GusevAnatoly

Барыня слабо улыбнулась мёртвыми губами и исчезла.

Никита проснулся в холодном поту, перекрестился и бросился на колени перед образами. Он неистово молился, и казалось ему, что за спиной стоит мёртвая барыня, улыбается горестно и укоризненно качает головой.

Много лет назад помещик Шелихов у своего крепостного крестьянина Никиты Аникеева сына Колесникова младшего сыночка Ванечку забрал к себе на Москву в услужение. Ванечка у француза, что у Шелихова жил, поварскому делу учился, хорошо выучился, добрый из него повар получился, барин им перед гостями хвастался. Ванечка всю европейскую кухню знал: и французскую, и итальянскую, и немецкую и, конечно, русскую. И жениться барин позволил. Взял Ваня в жёны Глафиру — экономку у господ Шелиховых.

А Никита остался бобылём век свой доживать, жена у него давно умерла. Соседка, слава Богу, приходила, печь топила, еду готовила. Не бесплатно, конечно, продукты, а иногда и копеечку Никита ей давал. Сам он колёса для телег делал, знатные колёса делал, этим и жил, да ещё сельчане давали ему Христа ради еду, кто что мог.

Жил и радовался за детей. А что? Иван в поле не пашет, рожь не сеет, от урожая не зависит, всегда при еде, обут, одет, напоен, накормлен. Да пришла беда: пропал у барина серебряный столовый сервиз, очень дорогой. Почему он подумал, что это его экономка с поваром обворовали — Бог весть. Да только барин сказал, что или пусть сервиз вернут, или на каторгу под Оренбург пойдут. Согласен барин, чтобы и деньгами вернули, если сервиз тати уже продали. Да где же такие деньги взять? Никита думал, маялся: детей-то жалко. А где-то на второй день, как он узнал о беде, выход и подвернулся.

Каждую осень оставалась у Никиты ночевать вдова помещика Азарьева. Возила она оброк, собранный со своих крепостных, в Дворянский Заёмный банк, вкладывала деньги под пять процентов годовых. И всегда оставалась у Никиты, опасно по ночам ездить, разбойнички шалили под Москвой.

Барыня была бедная, сама возком правила. Оно и понятно, не так много у неё крепостных, не разгуляешься.

В тот день барыня задержалась в Москве и вечером опять приехала к Никите. Деньги она положила в банк, а проценты сняла, деньги ей зачем-то понадобились. И Никите об этом сказала и деньги показала, правда, ассигнациями, но именно почти та сумма, которую требовал от Ванечки помещик Шелихов.

Всю ночь ворочался Никита на печи. И убивать невинную душу грех, но ведь и деньги давать в рост тоже грех, пусть даже и банку, не по-божески это. А Ванечку с Глашенькой угонят на каторгу в этот Оренбург проклятый? И не знай, где он и находиться. А деточки их? Они-то как? А барыня всё равно старая, высохла вся, ей, поди, лет пятьдесят уже, помирать пора, а она деньги в рост даёт, грешит. А тут как мученица пред Господом и предстанет, а он ей грехи спишет.

Под утро решился Никита на убийство. Наложил подушку барыни на лицо, она тихо умерла, смирно, так, дёрнулась пару раз и затихла навеки.

Завернул Никита тело барыни в рогожу и положил в возок. Тишина стояла жуткая, большая луна светила мёртвым светом, листья застыли на ветвях, не шелестели. Дорога к поместью Азарьевых пролегала возле болота, вот он туда труп барыни и кинул, а лошадь хлестнул вожжами, чтобы быстрей прочь шла. Где-то в чаще леса филин ухнул, и листья осины, что стояла между болотом и дорогой, дрожали без ветра. Никита перекрестился три раза и пошёл домой.

Когда соседка пришла стряпать, он уж на печи лежал.

— А барыня куда делась?

— Ещё до света уехала, торопилась куда-то.

Соседка молча загремела горшками, а Никита решил немедленно ехать в Москву, деньги, полученные убийством, руки жгли.

А Иван, как оказалось, уже не жил в особняке Шелихова. Он с семьёй перебрался в дом к рязанскому дворянину Зарецкому. Зарецкий отдал Шелихову за сервиз и Ванечку с семьёй выкупил. Да вот только у этого рязанского дворянина поместья-то не было, совсем, воинской службой жил. Да пришлось ему в отставку выйти по ранению, а жить-то как-то надо. И придумал Зарецкий покупать подростков мужского полу, обучать их поварскому делу, а затем продавать. Покупал он их по два-три рубля, а продавал по сто. Конечно, поить, кормить, одевать приходилось, но дело всё равно выгодное. Под него он и сманил Ивана Никитина сына Колесникова от господ Шелиховых. И историю с сервизом придумал тоже он, не так уж Шелихов был и неправ, когда Ванечку подозревал в краже сервиза.

— Что же ты мне об этом не сказал, Ваня? — упрекнул отец сына.

— Откуда же я знал, тятя, что вы деньги добывать удумаете?

Деньги Иван у отца забрал, деньги пригодились, из крепости с семьёй выкупился, дом у него теперь свой в Москве на Воронцовом Поле. И с Зарецким они хорошо развернулись, не только поваров готовят, но и экономок, и горничных, и мажордомов.

А к Никите с тех пор стала являться барыня. Во сне он её видел, а днём она всегда за его спиной стояла. Бывало, днём резко обернётся, увидит мельком её платье, перекрестится, молитву прочитает, а пройдёт мал срок, и барыня опять за спину встанет. Мучила его барыня: то из-за печки появится, то с полатей глянет, то в сенях чем-то загремит.

Мучился так Никита года три, а потом попу в грехе покаялся. Наложил на него их сельский священник храма Николая Чудотворца епитимью, сидел Никита на хлебе и воде, часами на коленях перед иконами простаивал, даже на горохе, бесполезно: барыня всё одно за спиной стояла и по ночам приходила, смотрела на него с укором.

— Совесть тебя мучает, Микита, а совесть — сие глас Божий. А как её успокоить? Только искренним раскаяньем и муками.

Никита вздохнул и горестно спросил:

— Что же душа барыни не успокоится никак? И молюсь за неё, и свечки ставлю?

— Пути господни неисповедимы, видать, и барыня не без греха. Что ты о её жизни знаешь? Ничего.

— Так делать-то что, батюшка?

— Благословляю тебя идти в суд, Микита, — посоветовал священник, — на дыбе повисишь, не без этого, плетей отведаешь, кандалами позвенишь. Не обязательно в Оренбург отправят, могут и в Рогервик, есть такой город на Балтийском море, там камень ломают. М́́у́ку примешь, Микита, глядишь, барыня от тебя и отстанет. Иди, Микита, Господь милостив.

Судья был удивлён до крайности.

— Азарьеву? Так её ребятки Ваньки Коршуна убили. На расспросе-то они упирались, а под пыткой всё рассказали. Да и возок её с лошадкой на базаре обнаружили. От них человек продавал. Мозги у тебя набекрень, мужик, не иначе. А ну-ка, ребятки, не в службу, а в дружбу, дайте ему двадцать плетей, авось у него мозги назад встанут и будет знать, как людей от службы государевой отвлекать.

Никите отвесили двадцать плетей и хороший пинок. Шёл он домой, понурив голову, и чуял барыню за своей спиной. Ночами барыня не приходила, дала выздороветь от плетей, а как только раны зажили, опять появилась.

Сельский священник тоже был несказанно удивлён.

— Вот так просто и отпустили? Чудные дела твои, Господи. Не отчаивайся, Микита. Преступил закон, не отчаивайся, но опять восставай, примись за тот же труд и непременно останешься победителем.

— О Господи, да каким победителем, батюшка? Вон она за вами стоит, барыня-то мёртвая. Куда же мне идти за наказанием, к императрице что ли?

— К ней. К матушке нашей Екатерине Алексеевне, в город Санкт-Петербург. Деньги на дорогу есть?

— Есть.

— Вот и славно. Челобитную напишем, и благословлю тебя в дорогу.

А почему бы не съездить? Какое хозяйство у бобыля? Никакое, ничего его не держит, никакой скотины нет, даже кошки. А паспорт есть, барин выправил, чтобы в Москву на рынок ездил беспрепятственно, колёса свои продавал.

До Петербурга Никита доехал — слава Богу, да только по летней поре императрицы в городе не оказалось, в Царском Селе она. Пришлось туда идти.

Императрица Екатерина Алексеевна садилась в карету, граф Кирилл Григорьевич Разумовский подал ей руку, как вдруг из толпы зевак, собравшейся посмотреть на государыню, прорвался крестьянин, с ходу бухнулся на колени, прямо в пыль, а в вытянутых руках его белела бумага.

— Не погуби, матушка! — отчаянно крикнул он.

Екатерина Алексеевна приняла бумагу, бегло прочитала её, удивлённо приподняла брови и приказала:

— Подержите в карауле его до моего возвращения.

Из-за спины императрицы на Никиту с жалостью смотрела мёртвая барыня.

Вечером, прочитав ещё несколько раз челобитную, Екатерина Алексеевна долго думала, стоя у окна, а потом потребовала к себе Степана Ивановича Шешковского.

Вскоре перед императрицей пристал небольшого росточка худощавый человечек с холодным и умным взором. Перед этим человеком трепетал весь Санкт-Петербург, уж на что бунтовщик и вор Емелька Пугачёв думал, что никого на свете не боится, ан нет, ошибся казак, Степан Иванович умел внушить страх и заставить уважать себя.

Покойный муж Екатерины Алексеевны, император Пётр Фёдорович, своим указом уничтожил тайную канцелярию, другими словами, тайную политическую полицию, но, взойдя на престол, императрица возродила её. Без всякого указа, сама по себе возникла тайная экспедиция, а возглавил её Шешковский. Ну, а как власти обойтись без политического сыска?

— Степан Иванович, прочти сию бумагу, — сказала Екатерина Алексеевна, — и скажи своё мнение. Я знаю, что ты особый дар имеешь понимать простых людей и до точности доводишь труднейшие разбирательства. А сему крестьянину не даёт покоя мёртвая барыня ни днём ни ночью.

Шешковский внимательно прочитал челобитную Никиты Колесникова.

— Могу к себе забрать сего бедолагу. Ручаюсь, что он навсегда забудет свою мёртвую барыню.

— Да знаю я, как ты, Степан Иванович, — улыбнулась, императрица, — кнутобойничаешь помаленечку. Я вот думаю учредить совестный суд на основании естественной справедливости, чтобы судья судил, руководствуясь голосом сердца, а также человеколюбием и почтением к особе ближнего своего. Этот крестьянин явно невменяем. Можно ли его судить обычным судом? А сколько таких по России? Сколько совершается преступлений при особо неблагоприятных стечениях обстоятельств? Драки по пьяному делу из-за дурацкого русского ухарства вплоть до мёртвого тела? Случается, что убивают, только не со зла и не по злому умыслу. Суды наши завалены делами о колдовстве, о разделе имущества и прочей мелочи. Надо их разгрузить.

— Так-то оно так, матушка, на деревне так и говорят: как судить будем, по закону али по справедливости?

— Вот видишь! Глас народа.

— Да баловство всё это, матушка. Вменяем этот мужик или невменяем, а всё равно он убийца. И наказать его придётся.

— Нет, Степан Иванович, — возразила императрица, — как его Господь наказал, нам его так не наказать. Не подвластен он нам, и мёртвая барыня останется при крестьянине до конца его дней. Суд совести — самый суровый суд в мире.

И, немного подумав, Екатерина Алексеевна добавила, обращаясь к секретарю:

— Выдать Никите Аникееву сыну Колесникову пятьдесят рублей на дорогу и ещё сто рублей на жизнь. Как Господь его наказал, страшнее его никто не накажет.

08.04.2022 г.

Сойдя на своей остановке, Вася заметил, как четверо таджиков пристают к девушке. Девушка на контакт с ценными иностранными специалистами идти никак не хотела и отбивалась, как могла. Василий мгновенно понял несправедливость ситуации и, не теряя времени, ринулся в драку. Таджики отлетали от Васиного кулака резиновыми мячиками, он раскидал их как щенков белогубых. Досталось и подъехавшему полицейскому патрулю. Полицейские получили по корпусу и морде, а у лейтенанта сорвал случайно с левого плеча погон. Не разобрался Вася, поддатый был.

Документов у Василия не оказалось, иностранные специалисты в один голос утверждали, что это он напал на них с националистическими лозунгами. Девушка придерживалась другой версии.

— Вы подтверждаете заявление гражданки?

— Подтверждаю. Какие националистические лозунги? У меня во взводе узбек служил. Он и чечен меня раненого тащили через «открытку», от «птичек» отстреливались, жизнью рисковали, чтобы мою спасти.

— Узбек. А это таджики.

— Есть разница? — искренне удивился Вася.

— Ну, хорошо, допустим, — сказал дознаватель, — а погоны зачем с полицейского сорвал?

— Да выпивши я. Невменяем я, иногда шарики за ролики могут заскакивать. Пуля у меня в голове.

— Какая пуля?

— Вражеская.

Вася смотрел на дознавателя честными, слегка пьяными глазами.

— Проверим, — сурово сказал дознаватель.

Послали на экспертизу, сделали рентген головы, после чего Васю отправили спать в «обезьянник» отдельно от иностранных специалистов, чтобы он их во сне случайно не покалечил.

Утром пришло медицинское заключение. Дознаватель прочитал, нахмурил брови.

— «Смерть наступила в результате пулевого ранения в голову». Чего? Они там спирта перепили? Трупа не видели, а такое заключение дают.

— Медикам видней, — примирительно сказал Вася. — Пуля есть?

— Есть.

— Тогда отпускайте.

— Куда?

— На кладбище. У нас с прогулами знаете, как строго.

Василий в строгом тёмно-синем, почти чёрном костюме, в белой рубашке и при галстуке посмотрел на испуганное лицо дознавателя невинными голубыми глазами.

23.05.2025 г.

— Вот говорила тебе, — упрекала свекровь сноху, — не надо было Мишку Мишкой называть. Вот мой сыночек и ушёл, а вместо себя его оставил.

— А как его ещё назвать? Он на Михаила родился.

— Ты — комсомолка, могла бы и не соблюдать. Других имён что ли не было?

— Но это же ваш внук, мама.

— Внук! Жена найдёт другого мужа, а мать сыночка никогда. Выйдешь замуж за кого-то другого, и нет у меня внука.

— Да что вы такое говорите, мама?

Война грохотала далеко на западе, потом и с юга зашла, но здешний край не затронула. Фронту не только боеприпасы да оружие требовалось, но и хлеб, подсолнечное масло, мясо, а махорка, может быть, даже больше всего. Всё это легло на женские плечи, а вместо мужиков приходили похоронки. А женщины пахали на фронт и на себя, рыдали от усталости и безысходности и снова пахали.

Плачь, не плачь, а личное хозяйство не бросишь: сад, огород, скотина. А как без коровы? Детей не поднять. Как говорится, пусти бабу в рай, она и корову за собой потащит. Корова — кормилица, а сколько ей сена надо. Михаил в 1941-м на фронт ушёл, всё ждали, надеялись, что война закончится, придёт Миша, и им легче будет. Теперь надеяться не на кого, только на себя. Помогали друг другу, и колхоз выручал, да мужики увечные, что вернулись с войны, тоже помогали как могли, не бесплатно, конечно, за бутылку самогона, водку-то где взять?

Вон Вовка Лапин всем помогал и на тракторе, и на лошадях, косил, пахал, всё делал и пил безбожно. Это и понятно, ранение у него было уж больно срамное. Бабы его жалели, да бабья жалость нужна была Вовке, как зайцу махорка.

Осенью 1943-го года, после освобождения Киева, лейтенанту Лапину Владимиру Ивановичу присвоили очередное звание. И он, старший лейтенант, вышел из комендатуры при погонах, во всём новом. И тут воздушный налёт. Ну не хотелось Вовке во всём новом шлёпаться в осеннюю грязь, и он аккуратно встал на четвереньки, на локоточки и коленки. Осколок от немецкой бомбы пролетел строго между Вовкиных ног, срезав как бритвой всё мужское достоинство и более ничего не задев. В санитарном поезде старший лейтенант капризничал, как маленький мальчик, изводя медицинский персонал, а потом на медкомиссии Вовка в ногах валялся, умоляя отправить его на фронт, где он обещал героически погибнуть за советскую Родину и товарища Сталина. Но медкомиссия была неумолима и беспощадна, Владимира Лапина комиссовали.

Шли дни, Красная армия двигалась к Берлину, горе в семье Забелиных притупилось. И вот долгожданная Победа. Председатель колхоза в честь победы и окончания посевной решил устроить для односельчан праздник. На площади у храма и сельсовета поставили столы, вытянув их в один длинный стол. На столы принесли кто что мог, май — голодный месяц: старые запасы на исходе, а новых ещё нет. Правление колхоза от себя купило бочку сельди и ящик водки.

Чинно пили за Победу, за возвращение мужиков, за новый, уже мирного времени, урожай. Потом — гармошка, частушки, танцы.

Ольга Забелина ушла пораньше, увела Мишу, а Поле сказала, чтобы осталась, малость развеялась. А что? Весело, гармошка играет, за Полей весь вечер увивался Юрка Балобанов. Юрка — инвалид, но, считай, целый, только кисти правой руки не хватает. На фронте у его ног упала немецкая граната. Юрка знал, что она долго не взрывается, целых восемь секунд. Схватил он гранату, чтобы выкинуть её назад, да, видно, немец, что кинул гранату, опытный попался: подождал пару секунд и лишь потом бросил. Успел Юрка только руку назад отвести, граната и взорвалась, оторвала ему кисть, чудом не убив, а только так, осколками посекла малость.

Юрка навязался проводить Полю.

— Зачем я тебе, Юр? Ты на три года меня младше, сын у меня. Тебе девок не хватает?

— Ты мне нравишься, Поля, — игриво сказал Юрка.

— Что там нравиться…

Но Юрий продолжил игривый разговор, и это как-то настораживало Полю. Соловьи вокруг надрывались, ночь тёплая, ласковая расслабляла.

Юрка неожиданно полез целоваться. Прижал культёй к себе, левой рукой стал шарить по груди, попытался залезть под юбку.

— Ты что, сдурел, Юрка? — оттолкнула его от себя Поля. — Что на тебя нашло?

— Сколько у тебя мужика не было?

— Сколько надо! У меня муж есть.

— Был.

— Нет, есть.

— Что ты ломаешься, Поля? Фронтовика уважить не хочешь, от тебя что, убудет?

Юрка опять полез к ней.

— Другую найди, Юрка, она тебя уважит, а я мужа жду. А ну пусти!

— А как не пущу?

— Отпусти! — в голосе Поли послышались нотки злости и отчаянья.

И тут Юрка получил сильный удар в морду. Парень отпустил Полю, упал, проехался по траве и врезался головой в плетень.

Юрка схватился за голову, вскочил на ноги, собираясь расправиться с обидчиком. Перед ним стоял, пьяно ухмыляясь, Вовка Лапин.

— А, гад, завидки берут? — взревел Юрка. — Сам не можешь и другим мешаешь?

Вовка молча ударил правой ногой между ног Юрки. Парень согнулся и повалился в траву.

— Ещё раз такое увижу, и ты не сможешь, — пригрозил Вовка, — пойдём, Поля, — сказал он и галантно предложил женщине правую руку, согнутую в локте.

Поля инстинктивно ухватилась за неё и позволила себя вести, на ходу оглянулась и посмотрела на катающегося от боли по траве Юрку.

— Ему ещё долго отходить, — сказал Лапин, — не будем мешать.

Какое-то время шли молча, потом Поля прервала молчание:

— Вот что ему надо было? Он считает меня такой доступной? Других баб, что ли, нет?

— Изголодались люди по ласке, — неопределённо сказал Лапин.

— А я здесь при чём? У меня муж есть.

— Вам же похоронка пришла.

— Ну и что? Пришла, а Миша жив. А ты бы, Володь, прекратил бы пить, — Поля перевела разговор на другую тему.

— А что мне делать?

— Взять себя в руки. Сломался ты, Володя, мужиком перестал быть.

— Я бриться перестал, тяжело быть мерином среди кобыл. Тебе легко говорить, Поля.

— Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я по ночам в подушку не реву?

— Так Юрка набивался тебе в этом помочь.

— Я что, гулящая, шалашовка какая-то? — глаза Поли горели гневом. — Одному позволишь, вскоре у избы очередь стоять будет. Это ты так обо мне думаешь?

— Нет, это я так, к слову пришлось.

— К слову пришлось? А ты сам? — Поля сощурила глаза. — Руки есть, ноги есть, голова тоже, а значит, можешь быть полезен стране. Ты же комсомолец. Почему на фронт после ранения не пошёл?

— Так комиссовали же меня.

— Так пошёл бы добровольцем. Раз отказали, два отказали, на третий бы взяли. Чем твоё ранение мешает бить фашистов? Теперь что ж — война кончилась, можно и пить, горе своё заливать.

— Ты что же, Поля, меня трусом считаешь?

— Нет, а только победил тебя фашист.

— Ну это мы ещё посмотрим. Ладно, пришли мы. Прощевайте, Пелагея Матвеевна.

— До свидания, Володя, и спасибо тебе.

Свекровь ещё не спала.

— Как погуляли? — спросила она сноху.

— Хорошо. Когда расходились, Юрка Балобанов провожать увязался, приставать начал.

— А ты?

— Мне зачем это надо? Стала отбиваться, Вовка Лапин помог, отбилась.

— Может быть, зря? Ты баба молодая…

— У меня муж есть, — оборвала Поля свекровь.

Ольга Петровна покосилась на красный угол. Из-под иконы Николая Угодника выглядывает белая полоска проклятого конверта.

— Господи, хоть бы сбылись твои слова, Полюшка. Мне тоже иногда кажется, что Мишенька жив.

— Жив он, вернётся, — уверенно сказала Поля.

В июне Вовка Лапин на конной косилке помог Забелиным с покосом. Скосили, заскирдовали. А в начале июля радостный Вовка бегал по селу, прощался. Оказывается, что он ещё в мае пошёл в военкомат и там потребовал направить его в армию. И вот повестка.

Забелины изготовляли кизяки в специальном устройстве, то есть перемешивали навоз с соломой, накладывали его в форму, прессовали и получали длинные кирпичики. Их складывали в пирамиду сохнуть, дни стояли жаркие, и Забелины надеялись, что кизяк основательно высохнет. В лесостепном краю с дровами худо, поэтому для топлива использовали всё, что можно: и сухие стебли подсолнуха, и, даже, шелуху от семечек. А кизяк — самое лучшее топливо, он горит жарче дров.

Лапин принялся помогать, хотя работа-то не тяжёлая, раньше её старики делали.

— Ну, и с кем война опять? — спросила Ольга Петровна.

— С Японией должно быть, — беспечно ответил Вовка. — Меня в морскую пехоту приписали. На Дальнем Востоке моря-то, а на Чёрном и Балтийском мы всех врагов побили.

— По радио не объявляли, что с Японией война-то будет.

— Объявят ещё, тёть Оль.

— Даже не знаю, что тебе и пожелать. Нехорошо самому смерть искать.

— А я и не ищу, а на войне уж как получится.

— Как же — не ищешь. Вернёшься — иди в монахи. Сейчас, говорят, монастыри открывают, у них безбрачие, будешь такой же, как и они.

— Такой же, да не такой, — вздохнул Вовка, — что я в монастыре делать буду?

— Монахи чего-то делают, Святым Духом сыт не будешь. Молиться будешь за нас грешных.

— Это верить надо, тёть Оль, чтобы молиться, а я не верю. Поль, можно тебя на минутку.

Они отошли в сторону.

— Ты мне нравилась когда-то, Поля, и сейчас нравишься, а ты всё на Мишку смотрела. Ты вспоминай меня хоть иногда. Ладно?

— Володь, возвращайся, — попросила Поля. — Многие же живут без семьи, без детей и ничего. Ты же нужен отцу, матери, брату, сёстрам…

Поля говорила и видела, что Вовка не слушает, он там далеко на неизвестном фронте ещё не начавшейся войны и мечтает о героической гибели.

— Возвращайся, Володя.

— Зачем? Так будешь помнить?

— Буду, но ты возвращайся. Ты тут нужен, любой.

— Ладно, прощай, Поля. Тётя Оля, пошёл я, ещё многих обежать надо, прощайте.

— Лучше до свидания, — сказала Ольга Петровна.

— Ладно, ладно, как получится.

В конце августа, вечером, Поля как раз шла со скотного двора, несла ведро с парным молоком. Она вошла в сени, а в это время с другой стороны сеней, с улицы открылась дверь и вошёл солдат в чужой форме. Поля поставила ведро с молоком и грозно спросила:

— Ты кто такой? Чего надо?

— Поля, это я.

— Мишка!

И Поля бросилась на шею мужу. А через минуту к ней присоединилась и Ольга Петровна. Маленький Миша прыгал вокруг взрослых, не понимая, что это за дядя и почему плачут мама и бабушка.

Переодетый в домашнее и умытый Михаил Забелин сидел в красном углу и ел перловую кашу на молоке с подсолнечным маслом.

— Бронебойка, — сказал он, имея в виду кашу, — как она всем надоела на фронте, а я ел и думал, не с наших ли краёв она, не через ваши ли руки она прошла? Да ещё с постным маслом, тоже ведь, может быть, наше масло.

— Может и наше, — согласилась Ольга Петровна, — ячмень-то злак неприхотливый, он хорошо родится, да и подсолнух тоже.

Михаил доел кашу, запил её молоком, свернул самокрутку из махорки, закурил и стал рассказывать.

— Это оно всё верно, под этим самым городом Остув Мазовецки бой был. Меня что-то толкнуло в спину, очнулся я только ночью. Тишина, звёзды в небе горят, голова гудит. Контузия. Встал я, а куда идти не знаю. Куда-то пошёл, а оказалось не туда.

— Как это не туда?

— А так. Пришёл на польский хутор, а там польские партизаны, да не те партизаны оказались. В Польше две партизанских армии — Людова, то есть народная, командование которой в Москве сидит, и Крайова, ею из Лондона командуют. Вот я в армию Крайова и попал. Против немцев они воевали, но и нас недолюбливали, «красными бандитами» нашу армию обзывали. Михай Забельский, командир отряда, решил идти на запад к англичанам и меня зачем-то потащил, может быть, имя и фамилия схожи, а так ведь и убить мог. Что ему? И пошли мы через всю Германию. Вот так я оказался у англичан. В армию нас приняли, форму дали. Даже повоевать пришлось с фрицами на стороне англичан. А как война кончалась, меня стали уговаривать не возвращаться в Россию, мол, зачем вам идти в опять в это колхозное рабство? А я говорю: «Да без колхозов мы войну не выиграли бы, солдат кормить надо, а то он стрелять не будет. И как я здесь останусь? У меня дома жена, сын, мать, другая родня. Как я без них?» Плюнул я, короче, и подался в Советскую зону оккупации. Рассказал всё честно, как в британскую армию попал. Наши проверяли меня, ясное дело. Оказывается, что в тот день, как меня контузило, наши отступили на пятнадцать километров. Это в сорок четвёртом году, где бы записать! Поэтому я, контуженный, и пошёл в другую сторону, сориентироваться-то правильно не смог. Все видели, что я лежу, присыпанный землёй, подумали, что мёртвый, а так как отступали, то тело забрать не смогли, вот вам похоронка и пришла. Ну, в общем, проверили, всё подтвердилось, документы мне восстановили и домой отпустили.

Поля слушала, смотрела на мужа, и глаза её лучились счастьем.  «С этой ночи обязательно понесу, — подумала, — если мальчик родиться, назову Вовкой, в честь Лапина».

А Владимир Лапин погиб и был похоронен на далёком острове Шумшу, самом северном острове Большой Курильской гряды.

20.10.2022 г.

Туристы спустились с платформы по ходу поезда и пошли вдоль путей по тропинке. Вскоре тропинка свернула направо в сосновый бор. Им предстояло дойти до реки Нерская и, пройдя вдоль неё, углубиться в лес по одной из тропинок до лесного озера, где их ждал ночлег.

Туристы бодро шли по глинистой дороге, видно, что здесь недавно прошёл дождь, земля ещё не просохла. Обувь, конечно, скользила, ну да здесь не горы, ничего страшного. Солнце в кронах сосен бежало впереди них. Не жарко.

— Интересно, — сказал один из туристов, — здесь кругом одни сосны, а станция называется «Подосинки».

— Строго говоря, это не станция, а остановочный пункт. В общем-то ничего удивительного. Названа она так по деревне, которая располагалась неподалёку. Только не здесь, а не доезжая Люберец. Там, может быть, и росли осины. Но в 1919 году её переименовали в «Ухтомскую». Назвали в честь революционера, расстрелянного в 1905 году в Люберцах царскими карателями. А в 1925 году остановочный пункт с романтическим названием 82-й километр переименовали зачем-то в прозаичные «Подосинки».

Говорившему было, наверное, около пятидесяти лет, он моложавый мужчина высокого роста с щегольской светло-русой бородкой, рюкзак нёс легко, шёл пружинистой походкой.

— Откуда вы это знаете?

— Книжки читал научные. И вообще по природе любознателен. Думаю, что нам друг к другу надо обращаться на «ты» и по имени. Всё-таки, мы в походе, а не в палате лордов.

— В палате лордов говорят на английском языке, — сказала его спутница, — а по-английски все к друг другу обращаются на «вы». Специфика языка.

— Это так, дорогая, но есть нюансы. Если обращаешься к человеку словом «мистер Джонсон», то это на «вы», а если просто «Джек», то это уже на «ты».

— Ты у меня такой умный.

Тон голоса у неё ласковый, но лицо осталось неподвижным, только краешки губ дёрнулись в подобии улыбки. Смотрелось это несколько странно, на что все, особенно женщины, обратили внимание.

Под рюкзаком много не поболтаешь. Это на первых шагах рюкзак лёгкий, а потом он с каждым шагом всё тяжелей и тяжелей, тем более с непривычки. Возраст у туристов от тридцати и выше, и моложавый мужчина был, скорее всего, самым старым.

Прошли два километра, до родника, там сделали первый привал. Через дорогу, на другой стороне, стояли как бы ворота: два жёлтых столба с двух сторон тропинки, соединённые вверху двумя тоже жёлтыми досками, а на досках написано красными буквами: «РОДНИК».

— Ну, правильно, — сказал моложавый мужчина, — что обозначили объект, а то мало ли, что люди могут подумать.

Тропинка шла вниз, и, там, в низинке, возвышался сруб, это и был родник, и до самых столбов к нему вилась очередь.

— Тут всегда по выходным много народа, — сообщил Валера.

— Вон, даже, свадьба подъехала, — указала кивком головы Галина.

Дорога с этого места из грунтовой превратилась в асфальтовую, и по бокам на обочине стояли автомобили, и среди них свадебный кортеж. Грохотала музыка, в лесу ставили пластиковые зелёные столы. Судя по всему, свадьба имела желание отметить это событие на лоне природы.

— А почему нет? — сказала одна из туристок. — Имеют право.

— Так романтично, — поддержала её другая.

Валера предложил отдохнуть полчасика, в надежде, что очередь к роднику рассосётся и из него удастся напиться.

— Говорят, что вода в роднике целебная, — сказал он, — пройти мимо, как-то неправильно.

У родника туристы перезнакомились друг с другом. Моложавого мужчину звали Леонидом Алексеевичем, но просил называть его просто Лёней. А его спутница, жена, судя по обручальным кольцам, носила тоже редкое, как и у мужа, имя. Её звали Лидией, но муж называл её Лидулей. К лицу её присмотрелись повнимательней. Лицо у неё было завораживающе-пугающее, как у куклы-зомби: красивое, но какое-то неживое, фарфоровое. Только молодые серые глаза живые на неживом лице.

Воды из родника удалось напиться. Целебная она или нет — неизвестно, но вкусная, это точно. Пора идти дальше.

Рюкзак у Леонида самодельный, каплевидный: сужающийся к низу. Он когда-то его сам сшил в юности. У Лидули за спиной обычный покупной современный рюкзак тёмно-синего цвета. И Леонид очень интересно надевал рюкзак, профессионально. Он правой рукой, ладонью вверх, взялся за лямку, которая от него слева, а левую руку подсунул под правую и взялся за другую лямку. Затем поднёс рюкзак к груди, вытянул руки вверх, одновременно с этим их разворачивая, и рюкзак сам соскользнул по рукам Леонида ему на спину. Лидуля повторила движения мужа. Причём видно, что манипуляция с рюкзаком для них привычная и обыденная. Валеру и Галю способ надевания заинтересовал, и они попросили Леонида научить их. Впрочем, этот способ понравился всей группе. Пришлось потратить десять минут на обучение.

По асфальтированной дороге не пошли, пошли параллельной тропинкой через бор. Сосны стояли, как столбы, под ними опавшая хвоя. Справа зелёный овраг с маленькой речушкой.

— Речка называется Лихотца, — сообщил Валера, — скоро шоссе, а за ним Нерская. Выходим на асфальт.

И действительно, если считать от родника, то прошли совсем немного, пересекли трассу и вышли к реке Нерская. Берег зелёными уступами спускался к воде. На противоположном крутом берегу медовые стволы сосен, увенчанные зелёными шапками крон, возвышались над кудрявым подлеском. Красота неописуемая.

— А утверждают, что в Подмосковье мест красивых нет. Вот же!

Вода в реке чистая, но коричневато-жёлтая.

— Это от торфа, — пояснил Валера, — пить её можно, вода вкусная.

— Фактически, это граница, — пояснил Леонид, — на той стороне реки начинается Мещёрский край. Он разделяется на Московскую, Владимирскую и Рязанскую Мещёру. Перед нами, понятное дело, Московская. Там в древности жило финское племя или народ мещера. Говорят, что мещёрский язык дожил до середины 19-го века в здешних торфяных болотах. А с этой стороны жило другое финское племя — меря. И пограничную реку между двумя племенами назвали Мерьская. Но в русском языке часто звуки «М» и «Н» меняются местами, так нурманы, ну, норманны, викинги, стали мурманами, а река Мерьская стала Нерской.

— Во как! — удивился Валера.

— Да, запомни, Валерий, следующую группу удивлять будешь. Нельзя же просто молча идти, надо как-то развлекать туристов.

Туристы долго шли вдоль берега реки, потом по тропинке свернули направо и через лес вышли опять к трассе, пересекли её и вошли в посёлок. И тут «рояль в кустах». Водитель грузовика любезно предложил за умеренную плату подбросить спальники и продукты туристов на плановую стоянку у лесного озера. Валера и Галя за водителя поручились. Туристы согласились, деньги были собраны, рюкзаки погружены, и, даже, двое из группы, парень и девушка, согласились сопроводить туристское добро до плановой стоянки на озере, презрев красоты долины реки Нерская.

Валера созвал мужчин двух групп и заговорщически спросил:

— А вечером у костра будем усугублять?

— Почему бы — нет? — ему ответили туристы.

— Здесь есть прекрасный, проверенный самогон. И дешёвый. Виски ему в подмётки не годится.

— А боевым подругам?

— Вина купим.

Затарились тремя литрами самогона и тремя бутылками сухого вина и тоже их отправили с грузовиком в лагерь у озера.

Рюкзаки заметно потеряли в весе, и туристы пошли веселей по направлению на юг к Нерской.

Было интересно наблюдать за Леонидом и Лидулей, они вели себя как парень с девушкой, а не как пара среднего, почти преклонного возраста. Они трогательно и нежно заботились друг о друге и понимали не то, что с полуслова, с полувзгляда. Лидуля капризничала, как маленькая девочка: то ей пить хотелось, и муж безропотно доставал из рюкзака бутылку с минеральной водой, то тропинка слишком скользкая, и требовала подать ей руку. А Леонид относился к капризам жены очень снисходительно, с полуулыбкой на устах.

Всё это возбуждало интерес, особенно у женской части группы.

— А у вас дети есть? — спросила одна из туристок.

— А как же, — ответил Леонид. — Два сыночка и лапочка дочка.

— Они отдыхают от нас два дня, — улыбнулась краями губ Лидуля.

Шли легко, вдыхая свежий воздух, настоянный на лесных ароматах. На берегу реки сделали перекус с горячим чаем. Готовили на двух кострах, у одного все всё равно бы не поместились.

К шести часам вечера пришли на стоянку у озера, где их ждали палатки, поставленные на деревянную опалубку. С удовольствием, кто хотел, окунулись в озеро. Потом занялись ужином, а после ужина — основное мероприятие: распитие спиртных напитков. Всё это сопровождалось шутками, конкурсами, песнями под гитару. Короче, Валера и Галя отрабатывали свой хлеб. А душой компании был Леонид.

— А чем ты занимаешься, Леонид? — полюбопытствовала одна из женщин. — Такое впечатление, что ты человек небедный. Вам бы с Лидой на Канарах отдыхать, а не у этого озера.

— Ну, почему? Во-первых, нам нравится. Правда, Лидуль?

— Правда, — согласилась Лида.

— А во-вторых, не такие уж и богатые. По профессии, я хирург, звёзд с неба не хватаю, но кое-какой капиталец есть.

— Мы в Антарктиде были, — похвасталась Лидуля.

— Это наше самое дорогостоящее путешествие. Нынешний год встречали где-то в районе пролива Дрейка, южнее Огненной Земли. Это самый юг Южной Америки.

— Ой, как интересно, расскажите.

И Леонид с Лидой рассказали и об Антарктиде, и об Исландии, где они наблюдали китов, и о Килиманджаро, куда они взбирались.

Наконец, утомлённая дневным переходом и сухим вином, женская часть группы удалилась спать, а у мужчин ещё было. Начались душевные разговоры под самогон о том, о сём. И кто-то спросил:

— Лёнь, а скажи честно: что ты в своей Лидуле нашёл? Я думаю, что ты не просто хирург. Такие путешествия типа Килиманджаро не всем по карману. Мог бы себе нормальную бабу найти, не капризную. Лицо какое-то у Лиды странное.

— А что лицо? Не красивое?

— Красивое, но как у куклы, или она сама такая неэмоциональная. Или, может быть, она в постели виртуоз? Акробатические номера выкидывает?

Леонид искренне рассмеялся.

— Да нет. Технику-то, кто угодно может освоить, плюс небольшое знание анатомии. В постели не это главное. Главное — эмоции, чувства. Когда есть взаимные чувства, поза большой роли не играет. И в постели взрыв эмоций, фейерверк чувств. А что касается капризов, то после такого стресса, что она перенесла, это неудивительно. Искажение психики, остаточное явление.

— А что с ней такое было? Расскажи, если не секрет.

— Секрет, врачебная тайна. Ладно, расскажу, похвастаюсь. Да, я не просто хирург. Базовая специальность: лицевая хирургия. А работаю я пластическим хирургом. Деньги водятся, ты прав. А как мой отец говорил: «Деньги есть — и девки любят, и с собою спать кладут». Женщины у меня были, но как-то душу не цепляли. А хотелось что-то такого, душевного. Мне сейчас 47 лет, а Лидуле — 37, а познакомились мы, когда ей было двадцать лет, а мне, соответственно, тридцать. Красивая была девка, если судить по фоткам.

— По фоткам?

— Ну да, так-то в живую я её не видел.

— Не видел? Это как?

— А так — не видел.

— Почему?

— А вот слушайте.

Лида смотрела в окно и улыбалась летнему солнышку. Экзамены в университете сдала, и всё у неё хорошо. Илью, который за ней так навязчиво ухаживал, она наконец-то отшила. Противный парень. Его ухаживания она с неохотой принимала. Наверное, зря, сразу надо было отшивать, не её это парень. А теперь у неё есть Ваня. Такой красивый, обходительный. Они обязательно поженятся. Лида улыбнулась своим мыслям. Зазвонил телефон, девушка вздрогнула от неожиданности.

— Алло.

— Привет, это я.

Лицо девушки помрачнело.

— Илюша, но зачем ты звонишь? Между нами всё кончено. У меня другой, и я тебе честно об этом сказала.

— Лид, давай встретимся, мне надо очень многое тебе сказать.

— Зачем?

— Ты меня разлюбила?

— Я тебя никогда и не любила.

— А зачем тогда со мной встречалась?

— Просто так, из жалости, ты такой навязчивый.

— Из жалости? Не верю. Давай встретимся. Последний раз.

— Последний раз?

— В последний раз. В парке на нашем месте через два часа. Придёшь?

Голос его просящий, жалобный. Лиде опять стало его жалко, она вздохнула.

— Ну, хорошо, приду, только я не понимаю: зачем?

— Я буду тебя очень ждать.

Лида увидела Илью в парке на скамейке под большим деревом. Рядом с ним стояла почему-то открытая сумка-портфель, которую он всегда носил через плечо. Он заметил её, улыбнулся какой-то странной виноватой улыбкой. Лида села рядом с ним, расправила платье на коленях.

— Что ты мне хотел сказать?

— Я люблю тебя.

— Это я уже слышала. Всё? Я тебе уже сказала: я тебя не люблю. Что-то ещё?

— Да, — Илья облизал пересохшие губы, — стань моей женой.

— Нет, — твёрдо ответила Лида.

— Это твоё последнее слово?

— Я тебе, Илюша, всё давно и честно сказала. У меня другой парень. Если он позовёт, то я за него пойду. А ты найдёшь себе другую девушку, не переживай.

— Не хочу другую, — упрямо ответил Илья.

— Время пройдёт, ты меня забудешь и найдёшь другую, может быть, даже лучше меня, красивее. Всё, я пошла, прощай, Илюша.

Лида встала, поправила сумку на левом плече и отвернулась от Ильи, намереваясь уйти. Лицо парня исказила жуткая страшная гримаса, он грубо схватил девушку за правое плечо, развернул. В руках у него была банка с кислотой. И со словами: «Да не доставайся ты тогда никому!» —выплеснул содержимое в лицо Лиды.

Девушка завизжала от дикой боли. Илья разбил банку об асфальт, толкнул Лиду в спину, она упала на траву. Парень плюнул в её сторону и спокойно пошёл прочь.

Лида каталась от боли по траве и страшно кричала. Собрались люди, вызвали скорую помощь.

Лида пришла в себя и открыла глаза только в больнице. Она лежала на койке, лицо перебинтовано, рядом стоял врач.

— Слава богу, глаза целы остались, рот и подбородок, — сказал он.

Потом пришли из полиции с расспросами кто и зачем. Лида отвечала, как во сне.

Потянулись больничные будни: снимали повязку с лица, мазали мазью и опять накладывали. У Лиды только одна мысль была: «Что с лицом?»

Ваня навестил её в больнице один раз. Сидел на краешке больничной койки, отводил глаза. Ушёл и больше не звонил, Лида сама звонила ему, но телефон у него всегда занят. Она попросила у соседки по палате телефон, набрала номер и услышала голос Вани. Лида помолчала в трубку и нажала «отбой», больше она ему не звонила.

Когда выписывали, Лида долго не могла решиться подойти к зеркалу. Наконец, решилась, подошла, посмотрела и вскрикнула от ужаса. Лицо красное, в коллоидных шрамах. Кислота сожгла лицо неравномерно, и Илья не сразу выплеснул содержимое банки, а плескал три раза: сначала на лоб, затем на щёки.

Дома у Лиды поселились тоска и отчаянье. Друзья и подруги разговаривали с ней односложно и отказывались приходить под разными предлогами.

Однажды Лида наглоталась снотворного и ещё каких-то таблеток, что были в доме. Хорошо, что отец пришёл вовремя, понял по пустым блистерам, что произошло, заставил дочь выпить литр воды и сунуть два пальца в рот. Вызвал скорую помощь.

— Ты что, девочка, решила встать на учёт в психоневрологический диспансер для полного счастья? — спросил молодой врач.

— А мне всё равно. Посмотрите на моё лицо.

— Что мне на него смотреть? Я и хуже видел.

Врач скорой помощи повернулся к отцу Лиды.

— Я пишу: ложный вызов. Приготовьте штраф. И вот телефон. Сарычев Леонид Алексеевич, мой однокурсник, молодой, но талантливый. Вернёт он тебе лицо, девочка.

И к отцу:

— Но боюсь, что это будет далеко не бесплатно.

— Всё продадим, — сказал отец Лиды, — лишь бы помог.

— Поможет, не сомневайтесь.

Леонид Алексеевич Сарычев вертел в руках фотографию смеющейся красивой двадцатилетней девушки и слушал её трагическую историю.

— И что с тем подонком?

— Суда ждёт, — ответил врачу отец Лиды.

— Пусть ждёт, а мы давайте займёмся осмотром, если вы не против.

— А сколько это будет стоить? — с беспокойством в голосе спросил отец Лиды, имея в виду операцию.

— Разберёмся, — сказал, Леонид Алексеевич, — давайте я сначала осмотрю пациентку.

Он долго осматривал Лиду, что-то помечая у себя в блокноте, потом долго смотрел в него, размышляя про себя, наконец, сказал:

— Что ж, Лидия, одному мне с этой задачей не справиться.

Всё семейство с тревогой посмотрело на врача, как бы спрашивая пояснений.

— Мне потребуется ваша помощь, Лида.

— Моя? — удивилась девушка

— Да, ваша. Где-то можно поправить лицо с помощью скальпеля, а где-то потребуется пересадка кожи. А это процесс долгий, нудный и чрезвычайно болезненный. И это не одна операция. И это не неделя, не месяц, и, даже, не год. От вас, Лида, потребуется терпение, терпение и ещё раз терпение.

— А моё лицо?

— А лицо ваше постепенно вернётся.

— Я буду терпеть, сколько потребуется, — твёрдо сказала девушка.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Леонид Алексеевич.

Лида лежала в отдельной палате. Так в клинике было принято. Всё-таки изменения на лице или на теле — дело интимное и посторонних не касается. Это у Лиды несчастье, а у остальных, в основном пациенток, капризы и излишки денег.

Лида, невзирая на предупреждения Леонида, надеялась, что проведёт она в больнице две недели, ну месяц, и жизнь её опять войдёт в привычную колею. Но проходили дни, недели, месяцы, а жизнь прежней не становилась. На занятия в университет она ходила в платке, закрывая лицо. Прежде всего Леонид восстановил ей лоб, который кислота прожгла почти до кости. На нём ни одной, даже мелкой морщинки, и, как поняла Лида, никогда и не будет, она потеряла способность его морщить.

Лёня как-то посмотрел в глубину серых глаз Лиды и утонул. Он стал заходить в палату к девушке и по делу, и без дела. Проводил там всё свободное время, скучал по ней, когда Лида выписывалась, и с нетерпением ждал её снова. Они болтали о чём угодно и друг друга прекрасно понимали, им было не скучно вдвоём.

У Леонида и Лиды сложились тёплые дружеские отношения. Настолько дружеские, что это нельзя было не заметить, и медсестра Ольга, которая работала с Леонидом сказала с хитрой улыбкой:

— Сеич, ты свою пациентку Лиду в театр бы пригласил бы что ли или в кино, а потом и замуж. Что-то ты, Сеич, какой-то нерешительный стал? Прям не узнать.

— Близких родственников лечить нельзя.

— Это почему? Я своему уколы ставлю.

— Оль, ты скажи ещё, что и градусник ставишь.

— Да, и горчичники, и даже, банки. А ещё давление мерю. Уж жене-то лицо постараешься сделать и в других местах, где надо поправить,  поправишь.

— В других местах Лиде поправлять ничего не надо.

— Ну, если тебя, Сеич, всё устраивает…

— Оль! Прекрати издеваться.

— А чего? — сделала притворно-удивлённое лицо медсестра. — Другие вон чего, и то не чего! А я чего?

— Я это от тебя уже слышал, — улыбнулся Леонид.

— Как я поняла, ты, в принципе, ничего против женитьбы на ней не имеешь?

— Не имею.

— А чего тогда теряешься?

— Не знаю.

Они с медсестрой были почти ровесники, Ольга на пять лет была старше Леонида, и называла она его почти по отчеству, переделав Алексеевич в фамильярное Сеич. Лёня не возражал.

— Пора переходить к решительным действиям, а то так девушка в девках и останется.

— Я ей лицо ещё не доделал.

— С лица воды не пить, — назидательно заметила медсестра, — доделаешь. Для жены-то уж постараешься: лицо как надо сделаешь.

Леонид Алексеевич вздохнул, ему настолько сильно нравилась Лида, что он робел перед ней, как мальчишка. Наглый и смелый с другими женщинами, с ней он так себя вести не мог, да и пациентка она его.

А Лида всё больше и больше убеждалась, что как прежде уже никогда не будет и её ждёт, в конечном итоге, одинокая старость.

В тот день Леонид не нашёл Лиду в палате, выскочил в коридор и в конце его увидел её за балконной дверью. Она сидела на корточках и пыталась пролезть сквозь балконную решётку, и у неё это почти получилось. Леонид подбежал, выдернул её, поднял.

— Ты что, сдурела? — он был вне себя от ярости. — Что это тебе взбрело в голову прыгать с шестого этажа, парашютистка хренова?

— Я больше не могу так! — кричала Лида, вырываясь из его объятий.

Леонид вдруг впился губами в её губы, девушка перестала вырываться, обмякла. Он отстранился от неё, посмотрел в глаза.

— Успокоилась?

— Да, — прошептала Лида еле слышно.

— Что ты не можешь? Я стараюсь, делаю ей лицо, а ты захотела мои усилия помножить на ноль? Осталось чуть-чуть доделать.

— Издеваешься?

— Нет. Так что случилось?

— Устала. Я в универе сижу одна, как будто я заразная. Я девушка, понимаешь? Мне с подружками хочется поболтать. А подруги от меня шарахаются. К тому же я понимаю, что все твои усилия напрасны: лицо получается неживое. Кто меня с таким лицом замуж возьмёт? А я замуж хочу, детей хочу. Вот ты бы взял такую?

— Взял бы, если бы пошла.

— Ты меня успокаиваешь?

— Почему? Ты пойдёшь за меня замуж?

Лида смотрела на него удивлёнными глазами.

— Молчишь? Вот видишь? Не всё так просто. Такой сложный случай, как у тебя, у меня впервые, но были случаи полегче, и выходили девушки потом замуж.

— Врёшь.

— Нет. Я люблю тебя, Лидуля. Любую люблю. А твоё лицо — это моя работа. Ты меня обижаешь, как профессионала. Чем тебе твоё лицо не нравится? Мне лично нравится. А над моим предложением подумай и соглашайся.

— Ну, подумайте сами, друзья мои, как я мог дело рук своих отдать кому-то? Смотрю я на лицо Лидули, и гордость меня разбирает. Классная работа! Таких случаев не так много по миру. Я кандидатскую по этому случаю защитил. Совершенно нормальное лицо, шрамов не видно. С мимикой хуже. Не всё удалось восстановить, поэтому так странно и смотрится, но сделал всё, что было в моих силах.

Леонид палкой поправил уголья в костре.

— Знаете про Пигмалиона и Галатею? Пока Пигмалион из мрамора высекал свою Галатею, влюбился в неё. Я его понимаю. И со мной такая же история произошла. Только Пигмалион влюбился в камень, а потом просил богов, чтобы её превратили в женщину, а я влюбился во вполне живого человека, и просить ничего не надо было, кроме как её согласия. Она оказалась хорошей женой и прекрасной матерью. А лицо — что? С лица воды не пить. А хорошая, любящая и умная жена — это настоящее сокровище. С ней можно поделиться своими проблемами, а проблем у меня масса. Пациенты у меня в основном женщины, а Лидуля моя — психолог, её советы бывают очень даже полезны. Работа у неё тоже напряжённая, и на отдыхе она изображает маленькую капризную девочку. Сбрасывает, так сказать, груз напряжения. Капризничать она стала, когда ко мне попала, а может, и раньше. Больные люди всегда капризничают, невзирая на пол и возраст. А так она права: ну, кто бы её замуж взял? Вероятность очень маленькая. Это объяснять кому-то: как, что, чего. Да и кожу на её лицо я где брал? Поэтому купальник для неё не самая лучшая одежда. А меня лично в ней всё устраивает, и лучшей жены мне не надо. Мы, люди, так устроены, что любим не за то добро, что нам сделали, а за то, что мы сделали. Самоутверждение и самоуважение за дело рук своих.

— Значит, завтра на озеро купаться не пойдёте? — спросил Валера.

— Нет.

— Тогда с вас приготовление обеда.

— Не вопрос.

— Хорошо. Давайте спать, — предложил Валера. — Завтра после обеда — семь километров под рюкзаком к моей малой родине. «Вот моя деревня, вот мой дом родной». Часа за три дойдём, — и пропел фальшиво: «Коноё, коноё, Конобеево моё».

22.02.2024 г. 

Николай Петрович сильно не расстроился. Он был искренне уверен, что с его-то золотыми руками и светлой головой работа найдётся. Но не тут-то было. Сказался предпенсионный возраст. У этого возраста то преимущество, что на транспорт не надо тратиться, когда ездишь на многочисленные собеседования. На этом преимущества заканчивались. И деньги тоже. А до пенсии ещё долгих три года, а жить как-то надо. Николай Иванович с макарон и покупных пельменей плавно перешёл на «Доширак» и, наконец, докатился до бомж-пакетов. Дети — сын и дочь — были в шоке. Николай Иванович жил один в однокомнатной квартире, дети жили отдельно, но навещали отца довольно часто.

Учуяв химический запах быстрорастворимой лапши на отцовской кухне, дочь Ольга всплеснула руками:

— Папа, ты докатился до этого?

— Так у меня не миллионы под подушкой, дочка.

— А денег попросить не судьба? — упрекнул сын Пётр.

— Когда я у кого просил? Я привык сам зарабатывать на жизнь, — гордо ответил Николай Петрович.

— Каким образом, папа? — настаивал сын.

— Я что-нибудь придумаю.

— Давай ты просто у нас будешь жить. Хочешь у меня, а хочешь у Оли.

— Где я у вас буду жить? В прихожей на коврике?

— Почему? В комнате у внуков.

— Нет, нет, я уже старею, мне и полежать в тишине на диване охота. И комп у меня тут. Нет. Всё, дети, разговор окончен, я справлюсь.

Брат с сестрой переглянулись.

— Ну и упрямый ты, папа, — сказала Оля.

— Пап, —  сказал Петя, — вот двадцать тысяч, кладу в сервант. Не придумаешь ничего — живи на них. Кончатся — ещё добавлю.

— Придумаю, — упрямо повторил Николай Петрович.

— Интересно — что? Ближайшие фирмы ты уже объездил. Не берут. Ты думаешь, что на дальних возьмут?

— Москва большая.

— Но работы для предпенсионеров нет.

— Да, — согласился Николай Петрович, — пенсию ещё не дают, а бабы уже не дают.

— Ну, папка! — возмутилась дочь.

— А что? Я же ещё живой.

— Тебе надо как-то самому зарабатывать деньги, отец, — сказал Пётр.

— Как? Просить милостыню?

— Ну, почти…

— Никогда Николай Баринов не протягивал руки!

— Я не про это. Дать объявление в интернете, что ты можешь починить всё. Твой же бывший работодатель тебе первый и позвонит.

— Хорошая идея, сынок.

***

Идея-то хорошая, жаль только, что пришла в голову не только одному сыну Николая Петровича.

— До чего же работящий у нас народ, — ворчал на конкурентов Николай Петрович.

Ему повезло, его вызвали пару раз, а потом сообщение ушло куда-то вниз, и оказалось, что за бесплатное объявление надо платить, если желаешь, чтобы оно размещалось на первой странице, его видели и, соответственно, звонили. Николай Петрович поворчал, вздохнул и заплатил. Ему почти сразу пришёл заказ, да ещё и на соседнюю улицу.

Как всегда, в костюме-тройке, при галстуке, в руке чемоданчик с инструментом, Николай Петрович позвонил в дверь заказчицы. Дверь открылась. В коридорчике стояла моложавая женщина шестидесяти лет в изящном дорогом деловом костюме, чёрные волосы без признаков седины спускались густыми волнами до плеч.

— Я по объявлению, — солидно произнёс Николай Петрович.

— Менять унитаз? — уточнила женщина, удивлённая внешним видом сантехника.

— Да.

— Проходите.

Женщина отступила назад, Николай Петрович вошёл, закрыл за собой входную дверь, на ноги надел синие бахилы, поднял голову и удивлённо воскликнул:

— Лилька! Бик!

Женщина надела очки, пригляделась и тоже радостно:

— Колька Баринов! Ну, конечно. Кто ещё придёт чинить сантехнику при полном параде? Когда ты галстук надел? В пятнадцать лет?

— В четырнадцать, как только снял пионерский. Лилька! Ты же в Израиль уехала?

— Какой Израиль, Коль, нас и здесь хорошо кормят, — улыбалась Лиля.

— Ты же писала…

— Не я писала, Коля, — оборвала его Лиля. — Как ты будешь унитаз менять в таком виде?

— Я переоденусь, с вашего позволения.

— Да пожалуйста. Ты сколько будешь возиться?

Николай Петрович пожал плечами:

— По-хорошему, полчаса, а так и час может быть, и два. Как пойдёт.

— Коленька, я отлучусь, максимум на час. Я хотела соседку попросить приглядеть за сантехником, теперь такая необходимость отпала. И ты будешь спокойно работать. Ты меня дождись. Дождёшься?

— Дождусь.

С унитазом Николай Петрович возился дольше, чем рассчитывал, — минут сорок. Всё за собой убрал, сел на кухне ждать хозяйку.

В мойке гора посуды, кран подтекает. Посуду перемыл, в кране поменял прокладку. И опять уселся ждать хозяйку.

Интересно получается — в юности они с Лилей жили на соседних улицах, ходили в одну школу, а потом даже в один выпускной класс. Вот тогда и завертелась у них бешенная любовь. И не только у них. Димка Дроздов с Иркой Медведевой, их одноклассники, поженились и до сих пор живут, счастливы, наверное, не жалуются. А у них с Лилей первая любовь переросла в первую разлуку. И вот много лет спустя, на другом конце Москвы, они с Лилей опять живут на соседних улицах. Надо ли входить в эту реку ещё раз? Жизнь-то, можно сказать, прошла.

Лилия вернулась радостная, вся сияет.

— Не скучал без меня, Коленька? Смотрю, посуду помыл и кран починил.

— Я ещё и лампочки могу вкручивать. Что за еврейская привычка оставлять мытьё посуды на потом?

— Что поделаешь, национальная особенность, — улыбнулась Лилия, — но, вообще-то, вот посудомоечная машина, я специально коплю как можно больше посуды, чтобы воду поменьше тратить.

— Вот, блин, а я и не заметил.

Николай Петрович слегка огорчился. Лиля улыбнулась и предложила:

— Давай я тебя чаем напою.

Она включила электрочайник, поставила на стол чашки, печенье, конфеты.

— Спиртного нет, уж извини.

— Да мне и не надо. Значит, в Израиль не уехала. А что писала мне в армию?

— Это не я писала. А мне пришло письмо, что ты в армии женился?

— Да ты что?

— Да. А ты не женился?

— Нет. Я женился через пять лет после армии. Я приходил к тебе, как дембельнулся, но в твоей квартире другие люди были.

— Мы переехали. Скучал?

— Скучал. Как ту песню слышал: «А я в пруду для Лилии…», тебя вспоминал.

— А помнишь, как ты клумбу с цветами для меня оборвал? Мы ещё от милиции убегали. Правда, тогда цветы были не лилии…

— Тюльпаны. Помню. На девятое мая это было.

— А люльку у строителей угнал, когда ко мне свататься приходил?

— Да ну. Вы с мамой смеялись как сумасшедшие, весь торжественный момент испортили. Я подумал, что так будет романтичнее: на седьмой этаж в строительной люльке.

Лилия звонко смеялась, глаза её блестели, она даже помолодела.

— Ну, Коленька… Ты такой торжественный при галстуке с цветами появляешься в окне седьмого этажа, лето — окно открыто. А там внизу рабочие тебя матом поливают.

— Издержки момента.

— Папа не оценил этого русского ухарства.

— Это он написал мне в армию, что вы в Израиль уехали?

— Нет, не он, но инициатива его.

— А почему?

— Он считал, что еврейский мальчик или девочка должны связывать себя брачными узами только со своими. А если кто женится или выйдет замуж за гоя, то для своей общины они считаются умершими. Над такими даже проводили погребальный обряд.

— Да чушь. Сколько таких пар! Возьмём, к примеру, советское правительство, особенно сразу после революции.

— Папа придерживался таких взглядов. Что я могла поделать?

— Ты была счастлива?

— С Поляковым мы хорошо жили.

— За русского всё-таки замуж вышла, — упрекнул её Николай Петрович.

— Эта фамилия чаще у евреев встречается, чем у русских.

— Ну, хорошо, только я не про это спрашиваю. Где он, кстати, сейчас?

— На кладбище. Три года назад умер.

— Моя Валя два года как умерла. Так ты была счастлива с ним?

— А ты со своей Валей? — спросила Лиля.

— Еврейская манера отвечать вопросом на вопрос. Мы с ней хорошо жили, — улыбнулся Николай Иванович.

— До пенсии тебе сколько?

— Три года.

— С детьми живёшь?

— Нет, у меня однокомнатная квартира, а у сына с дочкой своя жилплощадь. А у тебя?

— Так же. Только у меня два сына. Юридическая фирма братьев Поляковых, может быть, слышал?

— Нет. У вас династия? У тебя отец с матерью юристы вроде как были?

— Да и у меня была нотариальная контора, а у мужа адвокатская.

— А я инженер-конструктор. Но стране больше были нужны юристы, чем инженеры.

— Что же поделаешь, Коленька, не мы время выбираем. Ты не бедствовал?

— Бывало, временами, что и бедствовал, но в целом грех жаловаться: детей вырастил, в детстве ни в чём они не нуждались.

— Вот и хорошо. Оставайся у меня, Коленька, я не хочу тебя никуда отпускать. Не хочу тебя больше терять. Будем вместе век доживать. Будем сидеть на лавочке, молодость вспоминать.

— Давно уж нет лавочек у подъездов.

— Неважно. У меня на даче есть. Лет десять мы с тобой протянем?

— Протянуть можем и двадцать, и даже тридцать, только вот жизнь-то прошла, и воспоминания с годами не прибавятся.

— Не хочешь оставаться?

Лилия заглянула ему в глаза. Николай Петрович вздохнул и отвёл взгляд.

— Вот если бы твой папа не встал между нами, как ты думаешь: мы бы с тобой ужились?

— Ужились, — уверенно сказала Лилия, — мне с тобой было легко и просто. И очень весело.

Она грустно улыбнулась. Николай Петрович встал из-за стола, Лилия тоже поднялась. Она прижалась к нему.

— Как у тебя сердце бьётся.

— Давно не обнимался с любимой женщиной.

Лиля улыбалась.

— С деньгами у меня сейчас не очень, — признался Николай Петрович, — а до пенсии ещё дожить надо.

— Доживём. Тем более, что ты лампочки умеешь вкручивать.

— Я много чего умею, только вот жить за твой счёт не могу.

— И не надо, работай. С работой я тебе помогу, обеспечу. А я тебя ждать с работы буду, обеды, ужины готовить. Форшмак на завтрак. Тебе когда-то нравился.

— Нравился, — согласился Николай Петрович.

— А сейчас?

— С тех пор не ел.

— Ну вот. Хочется просто быть женщиной, женой. Хоть под конец жизни быть счастливой с любимым человеком. Оставайся, Коленька. Не пропадай больше, не надо.

29.02.2024 г.

Как к этому относиться, Пётр не знал, в гадания он не очень верил. В детстве он читал книжку про Древнюю Грецию, где мессенцы воевали со спартанцами. И было там грозное предсказание, что, когда трагос напьётся из Неда, Мессению боги больше не защищают. У греков «трагос» — это козёл, и всех коз отгоняли от реки, но у мессенцев, как оказалось, так называют ещё и какой-то куст. И вот он коснулся своими ветками воды реки Нед, как бы напился, и мессенцы проиграли войну Спарте.

Вот и верь в предсказания, и думай: какой это цветок и цветок ли это? Пётр решил не забивать ерундой голову, не заморачиваться.

Годы шли, предсказание забылось. Минуло семь лет, и сестра вышла замуж. На свадьбе счастливая Наташка прошептала на ухо брату:

— Всё так и произошло, как гадалка предсказала. И у тебя всё исполнится, братик.

Прошёл почти год. Пётр на своём автомобиле ехал в офис. До начала работы ещё полчаса, но шеф любил, чтобы сотрудники появлялись на своих рабочих местах минимум на пять минут раньше. И тут вспомнилось неожиданно это дурацкое предсказание. И на весну не свалишь: уже начало лета. А с другой стороны, жениться пора, двадцать пять лет будет, пора подумать о наследнике, хотя наследовать в общем-то пока нечего.

И вот на светофоре у «зебры» он увидел её. Она не шла через улицу, она плыла, как бригантина по глади моря, а в руках у неё цветок в пробирке, большой, почти белый — что-то бледно-розовое мелькало, только Пётр не понял, что. У него заколотилось сердце в предчувствии любви. Фигура у девушки красивая, лицо, вроде как, тоже, иссиня-чёрные волосы волнами спадают на плечи. Срочно надо догнать и познакомиться.

Пока дождался зелёного света, пока припарковался, пока перешёл на другую сторону, девушка успела далеко уйти, хорошо ещё, что Пётр успел заметить, в какую сторону. Он бежал, лавируя, по тротуару сквозь толпу прохожих, вертел головой и пытался никого не задеть. Вдали мелькнул предмет его вожделения, и Пётр ускорил бег. И наткнулся на препятствие.

— Ой, ой, ой, — заголосило с тротуара препятствие, и Пётр увидел лежащую девушку у своих ног. Она во всём белом: белая блузка, белая гофрированная юбка ниже колен. Лицо её закрывали белые с желтизной кудрявые волосы, а из сумки вылетели какие-то книжки и тетрадки.

— Ты охренел? — грубо, не по-девичьи, спросила она.

— Прости, засмотрелся.

Они как-то сразу перешли на «ты».

— Тебе помочь? — предложил Пётр.

— Обойдусь.

Она попыталась подняться, а Пётр собрал её книжки и тетрадки.

— Ой, нога, нога, нога, — запричитала девушка, сморщившись от боли.

Пётр поддержал её за локоток.

— На ногу не наступить. Как же я пойду? У меня экзамен, а я такая грязная.

— Не такая уж и грязная.

— Ты куда бежал?

— Туда, — Пётр кивнул головой по направлению.

— Вот и беги.

— Как я тебя брошу? Поехали в травмпункт, у меня тут машина недалеко.

— А экзамен?

— Экзамен не пять минут идёт, успеешь, если всё в порядке. Я тебя домой отвезу, переоденешься.

Девушка вздохнула.

— Ну, поехали.

В травмпункте просидели недолго — полчаса. Пётр лично завёл девушку в кабинет врача. Пока ждал — задумался. Ну, как так? Упустил «белый цветок», своё счастье. А с другой стороны, эта студентка ему очень понравилась и сама она вся белая, правда, не цветок. А ну его, это гадание. И если она будет не против … Тут его толкнула в бок бабка, сидевшая рядом.

— Вон твоя вышла.

— Какая моя? Ах, да.

Из кабинета вышла его «жертва», Петя полетел к ней.

— Ну?

— Вывих, вправили, но нужен покой хотя бы полчаса.

— Будет. Куда прикажешь отвезти?

— Домой, надо переодеться.

Они вышли из травмпункта, сели в машину. Девушка расправила юбку и с сожалением сказала:

— Столько труда и всё напрасно.

— Не понял.

Девушка молча отвернула подол. По низу аккуратно пришиты бумажки — шпаргалки.

— Ну, извини, так получилось. К тому же, если ты их писала, то в голове чего-то да осталось. Ты вообще на лекции ходила?

— Ходила.

— Тогда чего боишься, значит, чего-то знаешь. У нас препод был по ТММ — это теория машин и механизмов, или по-другому «тут моя могила», так он разрешал пользоваться на экзаменах чем угодно. ТММ — такой предмет, что если ты его не знаешь, не понял, то ничего не поможет. Даже стишок такой ходил.

И Пётр продекламировал:

ТММ — какая сила!

Наука это из наук.

Но сколько стоит она мук?

И Тут Моя Могила.

— Не Пушкин, — с сарказмом произнесла девушка.

— Ясень пень, даже не Некрасов, а какой-то бедный студент маялся, но сопромат, кстати, оказался гораздо хуже. А теперь он меня кормит. Кто бы мог подумать? Никогда не знаешь: где найдёшь, а где потеряешь.

— Ты мне зубы не заговаривай. Куда шпаргалки спрятать?

— Да мало ли мест? За пояс, например.

— А провалятся?

— Надо сделать так, чтобы не провалились.

— Ты кем работаешь, такой умный?

— Инженером-конструктором.

— Понятно. И что на работе? Ждут?

— Отпросился. Отнеслись с пониманием. Меня ценят.

— И давно?

— Второй год.

Девушка улыбнулась.

— Солидно. А машина? Подарили? Предки?

— Почти. Автокредит. Я хорошо зарабатываю, могу себе позволить.

— О! И куда ты так торопыжился?

— Нет такого слова.

— Ты споришь с будущим филологом.

— Всё равно: нет такого слова.

Девушка продолжала улыбаться.

— Так куда же ты так торопился?

— Не куда, а за кем. За девушкой, за кем я ещё мог бежать?

— Красивая?

— Лица толком не разглядел. Но фигура, но походка! Она не шла, она плыла, как бригантина. А какие обводы у неё! Закачаешься.

— Какие воды?

— Обводы, в смысле формы, как у корабля. Красивые.

— А.

— А в руках у неё белая, ну, почти белая орхидея.

— И причём здесь орхидея?

— Вот как раз в ней всё и дело.

— Заинтриговал. Расскажи.

— Вообще-то нельзя, предсказание не сбудется. Хотя всё равно уже не сбылось. И гадания эти — бабьи сказки, чепуха. Короче семь с небольшим лет назад затащила меня сестра к одной гадалке, что называется за компанию. Что она Наташке нагадала не знаю, но в прошлом году на свадьбе сестра мне сказала, что всё, что гадалка нагадала, всё сбылось. Мне гадалка нагадала, что моё счастье по жизни будет связано с большим белым цветком и мне надо обязательно его догнать, как только я его увижу. Вот я и увидел девушку с орхидеей. В мозгу что-то щёлкнуло и погнался за ней. Цветок не совсем белый вроде как, есть розовое. Не догнал. Всё равно не сбылось. А, может, оно и к лучшему?

И Пётр со значением посмотрел на свою спутницу.

— Согласна, — кивнула девушка и грустно добавила: — Вот так иногда встретишь кого, и с первого взгляда, с первого момента знаешь — ты хочешь прожить без него всю свою жизнь.

— Это намёк?

— Нет, это жизнь, — тряхнула она белыми кудрями

Пётр помолчал, а потом спросил:

— А как тебя зовут? Мне кажется, что пора познакомиться. Я — Пётр.

Девушка посмотрела на него с интересом, улыбаясь краями губ.

— Пора, — согласилась она с парнем, помолчала и продолжила, — Петя, ты, главное, не расстраивайся и будь на позитиве. В конце концов ты же сам говоришь, что все эти гадания — бабьи сказки и ты им не веришь. Ведь так?

— Так, только я не пойму: к чему ты клонишь?

— Да ни к чему. Меня зовут Лилия. Это такой белый цветок. На гербе королевства Франции — три лилии. Ты читал книжку «Не гоже лилиям прясть»? Нет? Я тоже нет.

— Ты француженка?

— Нет, но папа захотел назвать дочку как-то оригинально.

— Ему удалось.

— Он старался. Я надеюсь, что я тебе не понравилась, тебе же орхидея понравилась?

— Зря надеешься. Какая ещё орхидея? Получается-то, что я догнал-таки белый цветок.

— Это тебе решать.

— Не только. Последнее слово за девушкой. Буду откровенным: ты мне понравилась. Предлагаю отметить успешную сдачу экзамена сегодня вечером в кафе, я знаю одно хорошее.

— А если я не сдам? — улыбнулась Лилия.

— Тем более надо идти. Можно сначала зайти в ЗАГС, а потом в кафе.

— Какой ты быстрый, Петя.

— А что тянуть? Всё равно — судьба.

Лиля засмеялась.

— Хорошо, я подумаю, но сначала домой, потом в универ, у меня экзамены.

— Я помню, поехали, говори адрес.

22.04.2025 г.