ, не отвлекайтесь.

— Извольте. После того, как наш император объявил 15 июня войну Франции, а до этого Наполеон 12 числа пересёк Неман, наш Семёновский полк, Преображенский и кавалергарды, короче, гвардия пошла нагонять действующую армию. Неприятеля мы в глаза не видели, только слышали гул его орудий. Что поделать — мы главный резерв. И на Бородинском поле стояли мы на левом фланге в поле за Хорошевским ручьём. Впереди мы, инфантерия, за нами — кавалерия. Стояли и теряли людей. Меня, как младшего из братьев, полковник де Дама назначил к себе адъютантом, посчитал, что это более безопасно, а Николеньке, как старшему, доверил взвод. Сражение началось в половине шестого утра ещё в сумерках. Там, впереди, загрохотало, полетели ядра. Мне лошадка досталась крестьянская, выстрелов боялась, пришлось отдать её в обоз, нашим дядькам, что нам с Колей прислуживали, нашим крестьянам Михайле Карасёву и Тимофею Мешкову. Тут у кавалергардов кого-то убило или ранило, и его лошадь досталась мне. Где-то около восьми утра Максим Иванович послал меня с каким-то поручением. Сейчас уж не помню: куда и зачем. От поручения я, естественно, не отказался, а неизбежную смерть перед собой не видел. И вот, Александр Сергеевич, в поле одинокий всадник поймал своё не менее одинокое ядро. Оно прошло между левым плечом и шеей. Само ядро меня почти не задело, но контузия была сильной. Я упал с лошади и дальше ничего не помню. В общем-то, на этом моё участие в Бородинском сражении и закончилось, по сути так и не начавшись.

— Печально, — произнёс Пушкин, — значит, что произошло дальше, вы рассказать не можете.

— Почему не могу? Могу. Мне так часто об этом рассказывали и Мешков, и Карасёв, и де Дама, и офицеры нашего полка, причём рассказывали, прибавляя всё новые и новые подробности, так что за правдивость рассказа я не ручаюсь.

— Пётр Алексеевич, красиво не соврать — истории не рассказать.

Полтора часа грохотало сражение, уже рассвело, за спинами русских войск всходило солнце.

— Тимоха, — сказал Карасёв, — чего мы тут стоим в тенёчке под берёзками? Ни хрена ничего не видно. С барчуками чего случится, мы и не узнаем.

— Так приказали денщикам отойти подалее, с лошадьми быть.

— Кому они нужны, эти лошади. Господ своих отсель совсем не видно. Пойдём к перевязке, поможем лекарям перевязывать солдатиков, хоть какая-то польза от нас будет. Чего стоять без толку. Судьба России решается, а мы тут в теньке стоим.

— Да как-то, Михайло, без приказа, — засомневался Мешков.

— Так мы, чай, не солдаты, какой приказ? Пошли, Тимоха, пошли.

Мужики пошли к перевязке, подлекаря молча, без возражений приняли их помощь. Раненые поступали всё больше и больше, стоны, крики, кровь, олененские мужики трудились наравне со всеми.

Адъютант третьего батальона Семёновского полка подскакал ко второму батальону.

— Оленин! Николай, крепись, брата твоего Петю убило. Вон его несут к братской могиле.

Николай побледнел, из глаз его поневоле брызнули слёзы, губы задрожали.

— Петя, Петенька, как же так?

— Крепись, Оленин, ты офицер.

— Я отомщу! — горячо воскликнул Николай. — Как только будем в деле, я отомщу врагу за смерть брата моего. Господи, помоги! Скорее бы в дело.

Слёзы на лице Николая высохли, взор его устремился туда, где громыхал бой, где началась вторая атака французов на Багратионовские флеши.

На перевязки Михайло Карасёв толкнул Мешкова.

— Смотри, Тимофей, нашего барина принесли.

— Какого?

— Да младшего, Петеньку.

— Да нет, Миня, наши баре — мальчишки, а этот старик какой-то седой.

— Наш это, наш. Пойдём поближе.

Мужики подошли к свежевыкопанной братской могиле.

— Куда вы их, братцы? — спросил Карасёв солдат похоронной команды.

— В братскую могилу, — ответил один из солдат. — Куда ж ещё?

— Только началось, а сколь убитых.

— Война.

— Постойте, постойте, это наш барин, мы его сами похороним.

— Разрешение надо у офицера взять.

— Возьмём. В сторону его отложите. Погоди, погоди, да он живой. Глаз один открыл.

— Показалось.

— Да где, показалось!

Михайло припал к груди Петра Оленина.

— Сердце вроде бьётся, — доложил он. — Лекаря сюда!

— Будет ещё дохтур с мертвяками возиться.

Михайло яростно посмотрел на солдата и сжал кулаки.

— Лекаря сюда!

За спину Карасёва встал Мешков с грозным видом.

— Рядовой, — раздался голос за спиной солдата, — я приказываю привести сюда, к прапорщику, доктора.

Солдат обернулся. Перед ним стоял подпоручик князь Сергей Трубецкой с повязкой на голове. Он возвращался с перевязки, услышал шум, подошёл.

Пришёл недовольный доктор, поднёс зеркальце к носу Оленина, пощупал пульс, приоткрыв веки, посмотрел глаза.

— Да, жив, — сказал он, — глубокая контузия.

— Слава Богу, — крестились солдаты, — грех на душу не взяли. Чуть живого не закопали.

Карасёв и Мешков понесли своего барина подальше от братской могилы к перевязке.

Князь Трубецкой подошёл ко Второму батальону, где на травке сидел, убитый горем, Николай Оленин и курил трубку. Он грустно посмотрел на подпоручика и спросил:

— Ну, что, похоронили Петеньку?

— Да, Господь с тобой, прапорщик. Кто ж его живого похоронит?

— Как живой?

— Так живой. Без сознания, правда, контузия у него крепкая, но живой.

Обстрел левого фланга русской армии усилился, всё чаще в ряды Семёновского полка врезались французские ядра. Полковник барон де Дама скомандовал:

— Господа офицеры, по местам!

Николай Оленин резво вскочил, выбил трубку и радостно полетел к своему взводу. Семёновцы вставали в боевое построение, Николай встал у своего взвода и крикнул командиру соседнего взвода поручику Татищеву:

— Серж! Порадуйтесь со мной: Петенька мой жив. Контужен крепко, без сознания.

— Слава Богу, Николя. Нам бы в дело поскорее, мы за всех бы отомстили и за твоего брата тоже.

— А славно, граф, что братик мой жив.

Свист французского ядра они не услышали. Оно со спины насквозь пробило тело Татищева, вырвало сердце из груди Оленина, вылетело из спины и оторвало ногу унтер-офицеру Степанову. Полковник де Дама увидел это, случайно посмотрев в ту сторону. На глаза у него навернулись невольные слёзы: двух мальчишек, одним ядром.

— Боже мой, — произнёс он, — несчастные Алексей Николаевич и Елизавета Марковна, старший сын.

Давешний солдат похоронной команды подошёл к Карасёву и Мешкову. У мужиков похолодело внутри.

— Николай Алексеевич? — спросил Михайло.

— Не знаю. Идите за мной.

Офицер похоронной команды показал Мешкову и Карасёву на тела двух поручиков. Мужики оторопело смотрели на них: головы целы, а ниже кровавое месиво из костей и мяса.

— Одним ядром, — пояснил офицер. — Полковник де Дама просит вас отвести своего барина Петра Алексеевича в Москву, а по возможности и дальше. А Николая Алексеевича Оленина и Сергея Николаевича Татищева похоронить в Можайске по-христиански.

— Передайте, Максиму Ивановичу: всё сделаем, — заверил Карасёв.

Пётр Алексеевич придирчивым взглядом осмотрел набросок:

— Вроде как получилось, надо, конечно, ещё доработать. Вот так и закончилось, Александр Сергеевич, моё участие в «грозе двенадцатого года». Николеньку и Татищева в Можайске отпели и похоронили по-христиански. Мужики наши где-то раздобыли два гроба. А меня повезли дальше в Москву. По дороге нагнал нас, раненный в левую руку, полковник де Дама. В Москве он очень помог, Карасёв всё им нахвалиться не мог. Там я в сознание пришёл. Из Москвы меня повезли в Нижний Новгород. Выздоравливал долго. Действующую армию я нагнал там, где меня застала война — в Вильно. Так что, Александр Сергеевич, в войне 1812 года мне участвовать почти не пришлось. Но Заграничный поход русской армии прошёл весь, в Париже был. На память о двенадцатом годе мне остались седина в восемнадцать лет и частые головные боли. А Николенька мне почему-то вспоминается на марше к Вильно: он надел на сапоги громадные шпоры, хотя пехоте шпоры не положены, и гремел ими на всю округу. Деревенская улица, Коленька сапогами поднимает пыль, звенит шпорами, щурится на майское солнышко и улыбается, как блаженный. Царство небесное тебе, братик.

Генерал-майор вытер слезу и перекрестился. Появился слуга.

— Извольте на ужин.

— Да, Александр Сергеевич, прошу к столу. Чем, так сказать, Бог послал. О Заграничном походе потом расскажу и портрет ваш допишу.

«Потом» как-то не сложилось, и портрет дописан не был.

27.06.2022 г. 

— Зачем вам это? — спросила жена Быковского.

— Чтобы найти убийцу или убийц вашего сына.

— Вот я говорила, что не надо ничего расследовать. Думаю, что вам, молодой человек, не надо соваться не в своё дело.

— Как это не моё? Мне его поручило начальство расследовать и, кстати, с подачи вашего мужа.

— Ладно, мама, — сказала старшая дочь, — давай расскажем. От этих знаний хуже будет только старшему лейтенанту.

— Рассказывай, — согласилась жена Быковского.

— Эдик и Илья задолжали кучу денег солидным людям. Очень солидным. Сказали, что или они приносят деньги, или поимеют эту девушку. Копали под нашего папу.

— Кто копал, вы, конечно, не знаете?

— Не знаем и вам знать не советуем.

— Ладно, будем составлять протокол.

— Составляйте, — согласилась жена Быковского, — и сегодня же покажите его вашему начальству.

***

Полковник Муравьёв с мрачным видом выслушал доклад подчинённого.

— Ладно, Серёжа, ты хорошо потрудился, отдохни полдня, а я пока подумаю над всем этим.

Дома Сергей сидел у телевизора и бездумно щёлкал пультом, перескакивая с канала на канал. Наткнулся на синхронное плавание. Съёмки над водой, под водой. Красиво. Насколько же, интересно, они могут задерживать дыхание? И тут Сергея осенило: в любом случае, Алина могла задержать дыхание гораздо больше пацанов, она с детства тренировалась.

Сергей оделся и направился в Калиновку к Алине.

Они опять сидели на дровах.

— Я сегодня в отгуле, не при исполнении. Ты давно занимаешься синхронным плаваньем? Видел сегодня по телевизору. Красиво.

— Давно, сколько себя помню.

— На сколько ты можешь задержать дыхание под водой?

— На много. А тебе зачем?

Сергей вздохнул.

— Это ты убила Быковского и Машевского.

— Да ты что?

— Тебе вполне по силам было заманить пацанов по одному в воду и утопить. Потом пробежаться голышом по лесу, изображая русалку, на бетонке одеться и помахать Ершову ручкой, обеспечивая себе алиби.

— Какая у тебя богатая фантазия, Серёжа. А как бы я узнала, во сколько Ершов с компанией будет проходить по дороге?

Сергей пожал плечами:

- Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

— Классные стихи. Сам сочинил?

— Почти. Александр Сергеевич Пушкин немного помог.

— Некогда мне было литературой заниматься, мы с сестрой синхронным плаваньем занимались. Не буду я тебя обманывать, Серёжа, и оправдываться перед тобой тоже не буду. Думай, что хочешь.

Алина встала и гордо ушла к себе в дом, Сергей посидел немного, тоже встал и пошёл домой в Козино.

В ту ночь Алина не хотела никого убивать, но парни настойчиво лезли к ней с приставаниями, глупыми шутками.

— Мы тебя проводим, Алиночка, сегодня ночь на Ивана Купала, русалки по лесу бегают, — ухмыляясь, сказал Эдик.

— А что мне их бояться? Я — девушка. Русалок парням надо бояться. Их русалки могут в воду затащить. Не боитесь?

— Нет, — сказал Илья, — это сказки, легенды, тосты.

— Отобьёмся, — беспечно сказал Эдик, — у нас стволы есть.

— Два ствола, — уточнил Илья.

— О, как интересно. Пока́жите?

— Обязательно, — усмехнулся Эдик, — но позже.

Они шли по дороге, парни беззлобно, но пошловато шутили, Алина делала вид, что не замечает пошлости. Пацанов она держала на расстоянии, но и не отпускала их. Парни заводились всё больше и больше. Дошли до большой липы.

— Передохнём? — предложил Эдик.

Алина молча пожала плечами в знак согласия, и они свернули на поляну.

— Видите, — сказала девушка, — у дерева травы нет?

— И что?

— Это русалки тут хороводы водят, траву вытоптали. Меня в лес прогонят, а вас под воду утащат. Не страшно? А то уйдём.

Парням стало жутко, но они смело помотали головами:

— Сказки всё это.

Алина улыбнулась:

— Ну дело ваше.

Она разделась абсолютно догола и направилась к воде.

Парни, ошарашенные действиями девушки, глотнули из бутылки, текила приятно обожгла горло.

Алина осторожно входила в прохладную коричневато-прозрачную воду, дошла до глубины, поплыла на другой берег.

— Ну, кто ко мне? Кто смелый? Кто первый?

Парни удивлённо переглянулись: слишком смелые и откровенные действия девушки их смущали.

На дороге за кустами шум, смех, раздалась задорная частушка:

- Тёмно, тёмно, темнота,

Боюсь домой идти одна.

Дайте провожатого,

Парня не женатого.

— Клавка, тут все такие, выбирай любого.

Смех.

Алина застыла в воде, надеясь, что за осокой в воде её вряд ли разглядят, даже при свете месяца. Голоса стали удаляться.

— Это Ершов с компанией, — предположил Эдик.

— Ну, что же вы? — позвала Алина, в голосе её слышалось нетерпение.

— Иди, — сказал Эдик, — с её сестрой я был первый, а с ней ты будешь.

Илья торопливо разделся догола, вошёл в воду и поплыл к девушке.

Алина на глубине подплыла к нему, встала вертикально в воде, шевеля ногами, положила парню руки на плечи.

— Илюша, ты никогда не занимался этим в воде?

— Неудобно, дна не достаёшь. Может быть, лучше ближе к берегу.

— Не надо к берегу, здесь вдвойне приятней будет.

Алина резко ушла под воду, обхватила рукой ноги Ильи и резко потянула на дно. Парень забился, задёргался, сопротивляясь, но Алина неумолимо тянула его вниз. Тело Ильи обмякло, и он с выпученными удивлёнными глазами стал погружаться на дно.

Алина вынырнула.

— Эй, Эдик! У твоего друга состояние нестояния. Плыви сюда, помоги ему.

Эдик вошёл в Омут, поплыл, на поверхности воды он никого не заметил.

— Где вы?

— Здесь, у кустов.

Эдик встал вертикально в воде, перебирая ногами и вглядываясь в темноту у берега. Вдруг белое тело, извиваясь, проплыло под ним. Он не успел испугаться, как чья-то рука обхватила его ноги, и неодолимая сила потащила его вниз. Эдик боролся за жизнь дольше Ильи, но всё равно проиграл.

Алина вынырнула, жадно вдохнула воздух и поплыла к берегу. На берегу её колотила нервная дрожь, она старалась не смотреть на одежду пацанов, схватила свою в охапку, надела туфельки и побежала рядом с дорогой лесом, надеясь успокоиться и обсохнуть, благо, что обувь была без каблуков. У бетонки Алина остановилась, оделась, вышла на дорогу и направилась в сторону Калиновки.

— Алина!

Девушка обернулась. Ершов махал ей рукой, она ответила и пошла дальше. Алина старалась не думать о погубленных ей парнях, она поступила правильно, она отомстила за сестру. Дома девушка разделась, рухнула на кровать и забылась нервным беспокойным сном.

Утром полковник Муравьёв вызвал Сергея.

— Товарищ Гончаров, тебя генерал вызывает к себе. Поговорить с тобой хочет. Знаешь, где его участок в «Машиностроителе»?

— Так точно. Разрешите идти?

— Иди, Серёжа.

Генерал полиции возился с моторной лодкой у себя в эллинге. Японский мотор у лодки стоил как хороший автомобиль.

— Здравия желаю.

— А, Гончаров. Мы тут без чинов. Помоги-ка мне, сынок, спустить на воду лодку.

Тележка, на которой стояла лодка, по рельсам-направляющим устремилась к воде, Сергей придерживал её за корму.

Лодка закачалась на мелких волнах, её прижали к пирсу.

— Садись, участковый, на нос, покажу тебе твой участок с воды.

На малых оборотах вышли из заливчика, повернув налево, мотор увеличил обороты, и лодка по Калиновке устремилась к Волге. Нос посудинки летел, качаясь вверх-вниз, ветер охлаждал грудь, дул в лицо, уносил грустные мысли. Сергей думал, что Алина не так уж и не права, да и доказать ничего нельзя.

Генерал круто заложил влево, и лодка, сделав большой круг, развернулась носом к Калиновке. Мотор заглушили.

— А! Какой простор! — генерал развёл руки.

— Да, — согласился Сергей.

— Ну, в общем, так, Сергей Андреевич, дело прекращено, заявители забрали свои заявления. А тебе, участковый, премия за хорошо выполненную работу.

— Я вроде ничего такого не сделал.

— Не скромничай, Сергей Андреевич. Экспресс-анализ показал, что сын Лидии Мокушкиной является близким родственником Льва Машевского, предположительно — внуком. Своего сына он будет вспоминать всю оставшуюся жизнь — это понятно, но, по крайней мере, пить бросил, говорит, что есть кому клинику передать.  Это благодаря вам, старший лейтенант. Леониду Быковскому предложили пост прокурора области, правда, не в Европейской части России. Думаю, что это его утешит. Но это всё лирика, товарищ старший лейтенант. Теперь о главном. В посёлке «Крутые Берега» действует подпольное казино в клубе «Ривер Клаб» под нашим чутким наблюдением. Казино нам нужно в оперативном плане. Очень много оперативной информации оно нам поставляет. Ещё чуть-чуть, и ты бы его нашёл и обломал бы нам всю малину. А это нехорошо. Люди при звании туда не ходят, берегут честь мундира. А все остальные там культурно отдыхают. Не Лас-Вегас, конечно, и играют по-скромному. Сыновья людей в погонах бывает, что и не слушаются родителей и казино посещают. Так и случилось в прошлом году. Стал один товарищ подкапывать под прокурора Быковского, и Эдик с Ильёй очень сильно проиграли. И им предложили отыграться на желание. То есть, если выиграешь, то претензий нет, а если проиграешь, то выполняешь желание, и долг тебе прощается, а если не выполнишь, то отдашь двойную сумму. Желание было: поиметь сексуальный контакт с Юлией Воронцовой и заснять его на телефон. Срок — три дня. Желание не выполнимое, Воронцова слыла недотрогой, поэтому все думали, что Эдик принесёт деньги, попросит у папы и принесёт. Сумма не такая уж и большая. Но Эдуард принёс видео. Кто же знал, что эти два идиота изнасилуют девушку? Подкоп не удался. А теперь тому товарищу предъявлены обвинения в подстрекательстве к изнасилованию и доведения до самоубийства. Видео было им уничтожено сразу, но, видимо, Эдуард скинул его одной из сестёр, та выложила в интернет, а ты его нашёл. Всё. Копал яму прокурору, а выкопал могилу для себя.

— А если бы Бык… То есть Эдуард и Илья сейчас были бы живы?

— Всё было бы гораздо сложней, но получилось, как получилось. Несчастный случай. Ребята, наверное, устроили соревнования, кто глубже нырнёт, и не рассчитали силы. Есть подозрения, что Алина отомстила за сестру. Есть. Но подозрения к делу не подошьёшь. Доказательств нет, свидетелей нет, по крайней мере пока. Дело закрыто и сдано в архив. Хочешь, довезу тебя к Алине, кстати, она наша будущая коллега, на юриста учится. Так подвести тебя?

— Если не трудно.

— Не трудно. Поехали.

Алина, улыбаясь, с крыльца смотрела на Сергея.

— Какого нам дядечку замело. А вас, Сергей Андреевич, генерал-майоры по реке катают.

— Откуда ты знаешь?

— Что же я, лодку генерал-майора полиции не знаю? И зачем пожаловали, товарищ старший лейтенант? Обвинение мне предъявить?

— Официально заявляю, что дело прекращено и сдано в архив. Квалифицировали как несчастный случай.

— А моё умение задерживать дыхание под водой?

— К делу не приложишь. Я тоже умею стрелять из пистолета, грамотой награждён за меткую стрельбу и являюсь инструктором по рукопашному бою. А эти навыки опаснее, чем задержка дыхания. Пойдём на наши дрова посидим.

Они сели на дрова.

— Дело возбудили против одного типа́. О подстрекательстве к изнасилованию и доведении до самоубийства. Копал он под Леонида Быковского. Уж не знаю, каким образом, какая-то хитрая комбинация. Пацанов поставили на бабки. Они должны были или принести деньги, или привести доказательство полового акта с твоей сестрой. Как это соотнести с прокурором — мне непонятно, да оно и к лучшему. Меньше знаешь — крепче спишь.

— И из-за этой подставы умерли три человека?

— Да.

— Меня вызовут на допрос?

— Не думаю. Они и так всё знают, и мы же не знаем, что это за чел такой. Понятно, что не из простых лягушек. До суда может и не дойти, договорятся. И пацаны умерли очень вовремя.

— Хорошо, предположим, что я убила этих мерзавцев, только предположим. Разве я была не права? Разве они не достойны такой участи? Вот если бы твою сестру изнасиловали или брата убили, ты разве не застрелил бы негодяя?

— Нет.

— Почему?

— Я на страже закона, Алина. Ты занимаешься только спортом или где-нибудь учишься?

— Учусь. На юридическом. На пятый курс пойду.

— И кем собираешься быть?

— Адвокатом. Чтобы невинных защищать.

— К сожалению, чаще придётся защищать виновных, грязная работа. Иди лучше в нотариусы. Бумажку заверила и спишь спокойно.

— Там видно будет… В судьи пойду… Но Бык и Микки на самом деле изнасиловали мою сестру, а прокурор денег дал, чтобы дело закрыть.

— У прокурора и без денег есть рычаги надавить на отдел полиции.

— Может и так. Сынка прикрывал. Сестру насиловали, знали, что их отмажут. А то валил бы лес под Воркутой, их бы на зоне самих в девочек превратили.

— Под Воркутой тундра и леса нет, если человек может за себя постоять, то из него девочку не сделают, это всё сказки, что за такую статью на зоне опускают, и я не думаю, что сынок прокурора на зоне лес валил, в хозотряде бы перекантовался и вышел бы по УДО.

— Что такое «хозотряд»?

— Ну, кто-то должен же в СИЗО или на зоне баланду разносить, бельё выдавать и всё такое прочее по хозяйству. Вот только остался бы прокурор прокурором, если бы его сын сел? Всё равно под Быковского копнули. Я что тебе хотел сказать, Алина Николаевна: выходи за меня замуж.

Алина удивлённо посмотрела на него:

— Мы друг друга всего два дня знаем.

— Что делать, работа такая. Я офицер полиции и не могу позволить, чтобы преступница разгуливала на свободе. А так ты пожизненно будешь в хозотряде без права на условно-досрочное освобождение.

— Даже так. А подумать мне можно?

— Можно, — сказал серьёзно Сергей и посмотрел на часы, — пять минут тебе хватит?

— Не знаю.

— Под моей крышей тебе будет спокойно, а то закончишь учёбу, станешь работать судьёй, и тут найдутся пара свидетелей, которые видели, как трое зашли в Омут, а на берег вышла только одна. Такое наплетут, сама удивляться будешь, какая ты суперменша.

— Супервумен. И что, «моя крыша»? Теперь я должна броситься к тебе на шею с криком «Ваня, я ваша навеки!» — улыбнулась девушка.

— А почему нет? Только я Серёжа.

— Подумать я могу? Пять минут ещё не прошло.

— Не прошло, — согласился Сергей, — я подожду. Я понимаю, что ты порядочная девушка и не можешь сразу согласиться.

18.08.2022 г.

За территорией посёлка «Крутые Берега», но тоже на берегу Волги, появился гостиничный комплекс «Ривер Клаб» с прокатом катеров и яхт и собственно клуб с танцплощадкой, баром и рестораном, без казино, но игральные автоматы были в самом начале, потом их убрали.

В местном отделении полиции, расположенном в деревне Козино, все четыре населённых пункта особых беспокойств не вызывали. В Товариществе и посёлке жили люди состоятельные и состоявшиеся, сор из избы не выносили, сами разбирались со всеми делами, своих в обиду не давали.

Жители деревень Калиновка и Козино работали в соседнем городке, почти не беспокоя полицию. Зимой жизнь в округе замирала и оживлялась только летом.

И вот летом с шестого на седьмое июля случилось чрезвычайное происшествие: утонули два молодых человека: Эдуард Быковский, сын Леонида Семёновича Быковского, районного прокурора, и Илья Машевский, сын Льва Ильича Машевского, очень известного в Москве хирурга-косметолога.

Посередине между Калиновкой и Волгой протекала в лесу небольшая речка Солоха. Через неё проходила дорога от посёлка «Крутые Берега» до товарищества «Машиностроитель». Мост через Солоху нависал над старой плотиной. Там когда-то давно, ещё при царе, стояла мельница, и плотина образовывала водоём, местные жители его называли Омут — единственное глубокое место на речке. Глубина метра три, если не четыре, а то и все пять.

Вот в Омуте водолазы и нашли тела Эдика и Илюши. Парни были абсолютно голые, одежда их лежала под огромной липой, не сказать, что аккуратно сложена. Создавалось такое впечатление, что снимали её в спешке. И недопитая бутылка текилы стояла, прислоненная к стволу дерева. В крови утопленников, естественно, обнаружен алкоголь.

Начальник Козинского отделения полковник Муравьёв вызвал к себе участкового старшего лейтенанта Сергея Гончарова.

— Вот твоё первое серьёзное задание, Серёжа, — сказал Муравьёв, — расследовать обстоятельства смерти Эдуарда Леонидовича Быковского, двадцати двух лет, и Ильи Львовича Машевского, ему тоже двадцать два года было. Проживают в «Машиностроителе». Вышли из клуба «Ривер клаб», а до дому не дошли.

— Там вроде всё ясно, Олег Вячеславович, утонули спьяну. Это же висяк чистый: ни свидетелей, ни следов, вообще никаких зацепок. Дело же хотели закрыть.

— Не закрыли. И я с тобой согласен, Сергей. Но, по моему опыту, нераскрытых преступлений не бывает. Другое дело, что не все их можно довести до суда. Отец Быковского, прокурор, настаивает на проведении следствия, вот они вместе с Машевским заявления накатали.

Полковник протянул участковому две бумаги.

— Раскроешь, не раскроешь, но «дело» должно быть и как можно толще. Вот ещё тебе две бумаги, заключение экспертизы. С прокурорами не шутят, — полковник развёл руками, — приказ сверху.

— На чём основана, Олег Вячеславович, уверенность прокурора, что это именно убийство?

— Он прокурор — врагов море. И ещё, Серёжа, в прошлом году, летом, ещё до твоего прихода к нам, Эдуарда Быковского и Илью Машевского обвиняли в изнасиловании. Изнасиловали они некую Юлию Воронцову, она в Калиновке отдыхала у бабушки. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. Может быть, кто-то этим как раз и недоволен.

— Значит, состав преступления вполне мог быть. Можно мне ознакомиться с делом об изнасиловании Воронцовой?

— Нет, засекречено, только для служебного пользования. Сам понимаешь: изнасилование, подробности всякие. Но всё только со слов пострадавшей, обвиняемые всё отрицали, и медицинская экспертиза насилия не подтвердила. Не теряй времени. Нет, можешь, конечно, проверить Воронцовых, но вряд ли это тебе чего даст.

Полковник, как показалось Сергею, говорил несколько неуверенно.

— Утонули ребятки на Ивана Купалу, когда, по поверьям, русалки из воды выходят, и, по слухам, видели в лесу русалку недалеко от Омута.

— Да ладно? — удивился Сергей.

— И тем не менее. В мистику я не верю и тебе не советую. Короче, Сергей Андреевич, слухи надо прекратить и от прокуратуры по шапке не получить. Задание ясно, товарищ старший лейтенант?

— Так точно, товарищ полковник.

— Выполняйте.

— Есть.

Первым делом, Сергей решил снять показания с Быковского, лишняя бумага в деле не помешает, и прокурору надо показать, что полиция землю роет.

— Итак, вы уверены, Леонид Семёнович, что это месть?

— Не исключено.

Быковский — высокий, черноволосый мужчина, пятидесяти лет, уверенный в себе, недавняя смерть сына отразилась на его лице в виде тёмных кругов под глазами, а в самих глазах лихорадочный нехороший блеск.

— Получается, что изнасилование гражданки Воронцовой вашим сыном имело место быть?

— Исключено. Зачем моему сыну надо было кого-то насиловать? Под него и так местные девки пачками ложились. Одна удачно вышла замуж по залёту, теперь другие хотят также. Обвинение моего сына в изнасиловании какой-то девки — ложное.

— Сын с вами делился своими похождениями?

— Нет, но это очевидно: красивый высокий парень. И слухи, слухи. Здесь все про всё и про всех знают, как в большой деревне.

— Я тоже житель этой, как вы изволили выразиться, деревне. Однако, никакие слухи до меня не доходили.

— Вы давно здесь обосновались, старший лейтенант?

— С октября.

— Полиции у нас не очень-то доверяют и поэтому и не откровенничают. Моя семья живёт в «Машиностроителе» давно, с конца девяностых, каждое лето тут. Могли через сына и мне мстить, с моей профессией и должностью — ничего удивительного, врагов более, чем достаточно.

— Хорошо, допустим. Вы кого-либо конкретно подозреваете?

— Нет.

— Плохо. Вечером шестого июля ничего необычного в поведении сына вы не заметили?

— Нет, Эдик с Илюшей Машевским, как обычно, пошли в клуб и оттуда не вернулись.

Быковский отвернулся от участкового, чтобы тот не видел его эмоций, его слабость.

— И никаких слухов, Леонид Семёнович?

— Никаких.

— Тогда не исключён несчастный случай.

— Очень обидно, старший лейтенант, осознавать, что твой сын умер по глупости, спьяну. Ладно бы в Волге, но в Солохе?

— Вам легче будет осознавать, что его убили из-за мести?

— Да, особенно, если преступник понесёт заслуженное наказание.

— А изнасилование…

— Ещё раз вам повторяю, — Быковский грубо оборвал участкового, — изнасилования не было и быть не могло.

— Убийство это или несчастный случай, в любом случае, мы обязаны проверить. Подпишите протокол, пожалуйста.

— Несчастный случай исключён. Мальчики хорошо плавали.

— Разберёмся.

За воротами участка Сергея ждала взволнованная жена Быковского,  крепко сжатые кисти рук она держала на поясе. Из-за её плеча выглядывали испуганные дочери шестнадцати и восемнадцати лет.

— Товарищ участковый, я вас очень прошу, не надо расследовать смерть моего сына.

Она разжала ладони и показала две пятитысячные купюры.

— Мне очень нравятся виды Хабаровска, — улыбнулся Сергей, — тем более в двойном экземпляре, но сделать ничего не могу. Мне это дело поручил расследовать мой начальник, а его, в свою очередь, попросил, очень настойчиво попросил, ваш муж. Так что, если ваш муж опять попросит моего начальника… Ну, сами понимаете…

Льва Машевского участковый застал в пьяном виде. Его участок был соседним с участком Быковского. Хирург пил и рыдал, и, судя по всему, с самых поминок.

— Бедный, бедный мой сыночек, как ему было больно. Один сын, один. Зачем жил? Зачем всё это? Зачем мне теперь клиника? Кому мне её оставить? Говорил Рите: двоих надо детей, двоих. Не послушалась. Теперь ни одного, — Машевский налил коньяк в стакан. — У вас есть дети, молодой человек?

— Нет. Я ещё и не женат.

— Когда женитесь, двоих детей заводите, а лучше троих. Чтобы не было так: старость и одиночество. И дело жизни передать некому. Вам это не грозит. Что вы можете передать?

— Опыт.

— Опыт? Да, да, опыт тоже можно передать. А мне передавать его некому, молодой человек.

Машевский опорожнил стакан и налил ещё.

— Соболезную. Несчастный случай. Были нетрезвые, сил не хватило.

— Что вы такое говорите, молодой человек? Илюшенька вырос на Волге, он прекрасно мог плавать. То место, где нашли его тело, до берега было метров пять. Это не расстояние.

Толку от показаний Машевского было мало, но это будет лишний листок в «Деле». А ведь действительно: парни выросли у большой воды и хорошо плавали. Льва Машевского было жалко, его погибшего сына — ещё больше. Конечно, отцу сына он не вернёт, но хотя бы убийца понесёт справедливое и заслуженное наказание, если убийца есть и если он его найдёт.

Потом Сергей совершил обход соседей, который тоже ничего не дал. К погибшим парням у соседей претензий не было. Единственное, чего узнал участковый, это то, что ребята были вежливые и при встрече всегда здоровались с соседями.

Вечером Сергей Гончаров намеревался пойти в клуб «Ривер клаб», там об утопленниках, надо думать, знали больше.

В клубе гремела музыка, Сергей заметил у барной стойки двух своих знакомых из Козино, Максима Трофимова и Марию Антонову.

— Здорово, Макс, — Сергей протянул руку Трофимову, — здравствуй, Маша, — кивнул он девушке.

— А, старлей, — улыбнулся Макс, — отдохнуть решил?

— Какой отдых? Покой нам только снится. Работаю в поте лица.

— Бедненький, — пожалела участкового Маша.

— Вот именно. И надеюсь на вашу помощь.

— В смысле? — спросил Макс.

— В прямом. Эдик Быковский и Илья Машевский.

— Понятно. А конкретней?

— Что «конкретней», Макс? Всё. Всё, что знаете.

— Сладкая парочка, широко известная в узких кругах, как Бык и Микки.

— Бык — понятно, а почему Микки?

— Машевский, Мышевский — мышь, — стала объяснять Маша, — мышь — Микки Маус, очень длинно, короче — Микки.

— В этой парочке Илья не мог быть Машей? Извини, Маш.

— Ничего. Они нормальные ребята. Были…

— А что, их в Омуте нашли сцепленными? — спросил Макс.

— Нет.

— А что тогда гонишь?

— Я обязан отработать все версии.

— Это ложная версия. Я понимаю, модные веяния и всё такое, но здесь такое не прокатит. Илья у Эдика даже не шестёрка. Ведомый — да.

— Ты ошибаешься, Максик, — сказала Маша, — я сильно подозреваю, что Илья — мозг, он всё придумывал и выпускал вперёд наглого Эдика.

— Что «всё придумывал»? Поясните, Мария.

— Всякие пакости, развлекались ребятки.

— В прошлом году на них была заява, что они изнасиловали некую Воронцову Юлию. А отец Эдуарда утверждает, что этого не может быть, у них и так баб хватало.

— Баб хватало, — согласился Макс.

— Но это не означает, что они не могли никого изнасиловать, — сказала Маша, — судя по подлости характера, вполне могли.

— Отец Быковского утверждает, что насиловать кого-либо Эдику не имело смысла, под него девки добровольно ложились. Мол, у одной получилось удачно выйти замуж по залёту, и другие решили попробовать.

— Это кто же такая? — удивился Макс.

— Это Валька Курицына, сейчас у неё фамилия красивая — Родина, — догадалась Маша.

— А-а-а, Серый, так это совсем другая история. Во-первых, они друг друга знали с детства. Олег Родин в Калиновке каждое лето у бабушки жил. А как с армии пришёл, так он с мая по сентябрь тут был. Отец его что-то из Китая возил на продажу. Он сказал, что лето — не самый лучший сезон для торговли, мол, пусть Олег до осени отдыхает, сил набирается. Вот он и набрался. Валюхе в мае как раз восемнадцать исполнилось, а в августе она поняла, что залетела. Олежек, как истинный джентльмен, предложил ей пожениться. Теперь у них трое детей. Видел, какой особняк на берегу Волги у Калиновки отгрохали? Берег бутом укрепили, а это такие деньги.

В голосе Макса сквозила зависть.

— На чём же поднялся? — спросил Сергей.

— Не знаю, на каких-то тендерах.

— Мы отвлеклись от наших героев.

— Девки вешались на шею, — сказал Макс, — и тому, и другому. Но к Юле и её сестре Алине это не относилось.

— У Воронцовой была сестра?

— Да. Она недавно опять появилась в клубе.

— А Юля?

— Юля пропала, не появлялась.

— А почему?

— А кто спрашивал? Так вот, — продолжил Макс, — бабы, они же на деньги падки. У кого больше денег, тот и красивый. Но деньги у местных пацанов в основном папашины. Пацаны к этим деньгам отношения не имели, ну, имели, конечно, косвенное.

— А у Юли и Алины, — продолжила Маша, — деньги свои были. Им не сынки денежных папаш были нужны, а мужчины, которые сами могут зарабатывать. Они спортсменки. Русалки.

— Почему русалки?

— Команда по плаванию у них так называлась, — пояснил Макс, — «Подмосковные русалки». Сборы там всякие, соревнования, поездки за границу, за это же всё платят. Деньги у девок с раннего детства были. Поэтому они под Эдика и Илью точно бы не легли.

— И Эдика и Илью это злило?

— Не знаю, Серый, не могу сказать.

— В ночь с шестого на седьмое июля Быковский и Машевский из клуба одни вышли?

— Ну, Серый, кто же помнит? Вон у вышибал спроси, они, может быть, вспомнят.

— Спрошу. Протокол напишу, завтра зайду, подпишите?

— Конечно, за бутылку пива.

— Я тебе дам, за бутылку пива! — возмутилась Маша.

— Вот, а ведь ещё не жена, — пожаловался Макс. — Подпишем, конечно, не вопрос.

— Спасибо. А, кстати, когда свадьба?

— В сентябре. Пригласим.

— Приду.

Последний вечер двух друзей не дал участковому никакой зацепки. Всё как обычно: пили, веселились. Никто друг за другом не следил. По словам бармена, Бык и Микки, взяли полулитровую бутылку текилы, по сто грамм выпили у стойки, как положено, с лаймом и солью, остальное прихватили с собой. С кем ушли, бармен не заметил.

Охранники у дверей вспомнили, что в ночь с шестого на седьмое первой из клуба вышла Алина Воронцова, а за ней Эдуард с Ильёй, но пошли они вместе или нет, этого охрана сказать не смогла, не видели, впрочем, дорога в «Машиностроитель» и Калиновку здесь только одна — через лес.

Сергей понял, что надо допросить Алину Воронцову, судя по всему, она последняя, кто видел Быковского и Машевского живыми.

***

Утром Сергей Гончаров появился в Калиновке. Дом Воронцовых — обычная русская пятистенная русская изба, русской печи внутри не было, готовили и обогревались газом, но дрова во дворе были, заготовленные для летней кухни и бани. Во дворе Гончаров увидел девушку среднего роста, крепко сбитую, спортивного телосложения, со светло-русыми, почти белыми длинными волосами, убранными в хвост.

— Девушка, вы случайно не Алина Николаевна Воронцова будете?

— Почему случайно? — неприветливо ответила девушка. — Это мой дом, моей бабушки. А вы кто?

— Я Сергей Андреевич Гончаров, ваш участковый.

Старший лейтенант сверкнул корочками.

— Ну, хорошо. И что дальше?

— Где ваша сестра Юлия Николаевна?

— Умерла в прошлом ноябре. Приняла большую дозу снотворного.

Девушка смотрела на участкового безразлично, но, как-то напряжённо. Повисло неловкое молчание, но Сергей всё-таки при исполнении и вынужден продолжать опрос.

— Соболезную, но, может быть, вы знаете, что произошло с ней прошлым летом?

— Конечно знаю: её изнасиловали, и именно это она и не пережила. А вам зачем?

— С шестого на седьмое июля в Омуте утонули Эдуард Быковский и Илья Машевский. Слышали?

— Конечно.

— Вот проверяю: не связана ли их смерть с тем случаем?

— Связана. Я лично их придушила и тела сбросила в Омут.

— А почему вы?

— А кто ещё?

— У Юлии Николаевны мог быть молодой человек…

— Не было и нет у нас с сестрой никаких молодых людей. Некогда, спортом мы занимаемся и, извините за интимные подробности, нам не до личной жизни. У меня ещё есть надежда на личную жизнь, а у Юлечки уже никогда не будет, её в свадебном платье и похоронили, а всё из-за этих сволочей. Убить их мало.

Алина всхлипнула.

— Второй раз их убить вряд ли получится.

— А жаль.

— По словам охраны, вы, Алина Николаевна, шестого июля из клуба вышли вместе с потерпевшими Быковским и Машевским.

— Не вместе. Я вышла первая, а они за мной увязались, подкатывать начали, но я их отшила и ушла вперёд.

— Это кто-то может подтвердить?

— Кто может подтвердить в лесу? Ёжик? А нет, может. Когда я у «Машиностроителя» свернула на бетонку, меня окликнул Кирилл Ершов.

Бетонка проходила вдоль забора «Машиностроителя» и вела в Калиновку, Гончаров сам по ней только что прошёл.

— Проверим. Вы от них ушли до Омута или после?

Алина задумалась.

— По-моему — до. После того, что они сотворили с моей сестрой, я была очень испугана, Быку и Микки доверять было нельзя. Ещё вопросы есть?

— Пока нет.

Сергей сел на дрова писать протокол допроса.

— Прочитайте, Алина Николаевна. Вот здесь напишите: «С моих слов написано верно». И распишитесь.

Сергей сошёл с тропинки к Омуту. Обошёл огромную липу, подошёл к берегу. Вода тёмно-прозрачная от торфа. И действительно, не такой уж и большой водоём, метров двадцать до другого берега. Чёрные брёвна и камни на месте бывшей плотины образуют небольшой порог, и вода журчит, сбегая с него. Кусты ивы у моста и по всему противоположенному берегу нависают над водой, единственный подход только с этой стороны. Трава устилала поляну от липы до самой кромки воды, и только под большим деревом травы не было, следов тут нет и быть не могло. Осока росла на мелководье. Что-то таинственное витало в воздухе, стало как-то немного жутковато, может быть, здесь на самом деле русалка обитает? Зачем в лесу мельница была нужна?

Осмотр места происшествия ничего не дал.

Вечером Сергей опять пришёл в клуб. Макс встретил его радостным криком:

— Серёг, отдыхать или опять работать?

— Отдыхать.

— А как же работа?

— Работа работается.

— Молодец. Коктейль?

— Да шучу я, Макс, я при исполнении. Какой коктейль? Просто хочу создать неформальную обстановку. Кирилл Ершов интересует.

— Эх, Серёга! — несколько расстроенно произнёс Макс. — Возьми хотя бы безалкогольный для неформальной обстановки.

— Хорошо. А ты Ершова приведи.

— Я стал неформальным агентом полиции? Или как это называется?

— Добровольным, — подсказал Сергей. — Погибли ваши товарищи…

— Они нам не товарищи, — перебила его Маша.

— Всё равно, знакомые.

Кирилл — высокий красивый молодой человек, сын известного в Москве стоматолога, непонятно чему улыбаясь, подошёл к стойке бара.

— Что? — спросил он.

— Говорят, что ты русалку видел? — задал вопрос Макс.

— И не один я. Ночь была на Ивана Купалу.

— И вы искали цветок папоротника? — подколол Максим.

— Вот нам больше делать нечего, Макс?

— А Быка с Микки видели? — задал вопрос уже Сергей.

— Видели. Они под большой липой у Омута стояли, пили.

— Русалки рядом не было? — зубоскалил Макс.

— Нет, не было, — вполне серьёзно ответил Кирилл, — они одни были.

— Так русалка от них и бежала. Да, Киря? Бык и Микки её перепугали до смерти.

— Я её не спрашивал, Макс, — отмахнулся Кирилл, — может, и от них.

— Никого больше не видели? — спросил Сергей.

— Никого. Алину на бетонке догнали, она домой в Калиновку возвращалась.

— Алину мы и сейчас можем видеть. Вон она. Ты расскажи подробней о русалке, — попросил Макс.

— Что там рассказывать? Мы её мельком видели. Голая девушка с распущенными светлыми волосами, белая-белая, как рыбье брюхо.

— Ну, это вам спьяну бабы голые мерещатся, — подколол Макс.

— У нас свои были, — обиделся Кирилл. — А русалки здесь водятся. Местные рассказывают, что когда-то давно, помещик изнасиловал дочь мельника, и она с горя и позора утопилась в Омуте и превратилась в русалку.

— И часто ты русалок видишь? — спросил Сергей.

— Первый раз, но местные их видят постоянно.

Разговор завертелся вокруг разных таинственных случаев.

— Серёж, — Маша дотронулась до руки участкового, — ты уже полчаса на Алину пялишься, иди, сними с неё показания.

— Я утром уже снимал.

— Иди ещё раз сними.

— Но пока только показания, — пошло пошутил Макс.

— Да ну вас, — как бы обиделся Сергей и направился к Алине.

Старший лейтенант по-гусарски перед ней кивнул головой, щёлкнул каблуками.

— Разрешите вас пригласить, сударыня?

— О, давно не виделись, — улыбнулась девушка, она явно была не против.

— Я даже успел соскучиться, — улыбался Сергей.

Они перемещались в танце по залу и разговаривали.

— Алиби твоё подтвердилось. Ершов тебя видел в ту ночь. И Быка с Микки одних под липой видели.

— Ты на работе, старший лейтенант, или отдыхаешь?

Глаза девушки блестели озорством.

— Совмещаю приятное с полезным, — немного смущаясь, ответил Сергей.

— Что здесь приятное, а что полезное? Вот недаром вас раньше легавыми обзывали. Легавая — это собака такая, они птичек в траве ищут.

— Я знаю и не вижу ничего обидного. А ещё Ершов русалку видел. Говорят, что давно какой-то барин обидел дочь мельника и она с горя утопилась, а потом превратилась в русалку.

— У вас неверные сведения, старший лейтенант. Дочь мельника не утопилась, а родила ребёнка от графа Воронцова. Граф отстегнул денег мельнику, как приданное для дочери, отстегнул прилично. Мельник построил более мощную мельницу на Калиновке, а дочка его вышла замуж, и её потомки получили уличную кличку Воронцовы, которая затем превратилась в фамилию. Понятно? Нас много было в Калиновке, но все разъехались кто в Москву, кто в Тверь, кто в Питер.

— Так ты графских кровей?

— Не обязательно. Да кто знает, сколько детей было у дочери мельника. Один от графа, а остальные от мужа, простого крестьянина. А в русалку моя сестра превратилась. Она же умерла незамужняя и самоубийца. Такие превращаются в русалок. А ты ищешь, кто убил её убийц.

— Бык и Микки её же не убивали.

— Да-а-а, — протянула Алина, — если бы не они, Юлька была бы жива и здорова. Сейчас бы тут с нами была.

— К сожалению, она имела неосторожность подставиться.

— Подставиться?! Скажи ещё, что в коротких юбках ходить нельзя. Девушке прийти одной на дискотеку ты называешь — подставиться? Какие же вы мужики сволочи!

К удивлению Сергея, Алина выбежала из клуба и скрылась в ночи. И ему ничего не оставалось делать, как пойти её искать.

Он нашёл Алину на лавочке под большой елью.

— Извини, глупость сказал, — Сергей ласково обнял девушку за плечи, она не сопротивлялась.

— У меня работа такая, — продолжил он, — отцы пацанов очень переживают из-за гибели сыновей, извелись все.

— Ты думаешь, что мой отец отнёсся равнодушно к гибели дочери? Одной больше, одной меньше — неважно. Он почернел весь, глядя на дочь. Вам, мужикам, не понять, какое унижение перенесла моя сестра. Вернее, не перенесла. Всё забросила, ничего ей не хотелось. А из вашей ментовки пришло письмо, что дело передаётся в отделение по месту прописки потерпевшей. Туда вызвали Юльку, посмаковали её показания, а через месяц пришло письмо из нашего отделения, где сообщалось, что дело передаётся в отделение по месту совершения преступления. Потом оттуда в наше, а из нашего в ваше. Они издевались. Юлька всё это не выдержала, сломалась. Отец хотел сам расправиться с мерзавцами. Я отговорила. Сказала: «Убьёшь, как собак, а посадят, как за людей». Хорошо, что сдохли эти уроды, отец немного успокоился, может быть, в себя придёт.

— Что в себя придёт, это хорошо, а вот отец Микки пьёт, говорит: кому он клинику оставит? Вся жизнь насмарку. Единственный сын.

— Воспитывать сына надо бы лучше, — зло сказала Алина, — клинику свою он может внуку оставить.

— У него нет внука.

— Есть. Лидка Мокушкина от Ильи залетела, родила в мае, правда, Илья сына не признал.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Мы с Лидкой через дом живём. Ильёй сынка назвала. Илья Ильич.

— Надо будет сообщить Машевскому, может быть, пить бросит и Лидке твоей помощь будет.

— Сообщи, — равнодушно сказала Алина. — А вообще Бык с Микки уроды ещё те: пацанов на деньги разводили, девок на секс. Меня сестра в клуб долго не пускала, чтобы я на этих уродов не нарвалась. А сама вот…

Алина замолчала, смахнула слезу.

— И как же так получилось?

— Как? Проходу не давали, за руки хватали, пока в Калиновку шли. А не доходя до бетонки затащили в кусты, опустили на четвереньки, слегка придушили и начали по очереди.

— Жертву слегка придушивают, чтобы кровь к половым органам поступала, — пояснил Сергей.

— Может быть, не знаю, — мотнула головой Алина.

— А мне сообщили, медицинская экспертиза факта насилия не подтвердила.

— Ты прикалываешься? А лишение девственности, кровоподтёки на шее и с внутренних сторон бёдер? Я сама всё видела!

— Алина, успокойся, я дела не видел. Что мне сказали, то и говорю. Дело прекращено из-за отсутствия состава преступления.

— Да-а-а? А вот это куда деть? — Алина достала из заднего кармана джинс айфон. — На, смотри.

На экране айфона развернулось неприличное действие: девушка стояла на четвереньках, и к её обнажённым бёдрам и ягодицам прижимался мужчина, совершая ритмичные движения, другой мужчина в это время держал её за шею, из-под руки которого виднелось искажённое страданием бледное девичье лицо.

— Это Юлька, — чуть слышно прошептала Алина, — это с ней так. В джинсах она была и никого не провоцировала.

— Никого не провоцировала… Откуда у тебя это?

— Из интернета. Нашлись добрые люди, подсказали, где скачать.

— Ролик был таким коротким изначально или ты его обрезала?

— А что ты так возбудился? — подозрительно спросила девушка. — Понравилось?

— Легавая всегда возбуждается, когда чует дичь. Я вопрос задал, жду ответа.

— Нет, я ролик не укорачивала, это всё, что было.

— Ага. Итак, его снимали не для того, чтобы выложить в интернет, слишком короткий. А тогда зачем?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне тут ещё спрашивать? Интересно, когда его выложили?

— Три дня назад.

— Три дня назад?

— Да, а что?

— Ничего, ладно, пойдём, я тебя до дома провожу. Скинь-ка мне ролик.

Они брели по дороге к «Машиностроителю» при свете луны, болтая о пустяках, на мосту через речку остановились.

— Странно всё-таки, — сказал Сергей, — мельница среди леса.

— Это сейчас здесь лес, а раньше поля были. С той стороны Козинские, а с этой наши, Калиновские. Кусты только по речке были. А знаешь, почему она Солохой зовётся?

— Нет.

— Солохой у нас зовут неопрятную женщину. Видишь, кусты по берегам, как волосы неопрятной женщины спутанные. А ещё так называют русалку.

— К чему это?

— Просто так.

— Понятно. Ты занимаешься плаваньем, а каким?

— Синхронным. К чему это ты?

— Просто так, для общего развития.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)